red fucking lips

       Пистолет приставлен к глотке, а в руке «Песни Мальдорора»*, запачканная кровью. Мальчик плачет; прозрачные кристаллы из глаз сыпятся, будто смертоносный град. Его слёзы для существа иного — радость, не более. Рука его к невинному лицу тянется, ухватить когтями острыми пытается. А мальчишка плоть его растерзать хочет, да пойти против дьявола не каждому духа хватит.        Самоубийством жизнь покончить или дьяволу продаться?        Он другой рукой запретный плод протягивает; яблоко, что алой кровью залито, на губах сладостной истомой разливается. Жидкость алая по белёсому лицу стекает, подобно едкому веществу, что плоть разъедает. — Ты же будешь принадлежать мне, Чонгук?

***

       Дыхание сбито. Чонгук проснуться до сих пор не может: ярко-красные глаза из тьмы смотрят. Он понимает, что совершил грех, но неужто плата такова? В комнату Юнги заходит. Сонный, по-детски невинный, наверно, впервые. На край постели помятой садится, будить спящего собирается. Руку отдёргивает, когда уста чужие латинские слова тихим голосом произносят. — Чонгук? Ты слышишь меня? — ему сейчас страшно. Безумно. Он трясёт его, шепча тихое «проснись, прошу» тому на ухо.        Чон резко поднимается, будто его пытали пару минут назад там, во сне. Пот ручьями с него сходит, а он его широкой ладонью вытирает. Стеклянный взор на Юнги обращает, улыбаясь уголками губ, будто ничего ранее не было в помине. Тот же смотрит на него с полнейшим недоумением и беспокойством за его самочувствие. Может он не отошёл от вчерашней перестрелки? Или кошмар приснился? Бог знает, а Мин, увы, нет. — Юнги, слышишь? — Да, конечно, — говорит он, послав все свои мысли куда подальше. — Мне снился такой ужасный сон, представляешь? — тихо начинает Чон. — Мне снилось, будто за мной сам дьявол пожаловал. Нет, ну скажи же, что это бред? — его руки дрожат, а голос подрагивать начинает. — Он хотел сделать так, чтобы я ему принадлежал. Всё обрывисто, нескладно. Ещё там было яблоко цветом твоих губ, тех, что алой помадой обычно накрашены. И пистолет у моей глотки. А ещё книга какая-то в руках. Я такую не знаю даже, понимаешь? — Юнги смотрит на него и понимает, что тот скоро сорвётся. — Что за книга? — Не знаю. Нет, знаю, но я не запомнил названия. Я не верю в этих существ, понимаешь? Ни в Бога, ни в Сатану. А они приходят за мной каждые полгода. Может я болен чем-то или эта жизнь, что присуща мне, хочет, чтобы я счёты с ней свёл? — он вскакивает с кровати и подходит к висящему зеркалу. — Быть может, я — сам дьявол? Меня так часто называют. — Успокойся, прошу. — Ах, милый мой, если бы я мог. Знал бы ты, что не всё в нашей жизни столь просто. Даже обыкновенное успокоение сейчас на вес золота, — кулак крепче сжимает и зеркало разбивает. — Милый, милый мой Юнги.. Как же я часто задавался вопросом: что легче измерить — бездну влажных недр океана или глубины человеческой души?

***

       Маленькому мальчику нравилось преклонять колена на холодном мраморе и наблюдать за тем, как священник в тяжёлом, расшитом узорами облачении медленно отодвигает белой рукой завесу с дарохранительницы или поднимает к небу инкрустированную драгоценными камнями дароносицу.        Ему нравился и тот момент, когда священник в фиолетовом одеянии, символизирующем Страсти Господни, преломляет гостию над чашей причастия и бьёт себя в грудь, каясь в грехах.        Но маленькому мальчику показалось это крайне пресным, когда пред ним появилось что-то иное в алом облачении, усыпанном красными камнями. И детские глазёнки засверкали подобно прекрасным золотым цветам.