red fucking lips

       Чон младший лежит на мятой простыне, вырисовывает указательным пальцем слова, всплывшие из пыльных уголков памяти, что так давно не тревожили его. Он горько улыбается, глядит вверх, а на глаза кристальные капли наворачиваются; «негоже парню плакать», — произносится в голове отцовский голос. Всё былое детство перед глазами проносится, воспоминания так и мелькают беспрерывно. А ему противно от них, разогнать их в самое дно опять хочется, да ни черта не получается. Он зубы белёсые скалит, резко с кровати подымается, подходит к стене и ударяет от неистовой злобы, да так, что та пошатывается. По бледной щеке слеза скатывается, а от этого ещё противней становится. Он уже не маленький мальчик, что верит в сказки и чудеса. Он уже мужчина, чья душа повидала немалое.        Вдох-выдох, а дыхание всё такое же прерывистое. Он всё думает: как же угораздило самое прошлое из низин достать? Усмехается сам себе, головой в разные стороны мотает, а кулак до побеления костяшек сжимает. Разворот, и его спина прижатой к стене оказывается. Он медленно скатывается, кажется, на самое дно. «Ещё чуть-чуть, подожди немного», — шепчут уста немые слова; а панические атаки не ждут, они уже подкрадываются к шершавой коже. Он встаёт, подходит к тумбе, где покоятся все его таблетки, берёт пару из них и глотает быстро, не запивает. Рот ладонью широкой прикрывает, стеклянными глазами в пол смотрит.        Я проебался.

***

       Паренёк, чьи волосы были цвета угля, стоит на огромном балкончике и выкуривает последнюю сигарету. Губы вымазаны красной помадой, глаза подчёркнуты черными стрелками — всё как всегда. Его лицо не выражает никаких эмоций, но в душе даже не ураганы — целые штормы. Лёгким движением руки он выкидывает окурок, а сам разворачивается и походкой от бедра заходит обратно в помещение. Оно безусловно прекрасное: высокие потолки, золотые люстры, мебель, что сделана из фарфора. Он натягивает улыбку, машет неизвестным людям, иногда кланяется. Видит нужный силуэт и быстро подходит, целует в щёку, а после говорит что-то шёпотом.        А блядины с алыми губами спрос имеют.        Огромные двери раскрываются, а в помещение десять человек вваливаются. Их лица скрыты за плотными масками, что выдаёт их преступную натуру. Они входят в помещение медленно, поднимают оружие ближе к груди, на людей вокруг внимания не обращают. Одна лишь пара глаз ищет чей-то другой взгляд среди толпы. Когда находит, то губы победно улыбаются сквозь пластиковый материал. Зрачки у Юнги сужаются, а губы в тонкую полосу сжимаются. Тот, что стоит впереди, уже движется прямиком к нему; присутствующие по боками расходятся, дорогу предоставляют. — Ну здравствуй, милый, — говорит хриплый голос из-под маски.        Ответа не последовало: по всему помещению раздались выстрелы и истошные крики. Юнги бежать не собирается, ведь знает, что если попытается, вероятнее всего, — умрёт. Стоит, не двигаясь, опустошёнными глазами на впереди стоящего смотрит. — Пошли со мной, не бойся. Тебя никто не тронет, солнце, — вытягивает руку, а Юнги соглашается.        Они идут, наступая на лужи крови, держась крепко за руки. Он движением свободной ладони показывает знак, после чего все действия его напарников вмиг прекращаются. Его люди покорно двигаются за ним, оставляя произошедшее за крепкими спинами. Им плевать на последствия — они не такие люди. Оставшиеся с неимоверным страхом смотрят им вслед: кто-то плачет, кто-то трясётся, кто-то уже и вовсе мёртв.        А любителям блядей всегда будет похуй.        Они выходят наружу, садятся в автомобили и уезжают отсюда куда подальше. «Малыш, теперь ничего не бойся», — говорят чонгуковские губы, а Юнги даже не слышит. Крики людей эхом раздаются в его ушах, а перед глазами всплески крови и силуэт Чона, что так приторно улыбается через плотную маску. Мин знает, что всё было именно так.