Из ада не возвращаются

Донхэ просыпается ближе к трем часам ночи, и его память абсолютно цела. Темнота. Тошнота. Голова раскалывается, и в висках раздражающе пульсирует глухая боль. Слабость. Тело неприятно саднит, кожу щиплет. Кажется, на бедрах горит несколько неглубоких царапин, на пояснице - темный синяк. Донхэ резко втягивает носом воздух, медленно моргает, трет переносицу, надавливает на глазные яблоки и проводит ладонью по волосам. Веревок нет, его руки уже свободны, а камера отключена - красная точка теряется в волнах мрака, и значит, встреча официально завершена. Донхэ приподнимается на локте и, сощурившись, оглядывается по сторонам. Хичоль дремлет, раскинувшись в кресле. Из-под двери ванной комнаты узкой полоской просачивается желтый свет, прокрадывается шум воды. Должно быть, Шивон или Кюхён. Или они оба, Донхэ не собирается ждать, пока они выйдут, ему нужно сматываться прямо сейчас. Он поспешно поднимается с ненавистной постели, неуклюже пошатнувшись, оборачивается и видит Хёкдже. До этого момента он старался на него не смотреть, делать вид, что его уже нет, а может, никогда и не было, в этой комнате. Но Хёкдже здесь. Боль с новой силой проворачивается тупым зазубренным лезвием в животе Донхэ. Почему именно Хёкдже? Почему это должен быть он? Донхэ облизывает пересохшие губы. Хёкдже стонет во сне - лежит у самого края, хмурится и беспокойно вертит головой из стороны в сторону, как будто ему снится ужасный кошмар. Донхэ хочет его ненавидеть, хочет порадоваться тому, что сейчас ему настолько плохо, но. Жалость, бесконечная горечь и ничего. Нестерпимое желание перемотать этот день к началу и что-нибудь изменить, только бы не видеть, как Хёкдже заходит в спальню с театральной маской в руках. Что-нибудь. Только что? Слишком сложно. Совсем безнадежно. В кресле ворочается Хичоль. Донхэ быстро находит свою одежду, сложенную аккуратной стопкой так, чтобы не попадала в кадр, натягивает джинсы, дрожащими пальцами застегивает ремень, надевает рубашку, куртку и, бросив на Хёкдже последний взгляд, пошатываясь от слабости, спешит к дверям. Никакого душа, ни единой лишней минуты, проведенной в этих стенах. Обувшись, он выбегает в холл, несколько раз нетерпеливо долбит по кнопке, вызывая лифт, и на первом этаже сталкивается с кем-то плечом. Наплевать. Лишь бы такси скорее подъехало. На заднем сидении холодно и неудобно, в зеркале заднего вида - неодобрительные взгляды водителя, но опять же - пускай. К черту. Все к черту - эту паршивую жизнь, этот жестокий мир, этих вероломных людей. Донхэ с горькой иронией расплачивается по счету, расплачивается за то, что на несколько десятков километров отдалился от своего ада, оставив его при себе - в мыслях, в воспоминаниях, в черной метке - в сотне таких - спрятанной в верхний ящик стола. Дома Донхэ первым делом идет в душ, бросает всю одежду в стиральную машину и долго стоит под водой, надеясь отмыть грязь хотя бы частично, перебить запах предательства ароматом мыла - искусственным, парфюмерным, но ни с чем не ассоциирующимся, что хорошо. Донхэ знает, что даже после горячего душа не сможет уснуть - его все еще колотит крупная дрожь, поэтому выпивает сразу несколько таблеток снотворного и забирается под одеяло, прячется, как напуганный ребенок прячется от чудовища в темном шкафу. В шкафу Донхэ слишком много чудовищ, их все сложнее контролировать, и, кажется, они вот-вот сорвут дверь с петель. Суббота проходит словно в бреду - ямами сна, в которые Донхэ то и дело проваливается, вязкой трясиной боли, которая, обездвиживая, затягивает все сильнее. Время медленно движется, хоть и пока не лечит, осыпается горячим песком, и на следующий день Донхэ планирует то же самое - самосожжение и попытку прийти в себя, но внезапный звонок Хёкдже срывает план, доводит почти до истерики. Донхэ громко смеется и швыряет телефон на пол, упрямо не замечая слез, которые катятся по щекам. Зачем он звонит? Поглумиться? Как человек может быть таким? Двуличным, жестоким. Почему они все не могут просто оставить Донхэ? Парень всхлипывает, прячет лицо в ладонях, трет виски и смотрит на чашку зеленого чая перед собой. Такой ровный цвет, почти безмятежный - белоснежный фарфор, аромат мяты и слабый пар. И это, учитывая бурю в душе Донхэ, почти комично - мятой не успокоить нервы, чаем не избавиться от того холода, что внутри. Донхэ усмехается и сталкивает чашку с края стола. Осколки вместе с чайными брызгами разлетаются по сторонам. Примерно так же разлетается жизнь Донхэ. Чашку уже не спасти, а его? Возможно ли? *** Новая неделя - новое испытание. Донхэ знает, что на работе его ждет кошмар, но если пропустить хоть один день сразу же после встречи, будет хуже. Шивон не простит. После второго звонка будильника Донхэ с трудом заставляет себя подняться с кровати и, накинув на плечи толстовку, неохотно плетется в кухню. Ставит на плиту старый чайник, включает газ и, дожидаясь, пока закипит вода, машинально насыпает в высокую кружку две ложки растворимого кофе. Усталость чувствуется сразу же после сна, и это полуразбитое состояние в последние дни кажется вовсе не проходящим. Донхэ сонно потягивается, выгибается в спине и зевает. Дергает нитку, торчащую из рукава. Подхватывает чайник с плиты, едва он начинает свистеть, и сразу же заливает кипятком кофе. Несколько мгновений он отстраненно смотрит на якобы бодрящий напиток, а затем просто выплескивает его в раковину, не попробовав, и уходит в душ. Кофе напоминает о Хёкдже. Точнее, и кофе - тоже, о Хёкдже вообще многое напоминает. Донхэ старается не думать, размышления о нем причиняют боль, только в памяти намертво застряла картинка - упавшая на пол театральная маска и голодный, ожесточенный взгляд. Дорога до офиса занимает обычное количество времени, но почему-то кажется в два раза длиннее. Донхэ то и дело посматривает на часы, не понимая, чего именно хочет от стрелок и входит в офисное здание с привычным паршивым ощущением на душе. Конечно же, он знает, что непременно столкнется с Хёкдже, но чтобы вот так, сразу с порога... Жестоко. Донхэ замирает у входа, а Хёкдже переминается с ноги на ногу у дверей лифта и явно ждет. Неужели его? Надеется подловить сразу в кабине, по пути наверх? Глупо. Донхэ может пойти пешком. И плевать, что этаж - восемнадцатый. Хоть тридцатый, главное не оставаться с Хёкдже в замкнутом пространстве наедине. Донхэ случайно встречается с парнем взглядом и резко разворачивается, надеясь сбежать. Почему-то при виде Хёкдже его охватывает ужасная злость. Он не боится его так, как Шивона, нет, только злится, настолько сильно, что это чувство можно было бы назвать ненавистью, только вот настоящая ненависть все же темнее. Донхэ преодолевает первый пролет и, услышав, как служебная дверь щелкает и захлопывается второй раз подряд, ускоряет шаг, с опозданием понимая недостаток своего плана - на лестнице негде спрятаться, а шаги за спиной становятся все быстрее. От Хёкдже, оказывается, тоже сложно сбежать. Он резко хватает Донхэ за запястье, пытаясь остановить, но парень с раздражением отдергивает руку, продолжая карабкаться по ступенькам вверх. - Подожди! Нужно поговорить. Кому нужно? Донхэ не слушает, не хочет слушать. Думает только о том, на каком этаже лучше выйти - где больше всего людей? Это ему терять вроде бы нечего, но у Хёкдже репутация не запятнана, вряд ли он захочет ее марать, устраивая для офисного планктона бесплатное шоу. - Донхэ! На очередном лестничном пролете Хекдже решительно обгоняет Донхэ, разозлившись, преграждает ему путь и слегка толкает в грудь, заставляя остановиться. Донхэ упрямо пытается его обойти, и тогда Хёкдже вцепляется пальцами в лацканы его пиджака, встряхивает, словно просит его очнуться, прийти в себя. Донхэ тяжело вздыхает и, качнув головой, откидывает с лица челку, смотрит Хёкдже прямо в глаза. И в этот момент в его взгляде отражается что-то такое, что мгновенно заставляет Хёкдже его отпустить. Возможно, это холодная ярость, а может, глубокая пустота. - Просто давай поговорим... Пожалуйста. Донхэ действительно не понимает, чего хочет Хёкдже. У него дрожат руки, под глазами залегли синяки, а щеки ввалились, как будто он не спал и не ел несколько дней подряд. Мучила совесть или такой сильный был отходняк? В любом случае, какой между ними может быть разговор? Обменяемся впечатлениями? Озвучим претензии? Бред. Донхэ думает, что вся эта ситуация скорее напоминает розыгрыш. Очередной удар? - Нам не о чем разговаривать. Он хочет подняться дальше по лестнице, но Хёкдже делает шаг в сторону, снова не давая пройти, и Донхэ хватается за перила, чувствуя, как в нем закипает непонятная злость. - Если тебе что-то нужно, оставь метку. Мы на работе, сейчас не до игр. - Метку? - Хёкдже подается вперед, но тут же замирает, увидев, как с неприязнью дергается Донхэ, пятится назад, устало опуская руки, качает головой. - Объясни мне, что происходит. В ту ночь... Шивон, все эти люди в баре, а потом... Он делает паузу и глубокий вдох. Собирается с мыслями, как будто перебирает воспоминания, чтобы ухватиться за самое важное, потянуть как нить из запутанного клубка. - Почему ты был там? Что тебя с ними связывает? Донхэ удивляет его вопрос. Он серьезно или просто соскучился по овечьей шкуре? Ради чего этот спектакль? Трата времени, нервов, сил. Зачем это человеку, который и так может все отобрать - силой, без лишних слов и нелепых расшаркиваний. Зачем Хёкдже нужен весь этот фарс? - Шивон разве не рассказал? Неуверенно покачав головой, Хёкдже перехватывает взгляд Донхэ. На что он надеется? Чего ждет? Того, что он улыбнется и, привычно отмахнувшись, скажет: "Не все так плохо"? Зря. Все очень плохо, и в этот момент Донхэ хочется рассмеяться - Шивон снова его обошел, снова заставил его играть по своему сценарию, невзначай подкинул тот же сценарий Хёкдже, даже не дав намека на то, как круто обрывается одна из частей. - Он меня трахает. Получается слишком резко, и для Хёкдже это, кажется, настоящий удар. Он хмурится, как будто стерпел пощечину, и на его лице отражается боль. Донхэ не знает, настоящая ли она, но в этот момент ему хочется сделать парню еще больнее. - И Кюхён. И Хичоль тоже. Почти каждую пятницу. Тебе ведь было так интересно, чем я занят по пятницам. Теперь знаешь, теперь ты сам в этом участвуешь. Ну и как? Доволен? Понравилось? Донхэ не замечает, как повышает голос, не понимает, откуда в нем настолько сильная злость, откуда дерзость и отсутствующий напрочь страх. Еще утром ему казалось, что разбитость лишила его эмоций, оставив только равнодушие и ничего. Так почему же сейчас внутри все пылает, почему предательство Хёкдже причиняет такую сильную боль? Потому что Донхэ по-настоящему ему доверял? Нет, пусть он лучше считает его никчемной шлюхой. Пусть ненавидит. Тогда и Донхэ сможет его ненавидеть, как Шивона и всех остальных. - Понравилось, не отрицай. Для тебя это была грандиозная вечеринка. Оставишь метку? У Шивона наверняка завалялся лишний конверт. - Прекрати. Наркотики... - Что? Хочешь сказать, я не прав? Оправдания Хёкдже бесят, поэтому Донхэ не дает ему ничего сказать. Он видит, как парень сжимает кулаки, стиснув зубы, осознает, что он с легкостью может его ударить, но остановиться уже нет сил. Хочется только вывернуть все на изнанку - себя, Хёкдже, всю эту нелепую ситуацию, чтобы разложить свою боль по стеклянным полкам, которые потом можно будет расколотить. - Шивон, наверно, не успел показать тебе запись. Но посвящение-то прошло. Теперь ты такой же, как и они. Один из них, и наркотики здесь ни при чем. Ты— И в этот момент Хёкдже срывается. Резко толкает Донхэ назад и грубо прижимает его к стене, выставив руку поперек груди. Еще немного и он сможет надавить на его горло предплечьем, стоит лишь слегка шевельнуться, усилить хватку, и Донхэ уже не вздохнет. - Ты ведь знаешь, как давно я схожу по тебе с ума? Знаешь, не говори, что не замечал. Думаешь, было легко сдержаться? Когда ты лежал там... голый, готовый на все. Ты ведь даже не сопротивлялся. Почему ты позволил, если так этого не хотел? Во взгляде Хёкдже - отчаяние и непонимание, неизвестно на кого направленная лютая злость, а еще... сожаление? Донхэ закрывает глаза. Не намеревается видеть то, что способно подорвать хрупкую уверенность в чужом предательстве, слепую обиду и яркий гнев. Его руки дрожат, губы пересыхают, а внутри закипают эмоции - темные настолько, что кажется, если уколоть палец, польется черная, отравленная обидой и гневом, кровь. - Я не хотел причинить тебе боль. Хёкдже говорит совсем тихо, и Донхэ пытается убедить себя в том, что ему послышалось. Он ничего не слышал, а если и слышал, то только ложь. Снова. Ни к чему верить пустым словам. И все же, когда Хёкдже его отпускает, внутри что-то обрывается, и боль затапливает с новой силой, как будто треснули стенки аквариума, в котором он пытался ее удержать. Донхэ замечает, что плачет только после того, как Хёкдже проводит подушечкой большого пальца по его лицу. Когда человек слишком вымотан, ему не хватает сил на рыдания, слезы просто катятся по холодным щекам, но Донхэ не хочет, чтобы Хёкдже видел его разбитым - слезы означают сожаление, боль утраты, неужели ему еще есть что терять? Донхэ резко распахивает глаза и собирается остановить руку Хёкдже, оттолкнуть его от себя, но в тот же самый момент парень чуть наклоняется и касается его губ своими, пытаясь поцеловать. Донхэ дергается, сопротивляется, пробует вырваться, но Хёкдже не отступается, снова накрывает его губы, ласкает лицо ладонями и яростно толкается языком в его рот, словно надеется что-то доказать этим, исправить или в очередной раз испортить - это как посмотреть. Обманчиво спасает ситуацию только то, что кто-то выходит на лестницу, на пару этажей ниже, и они оба слышат отдаленные звуки чужих шагов. Хёкдже замирает, прислушиваясь. Прищурившись, смотрит в глаза Донхэ, а затем хватает его под локоть и решительно тащит вслед за собой - вверх по ступенькам, на ближайший этаж, в ближайшее подсобное помещение, которое оказывается архивом отдела продаж. Хёкдже закрывает за собой дверь на замок и снова подходит вплотную, притискивая Донхэ к стене, опускает ладонь на его шею, гладит, а затем просто смотрит и ждет. Донхэ понимает, что он дает ему возможность вырваться, время, чтобы сбежать, но он все равно остается стоять на месте - наступает момент, когда ему уже все равно. Он слишком запутался, выгорел эмоционально, и даже от прежней злости осталась лишь слабая тень. Донхэ уже сам не знает, чего именно хочет, поэтому смотрит на Хёкдже с каким-то вызовом, и в его взгляде читается липкое отвращение, ненужная, бесполезная гордость в духе: "Я не сбегу. Делай что хочешь, докажи мою правоту". А еще равнодушие, глубокая усталость и бесконечная боль. Хёкдже делает резкий вдох, быстро облизывает губы, смотрит на искусанные губы Донхэ, а затем проводит по ним большим пальцем, надавливая на сухие трещинки, как будто желая стереть. Когда он целует его, поцелуй получается медленным, осторожным, подчеркнуто нежным, и Донхэ отворачивается, закрывает глаза, пытаясь отгородиться, уйти в себя. К чему ведет вся эта нежность? И почему от нее так бросает в жар? Донхэ старается избежать нового поцелуя, но Хёкдже упрямо следует за его губами, раскрывая, проводит по ним языком, прижимается к Донхэ бедрами, запутывает пальцы в его волосах. Когда ему все же удается углубить поцелуй, мягкость его рта слегка кружит голову, и Донхэ заставляет себя сдержать стон, зажимается, дергается и, ударившись затылком о стену, упирается ладонью в грудь Хёкдже, нарочно сильно кусает его язык. Хёкдже шипит, отстранившись, вопросительно заглядывает в его глаза. Обреченность. Густая, липкая, она покрывает его с головы до пят, ранит и буквально сводит с ума. Парень тяжело стонет и одним грубым движением колена раздвигает ноги Донхэ. Расстегивает его рубашку, царапает кожу, вдавливает пальцы в бока. Донхэ совершенно не удивляется. Не боится. Не сопротивляется и даже не думает о том, чтобы сбежать. Лишь вздрагивает, когда ногти Хёкдже вонзаются в нежную кожу его живота. Уже не противится, когда он снова его целует - грубо, отчаянно, словно пытаясь этим что-то сказать. Донхэ не помогает Хёкдже себя раздеть, но послушно опускает вдоль тела руки, когда он стягивает с него пиджак, судорожно сглатывает и хватает ртом воздух, едва он развязывает его галстук, подцепляет пальцами и дергает вниз язычок молнии на его штанах. Хёкдже долго целует шею Донхэ, требовательно накрывает ладонью его член, сжимает пальцы, и парню кажется, он знает, что будет дальше, но Хёкдже вдруг опускается перед ним на колени, кладет руки на его бока и, скользнув вокруг талии, подцепляет жесткий ремень, стягивает его брюки вместе с бельем, обнажая бедра, рассматривая их почти в упор. Несколько секунд Хёкдже медлит, а затем обхватывает ладонью член Донхэ, проводит по всей длине и, стиснув у основания, касается губами головки, обводит ее языком. Донхэ кажется, что разряд тока прошибает его до самых костей. Хёкдже в этот момент - все равно, что шахматный король, склонивший голову, и это дико, непривычно и пугает до одури, потому что абсолютно неясно, что за правила у этой его новой игры. А Хёкдже словно не замечает перемен в своем поведении, даже не поднимает на Донхэ глаз, только старательно ласкает языком его член, гладит бедра, водит ладонями по его ногам. Отстраняется, когда становится тяжело дышать, ускоряет движения кулака, а затем уверенно проходится большим пальцем по головке уже возбужденного члена, размазывая смазку, капающую на пыльный пол. Слегка отдышавшись, он снова принимается скользить языком по члену Донхэ, расслабляет горло, принимает на всю длину, и это совсем не то, что той страшной ночью. На этот раз Хёкдже действительно пытается доставить ему удовольствие, думает только о нем, и все, что Донхэ остается - вцепиться пальцами в его волосы, притянуть парня еще ближе к себе и начать двигать бедрами навстречу его жаркому рту. Донхэ не знает, как назвать то, что происходит между ними в этот момент. Возможно, это отчаяние, возможно, слепая страсть, но скорее всего, просто глупость, импульс, о котором им обоим еще предстоит сожалеть. Впрочем, за последние годы Донхэ успел совершить кучу глупостей, наделать сотню ошибок, вряд ли еще одна способна серьезно что-либо изменить. Он кончает, когда Хёкдже принимает особенно глубоко, выплескивается в его рот и кусает губы, чтобы не застонать. Дышать тяжело. В происходящее с трудом верится, пошевелиться нет сил. Все, чего хочется - сползти вниз по стенке, вытянуть ноги и просто дышать. Ни о чем не думать, сидеть с закрытыми глазами, пытаясь перебороть дрожь, представлять в темноте свой собственный мир, в котором нет места боли. Нельзя. Настоящий мир слишком жесток, и Донхэ придется что-то делать, как-то реагировать на случившееся, снова копаться в себе, пытаться разобраться в поступках Хёкдже, с преданностью мазохиста полосовать свое сознание болезненными мыслями, новыми переживаниями, страхами. Кому вообще нужна подобная жизнь? Донхэ делает глубокий вдох, откидывается на стену и сдавленно стонет, когда Хёкдже поднимается на ноги и гладит его бока, проскользнув ладонями под расстегнутую рубашку. Он не позволяет Донхэ упасть, проводит одной рукой по его спине, обнимает и наклоняется к самому уху, долго молчит, дразня слух сбившимся, тяжелым дыханием, а затем тихо шепчет, едва касаясь губами виска Донхэ. - Я действительно не хотел причинить тебе боль. Донхэ молчит. Единственное, что он понимает в этот момент - это то, что его чувства к Хёкдже все еще живы, несмотря на все, что произошло. И это больно, по-настоящему страшно и отдает безысходностью, но. Донхэ слегка поворачивает голову, находит губами губы Хёкдже и ждет, отвечает на поцелуй, когда парень робко его целует. То, что происходит дальше, вполне логично и в то же время совершенно непонятно для них обоих. Хёкдже прижимается пахом к паху Донхэ, и парень чувствует его возбуждение. Всхлипывает в поцелуй, а затем выпутывает одну ногу из мятой штанины и, вцепившись пальцами в плечи Хёкдже, закидывает ее на его бедро. Хёкдже быстро расстегивает ширинку, подхватывает ногу Донхэ под коленом и сразу же заполняет его собой. И на этот раз все на самом деле иначе. Чувственно, медленно, откровенно, и нет наркотиков, на которые можно было бы все списать - слабость, возбуждение, головокружение от такой близости и немыслимый жар. Слезы - общие, одинаково горькие. Донхэ глотает стоны и вдавливает пальцы в спину Хёкдже, двигается одновременно с ним, сходит с ума, задыхаясь, вместе с Хёкдже кончает второй раз подряд, а затем они оба оседают на пол, избегая смотреть друг другу в глаза. Донхэ приходит в себя, вытирает платком сперму со своего живота, одевается, а после просто уходит. Молча. Возвращается на лестницу, чтобы перейти с одного уровня ада на другой.