Куры зубастые

Все последующие события происходили в каком-то тумане, иногда я не совсем понимал, что вообще происходит вокруг. Мозг глючил, как старый подвисающий компьютер, и отказывался воспринимать реальность. Дома Василиса принялась бегать вокруг меня, аки заботливая курица вокруг своего цыплёнка, и обрабатывать небольшие царапины на моём теле, при этом постоянно охая и причитая. Но я её не слушал и не отвечал. Я вообще ничего не говорил, пытаясь уложить в голове скупую информацию, но тщетно. Мысли разбегались, как мыши в сарае, застуканные за поеданием корма для лошадей. Я знал слишком мало, чтобы связать все странные события воедино. Более того, моё сознание просто отказывалось воспринимать то, что произошло, потому что это не укладывалось ни в какие возможные границы логики и моего восприятия мира в принципе. Единственная фраза, которую я сказал Василисе этим утром, была: «Не трогай, » — когда она потянулась к немного затянувшимся царапинам на той самой руке, которую я поранил несколько дней назад о разбитое стекло моих почивших очков. Кстати, этот самый педиковатый сосед прилип ко мне, как изрядно перебравшая в клубе тёлочка к абсолютно любому лицу мужского пола, с того самого момента, как нашёл вместе с Нюрой и Лёхой в лесу. И если остальные члены команды по спасению шустро умчались по своим делам, как только наша потрёпанная компания вернулась в деревню, то Вик не отходил от меня ни на шаг. Более того, парень помогал бабушке обрабатывать мои скромные ранения, разводил в воде странную и жутко кислую траву, которую занесла Нюра и приказала выпить в строгом порядке, сидел рядом, когда после этой самой травы меня развезло, как кота от валерьянки, и я наконец-то смог заснуть спокойным сном без сновидений. Всё это время я ощущал его руки на каком-либо участке своего тела. Он так настойчиво меня лапал, будто если бы его ладони не находились на моей коже, немедленно произошёл Апокалипсис и мир разлетелся на мелкие крупицы. Хотя, возможно, для меня бы Вселенная действительно рухнула, потому что ощущать чужое тепло рядом было сейчас жизненно необходимо. Дышать как будто становилось легче. Даже засыпая я чувствовал чужую невероятно тёплую мягкую руку на своей. Чёрт, как же приятно, когда о тебе кто-то заботится... Как только сознание начало пробуждаться ото сна, картинки вчерашнего дня уже были прочно приклеены к стенкам моего черепа, только сейчас они выглядели блёклыми, как на старой, видавшей виды фотографии советского вождя на бабушкином стеллаже, и не вызывали прежнего животного ужаса. Кроме того, я чувствовал апатию и какое-то смирение с произошедшим, будто всё это было вовсе не со мной, а с каким-то другим Максом из увлекательного фэнтезийного фильма. Так что ко всем этим сюрреалистичным событиям мой разум отнёсся спокойно, даже с толикой иронии. У меня поехала крыша из-за чар странной девушки? Ну и ладно, такое постоянно происходило в клубах, особенно когда я перебирал с коктейлями. Правда, я не бегал за девушками, аки сучка во время течки, но это уже мелочи. Лес и озеро выглядели так, будто я попал в фэнтези игру с офигенной графикой? Чего только не привидится. Примерно таким и кажется мир после скрутки травки. Эх, вспоминается мой уикенд в Америке... Девушка превратилась в жуткую тварь и пыталась меня убить? С кем не бывает. Девушкам свойственно набрасываться на предмет своих влажных грёз. Однако, проснувшись, я не сразу понял, почему моё тело находится в странном положении. Шея по неизвестной мне причине сильно затекла, а поза была абсолютно непригодной для сна. Лишь несколькими секундами позднее я почувствовал чужую руку под своей головой. А затем увидел кисть с расслабленными тонкими пальцами и слегка выступающими синеватыми венами на видимой части предплечья. Странно, если я просыпался с кем-то в одной постели, то всегда видел девичьи ухоженные руки, а эта конечность на женскую явно не походила. Ёб твою мать... Я резво подскочил и развернулся ровно на сто восемьдесят градусов, устремив взгляд, полный негодования, на мирно спящего Вика. Чёрт возьми, ну и что я должен думать, просыпаясь в одной постели с пидором? Он же явно до меня домогался! А вдруг он воспользовался моей беспомощностью и... Я похолодел и принялся обеспокоенно оглядывать себя на предмет явлений, которые, по моему предположению, могли бы появиться наутро после бурной гейской ночи. Но новых ссадин на моём теле не появилось, задница не болела, да и одежда была на месте, хоть и изрядно помятая, так что я немного успокоился, но всё ещё был возмущён наличием в моей постели парня. — Сука, какого хрена?! — громко возмутился я, грубо пихая нагло разлёгшегося на моей слишком маленькой для двоих кровати соседа в плечо. Тот, потревоженный моим возмущением, дёрнулся и открыл глаза, вылупившись на меня тупыми глазами. — Ты рано проснулся, — мягко улыбнулся Вик спустя пару секунд, бросив мимолётный, уже более осмысленный взгляд на открытое окно, из которого струился утренний солнечный свет, а затем посмотрев на меня так, как мать обычно смотрит на своего ребёнка, который на утреннике в детском саду успешно прочитал стишок про белую берёзу. — Я думал, ты проспишь до обеда. Ночь была трудной. — Какого чёрта ты забыл в моей постели, пидор несчастный? — прошипел я, на манер испуганной девицы кутаясь в одеяло. Почему этот человек так странно на меня смотрит? — Ты сам меня попросил остаться, разве не помнишь? — возможно, мне показалось, но его лицо выглядело подозрительно довольным. Как мало педикам надо для счастья... — Но кровать в твоей комнате только одна, так что пришлось как-то умещаться. Разве я просил его не уходить? Да быть такого не может! Чтобы я добровольно попросил гея остаться в моей постели! Я принялся лихорадочно перебирать в хронологическом порядке события вчерашней ночи... в смысле, сегодняшнего утра и с ужасом обнаружил, что я действительно что-то такое говорил. Я чертыхнулся и мысленно дал вчерашнему себе крепкого леща. — Ты мог бы поспать на полу. Это всё из-за стресса. Точно, из-за стресса! Иначе объяснить мою просьбу нельзя. Да, мой разум был помутнён пережитым страхом близости собственной смерти, я не соображал, что нёс. Конечно, в таком состоянии от меня нельзя было ждать чего-либо адекватного. — Не думал, что ты настолько жесток, Макс, — склоня голову, мягко усмехнулся Вик и плавно сел. Его светлые глаза оказались прямо на уровне моих. И опасно близко. Я плотнее закутался в одеяло. Странно, мне казалось, он немного выше меня, но в сидячем положении мы были абсолютно одинакового роста. Значит, дело в длине ног? Что за бред в моей голове? — Я не жестокий, я самый добрый человек в этом мире, — усмехнулся я, но эти слова вырвались у меня машинально, из привычки выставлять себя в лучшем свете перед каждым. А ещё я нервничал, сам не зная почему. Мы сидели слишком близко для двух парней, один из которых являлся геем, но желания отстраниться у меня не возникало. В первую очередь из-за того, что я мог запросто свалиться с кровати, если бы откинулся на несколько сантиметров назад, а во вторую... Честно говоря, с Виком я чувствовал себя безопасно, будто что-то внутри знало, что этот парень меня не тронет. Если не вспоминать, конечно, тот случай в доме соседа... Но это не так важно. Намного важнее то, что с ним комфортно. — Я знаю, — парень тоже не двигался, как-то чересчур пристально разглядывая моё лицо. Под этим взглядом мне стало как-то неуютно. Я без особой надобности посмотрел в окно. — У тебя веснушки потемнели. — Я знаю, — дёрнул я плечом. — Они всегда темнеют, когда кожа загорает. Неожиданно его рука потянулась ко мне и длинные пальцы аккуратно убрали прядь непослушной, слегка вьющейся чёлки с моего лба. Я снова посмотрел ему в глаза. Светло-серые с голубоватым оттенком и тёмным ободком вокруг радужки, они казались будто стеклянными из-за специфически падающих из открытого окна солнечных лучей. Как у какой-то искусно сделанной фарфоровой куклы. Можно было разглядеть даже микроскопические тёмные пятнышки размером не больше пылинок вокруг зрачка. Красиво. Слышал когда-то выражение, что глаза — это зеркало души. Если следовать этим словам, то душа Вика простая на первый взгляд, но если приглядеться повнимательней, то можно увидеть множество незначительных, но цепляющих деталей, указывающих на то, что парень не так уж и прост, как хочет казаться. — У тебя красивые глаза, — повторил мои мысли вслух Вик. Я не знаю, какими мои глаза виделись ему в этот момент. Наверно, они были светло-синими и также красиво отражали солнечный свет или наоборот потемнели из-за того, что находились под тенью волос. В любом случае, я знаю, что они всегда выглядят прекрасно. Воздух в комнате будто наполнился сотнями маленьких электрических искорок. Смятая после сна постель, такой же помятый парень, на лице и в золотистых от солнца волосах которого играли утренние лучи, эти осторожные, ленивые, нежные движения рук, тихие фразы, — всё это создавало какую-то интимную атмосферу, настолько хрупкую, что её можно было бы разрушить одним неосторожным движением. Я хотел, честно хотел это сделать, небрежно двинуть рукой или хотя бы отвести взгляд, но не мог. Тело почему-то замерло, а внутри всё застыло от какого-то непонятного чувства. Злиться на парня почему-то расхотелось. Сейчас сосед выглядел таким домашним и даже каким-то по-своему родным с этим сонным выражением на лице, с растрёпанными волосами, в мятой рубашке, на которой застыла пятнами бордовая корочка крови... Стоп, что?! Сразу в памяти всплыл яркий эпизод ночи, в котором я до побелевших костяшек сминал эту самую рубашку пальцами, измазанными в крови незнакомки, пока Вик с силой прижимал меня к груди. А в это время где-то рядом истошно орала непонятная жуткая тварь без кожи на спине. Интимная атмосфера разлетелась вдребезги, разбилась, как мои очки от Гуччи, когда на них наступила тяжёлая нога соседа. Я дёрнулся то ли по направлению к парню, то ли наоборот от него — я и сам не понял. Вик нахмурился и проследил за моим взглядом, лицо его вмиг помрачнело, выражая какую-то непонятную эмоцию. — Прости, — непонятно за что извинился сосед. Я выдохнул и покачал головой, прикрывая глаза. Хорошо, что странное ощущение между нами прекратилось, ибо неизвестно, к чему бы всё это привело. Я поспешно вскочил с кровати, отшвырнув одеяло в сторону, и неловко нацепил на ноги потёртые кроссы, пытаясь за этими обыденными действиями спрятать несвойственную мне неловкость. С девушками я так себя никогда не чувствовал... да и вообще никогда подобного не ощущал. И что это вообще было? — Мне нужно отвести тебя в дом председателя, — неожиданно оповестил меня Вик. Его голос звучал отстранённо. Спрашивать, почему он весь так переменился, я не стал. Ну к чёрту, мне это нисколько не интересно. — Зачем? Я сам смогу дойти, — преувеличенно холодно бросил я. Не маленький, чтобы меня практически через дорогу провожали. Я помнил, что ребята обещали созвать какое-то собрание сегодня утром, а вот цель этого собрания была мне неизвестна. Но главное я знал точно — сегодня мне должны рассказать что-то охренительно важное. — «Сам» ты можешь опять куда-нибудь не туда завернуть, — ироничным тоном оповестил меня Вик и первым вышел из комнаты. По сути он был прав... я даже немного смутился, вспоминая все мои приключения, большинство из которых произошло именно на деревенской дороге. Точнее, не смутился, а так, чутка приуныл. Самую малость. И почему это вообще должно меня задевать? Как бы я не сопротивлялся и негодовал, меня всё равно молча подхватили под белы ручки и довели до самых ворот участка Василича и его семейки. Вся деревня как будто вымерла, по дороге даже куры не бегали, затаившись где-то в укромных местах. Лишь ветер тихо шелестел в листве, как барахлящий бабушкин телевизор, создавая тихий фоновый шум. — Внутрь я не пойду, дальше ты сам, — осведомил меня Вик, но не ушел, а лишь отошел в сторону, пристально следя за моими действиями. Неужели думает, что со мной что-то случится в двух шагах от участка? Идиот. Я замялся. Дом председателя был абсолютно таким же, каким я видел его в последний раз, только сейчас я чувствовал, что что-то не так, что эта его обычность обманчива. Будто строение осталось прежним только внешне, но внутри него жило нечто страшное. Я попытался мысленно успокоить себя, уверяя, что в доме не могло ничего измениться. Я сейчас зайду, меня встретит улыбчивая мама Лёхи, похожая на цыганку, и, возможно, другие абсолютно безобидные жители деревни, и мы заведём милую беседу за чашечкой ароматного чая с печеньем. Только вместо добродушно улыбающихся деревенских мой мозг упорно рисовал сборище тварей, похожих на ту, что чуть не убила меня ночью. Они рычали и капали на пол кровавой слюной, протягивая ко мне свои когтистые конечности и поворачиваясь спиной, на которой не было кожи. Потом фантазия, забавляясь, подкинула воспоминания о старом детском мультике «Дом-монстр», и у дома Василича сразу нарисовались деревянные зубы и язык в виде длинного красного ковра. — Максим, тебе нечего бояться, — будто зная, о чём я думаю, успокоил меня сосед. Дом, который в моей голове уже бегал за мной по всей деревне, истошно завывая, покорно остановился, успокоенный голосом Вика. — Всё хорошо, иди. Я выдохнул и, собрав всю свою смелость в кулак (благо, её осталось так мало, что она туда без труда поместилась), шагнул за калитку. К моему счастью, никаких жутких монстров здесь не обнаружилось. Внутри дома собралось не так уж много народу, и почти все они — знакомые мне деревенские. Первой я сразу заметил Василису, которой не наблюдал ранее на нашем участке. Так вот куда она делась! А я думал, опять на свой огород ускакала. Рядом с ней, опираясь на клюку, вальяжно восседала баб Лиля и Нюра, которую ободряюще придерживал за руку Лёха. Больше никого из нашей компании тут не было. Василич и тётя Наташа сидели на кожаном диване по центру, чуть в стороне стояла тётя Нина и неизвестный мне мужик. Кажется, это дядя Коля, её муж. Почему именно эти люди здесь? А где остальной народ? Если какие-то разговоры и были, то они мигом стихли, когда в двери показался я. Напряженную атмосферу, казалось, можно было разрезать ножом, как торт. Все уставились на меня предельно серьёзными взглядами, будто собирались сообщить нечто невероятно важное и не очень радостное. Хотя так оно и было. Я практически кожей чувствовал, что грядут серьёзные потрясения. В голове снова возникли образы жутких чудовищ. — Максик, присаживайся, — Василиса указала на стул, стоящий аккурат по центру комнаты, и попыталась улыбнуться. Получилось это у неё, честно говоря, отвратительно. Стул был старый, советский, и слегка пошатывался на тонких ножках. Я послушно сел и почувствовал себя прямо как партизан на допросе, которого только собрались пытать бесчеловечные немцы. Мурашки злорадно зашевелились под кожей. — Мы не хотели, чтобы ты это знал, но ситуация вынуждает нас всё объяснить, пока ты не сошёл с ума окончательно, — в лоб заявил серьёзный Василич. — Ты только не волнуйся сильно, — попыталась успокоить меня тётя Нина. Она хотела ещё что-то сказать, но, встретившись со мной взглядом, замолкла, видимо, прочтя в нём всю мою обречённость. Хотя я и не пытался её скрыть. — Только давайте не будем тянуть кота за яйца, — мой голос звучал хрипло, в горле отчего-то пересохло. Я нервно прокашлялся. — Говорите сразу. — Понимаешь, Максим, о таком не говорят сразу, — Василич вопросительно посмотрел на Василису. Та кивнула, отвечая на какой-то безмолвный вопрос. — А теперь слушай и не перебивай, — теперь уже говорила бабушка. Я обратился в слух. — Это очень долгая история. Готов? — Готов, — загнанно ответил я и обратился в слух. — Это было в конце пятидесятых, когда я была ещё молодой. Мне тогда было как тебе, может, чуть меньше, лет пятнадцать. У меня была подруга лучшая, Маша. Она была красивой, книжки читала, животных любила, да ещё и по дому много чего умела, в общем, идеальная девушка. Полдеревни за ней бегало, каждый день кто-то в любви признавался. Но она всем отказывала по непонятной причине. Она вообще вся непонятная была, всегда себе на уме. Родители у неё все умерли, она со старой бабкой жила. Их дом был на отшибе, недалече от лесного озера — дед Маши был лесничим. У них мало чего съестного было, поэтому мы, в смысле, семья моя, её к себе взяли, мама под крылышком пригрела. Я всё равно у неё единственной дочкой была. Отец мой на войне погиб, так что прокормить третий рот нам было легче, чем другим многодетным семьям. Знаешь же, наша деревня в такой глуши, что немцы и солдаты до нас просто не доходили, так что продовольствия было вдоволь. Так вот, я уже говорила, что подруга моя всегда себе на уме была, постоянно какие-то непонятные песни пела, венки из цветов плела и у озера оставляла — тогда на нём ещё безопасно было, и мы всей деревней ходили купаться, — а наутро венок исчезал. Ну, у всех должны быть свои причуды, так ведь? Вот и мы все так думали и не обращали внимания на её странные проделки, пока бабушка Маши не умерла. А как только её не стало, Маша как будто с цепи сорвалась. Огрызалась постоянно, ругалась, грозилась порчу какую-то наслать, если ей кто слово поперек скажет. Но это от горя у неё было, через пару лет прошло, и она снова нормальной стала. Лет на десять где-то. А потом к нам в деревню приехал молодой красивый мужчина по имени Анатолий, дед твой будущий. Ты, кстати, весь в него у нас вышел, только глаза мои взял. Какая у нас с Толей любовь была! Потом всё быстро случилось, миг — и вот у нас уже своя конюшня, участок, потом отец твой родился, такой маленький был, просто лапочка! Всё налюбоваться им не могли. Я невольно усмехнулся. Да-да, лапочка, не то, что сейчас. — Только вот недолго наша счастливая семейная жизнь длилась, — продолжала бабушка, поникнув. Её глаза поблекли и остекленели, мысленно она возвратилась к событиям давно минувших лет. — Маша в него тоже влюбилась без памяти. Говорила мне, мол, Васька, отдай его мне. Ты ещё влюбишься, а я только один раз любить могу. Я ей конечно отказала, сказала, что вокруг столько парней, которые её добиваются, а она нос воротит и на моего мужа смотрит. Ох, ругались мы тогда так, что шум на всю деревню стоял! В тот же день подруга моя, уже бывшая, переехала из нашего дома в лесничий и полгода от неё ничего не было слышно. Кто-то из деревенских к ней иногда ходил, но ничего внятного в итоге сказать не мог. А потом Маша повадилась ходить по ночам к нам и песни какие-то страшные выть вместе с собаками на пару. Я уши затыкала, чтобы её не слышать, Димка, папа твой, орал как резаный, а дед наоборот говорил, мол, хорошо поёт. Я не понимала, чего он в этом вое красивого нашёл, но значения не придала. А зря. Деревенские тоже возмущались, что Маша по ночам ходила, даже прогнать пытались, но бесполезно это было. Дети начали называть её ведьмой, а потом и вся деревня. Клички быстро приживаются. Знаешь, Максик, я в ведьм и всякую ерунду никогда не верила, думала, глупости всё это. Так мне казалось. А потом я начала замечать что-то странное. Каждый раз, когда я видела Машу в окно, она казалась всё старее и старее. А потом оказалось, что мне вовсе не мерещилось. В двадцать шесть она выглядела шестидесятилетней старухой. Я присвистнул. Это же прямо как в том японском мультике! Как его там? Ходячий замок Хаула, вот. Там главная героиня тоже в один миг из молодой девушки превратилась в старуху. Только эта история на сказочный мультик с хорошим концом мало походила. — Именно так, не смотри на меня удивлённо, — Василиса невесело усмехнулась. — Я не выдержала и пошла к ней днём в дом. Потому что ночью было страшно выходить, собаки воют, Маша воет — жуть. А дом этот выглядел так жутко, будто тоже состарился вместе с Машей. Даже трава вокруг него пожухла, как обычно бывает осенью, хотя тогда стоял жаркий август. Так вот, прихожу я к ней и спрашиваю, мол, что с тобой случилось, почему ты такой стала. Она сначала не отвечала долго, только смотрела на меня так зло... Я никогда не думала, что столько злости может быть в одном человеке. Даже у зверей такого взгляда не бывает. Маша мне говорит: «Это ты, Васька, виновата. Если бы отдала мне своего мужа, было бы всё хорошо. А так я сама скоро умру, и мужа твоего заберу, и прокляну вас всех в этой треклятой деревне, кто надо мной издевался, никогда вы отсюда не уйдёте! И тебя я тоже прокляну. Я умру рано, а ты не умрёшь, будешь вечность помнить своё горе и свою ошибку». Я сначала испугалась сильно, несколько недель из дома не выходила, никому ничего не говорила, но потом успокоилась. Думала, что Маша просто с ума сошла, а что сталось с сумасшедшей женщины? Оказалось, что напрасно. Через два месяца, два тихих мирных месяца, Маша умерла. В тот же день умер и Толя. Умер быстро, просто в один миг остановилось сердце. Сказать, что у меня было горе — ничего не сказать. Благо, Димочка мой у меня на руках был, живой и слава Богу. С того момента в деревне странности начали происходить. В лесу завелась какая-то нечисть, а каждый деревенский обнаруживал у себя что-то не то. Отец Василича и вся его многочисленная родня по ночам в волков превращаться стали, Наташкина бабка как кошкой обратилась, так на всю оставшуюся жизнь такой и осталась. Собаки у нас все померли неизвестно почему, зато куры какие стали рождаться, жуть! Страшнее всяких собак. Огромные, зубастые... Ну ты видел. Кто-то летать заставлял другие предметы, кто-то сквозь стены проходить начал, у кого-то кожа была будто чешуя железная, ничем не пробить. В общем, чудеса да и только. Это всё от ведьминого проклятья. Казалось бы, хорошо всё, теперь у всех способности есть, у каждого всё чудесатей, да вот только из деревни никто выехать не может. Каждый раз, когда по дороге идут, всегда назад приходят. Не получается у них отсюда уехать. — Значит, я тоже не смогу? — я физически ощутил, как кожа посерела от страха. Весь бабушкин рассказ был бы похож на деревенскую легенду, если бы тому не было живого подтверждения. Левитирующие камни, девочки-кошки, волки, зубастые куры... Это безумно, но доказательств море, а с василисиным рассказом вся эта ересь обретала вполне понятное объяснение. Но если никто из деревенских не может отсюда уехать, то и я не попаду домой? Нет-нет, мне нельзя здесь оставаться! Если я из этой залупы не смогу уехать, то я не стану знаменитой моделью, не увижу никогда новой коллекции Гуччи, не надену больше ничего из своего огромного гардероба, в котором на половине одежды ещё висят бирки, не смогу затусить с московскими селебрити в каком-нибудь лакшери клубе, не встречу отца... — Ты-то можешь, на твой род же порчу не насылали, — тяжко вздохнула баб Лиля. — И Василиса тоже может, только не хочет. — А зачем? — пожала плечами Василиса. — Мне и здесь хорошо. Я выдохнул. Паника отступила так же быстро, как и охватила меня. Отца я всё-таки увижу... — Не похоже, что ты сильно шокирован, — озадаченно протянул Лёха. А действительно, я почти не удивлён и даже верю во всю эту ересь, которую мне только что рассказали. Теперь мне всё стало понятно, воображаемый пазл в моей голове сложился в одну странную, но понятную картинку. Вся эта ебучая мистическая хрень в деревне — лишь проклятье сумасшедшей влюблённой ведьмы. Я, конечно, знал, что женщины в гневе страшны, но не думал, что их злость может быть настолько сильной, что обречёт несколько поколений всей деревни страдать в этой дыре. — Вижу, мои травки подействовали, — заметила Нюра, не без гордости оглядывая меня. Я сначала не понял, о чём она, но затем вспомнил те травы, которыми меня вчера отпаивали. Так вот почему в моей голове такая ясность, а в теле спокойствие. — Ты можешь задавать вопросы, если тебе что-то непонятно, — широко улыбнулся председатель. Все присутствующие заметно расслабились, поняв, что истерики не будет и самое страшное уже позади. — Да, мне не понятно. Получается, волки в этой деревне всё-таки есть, только это на самом деле не волки а... а кто? — я сцепил руки в замок и пристально оглядел присутствующих. — Я. И папа. И пацаны тоже, мы все дальние родственники, — будто нехотя выдал Лёха. Ну пиздец. Так, получается, эти придурки просто пугали меня, чтобы потом поржать? Ну ничего, я с ними потом поговорю. — А Нюра? Она же тоже в вашей банде, — я посмотрел на рыжую девушку. — Максимка, ты что, Василису не слушал? — скрипуче хохотнула баб Лиля. — Волки у нас на деревне лишь те, на чьих родителей было наложено такое проклятье. А Нюра травница, как и я. Она отвары умеет делать, какие никто не может. — Охренеть, — присвистнул я, с восхищением глядя на хмурую Нюру. Получается, она может готовить всякие разные зелья, как в Гарри Поттере? У меня в голове начали сами собой строиться планы того, как эту способность можно использовать. В корыстных целях, конечно же. Было бы неплохо подмешать что-нибудь моему отцу, чтобы он перестал вести себя, как козёл, или изобрести какой-нибудь антигейский препарат от Вика... — Кстати, — оживился я. — А Вик кто? — Вик? — Ну, сосед наш, Виктор, — полное имя парня звучало как-то необычно из собственных уст. — А, так Витька у нас вампир. — Ага, а я Белла, — я усмехнулся, а Лёха захохотал, поняв мою отсылку. — А если серьёзно? — А мы серьёзно, — по мрачному и немного грустному лицу Василисы было видно, что стендапы она читать явно не собиралась. — Дед его, старик Ельвицкий, был жутким скупердяем, каждую монетку считал. Это всё его бизнес испортил. Помнишь сад яблоневый за полем? — я кивнул. — Его рук дело. Так вот, после того, как Маша умерла, он единственный никак не изменился. Всё также ходил с лицом, будто лимон съел. Только еду у деревенских покупать перестал. Яиц не брал, мяса ему не надо было, даже от чая у баб Лили... — Лучшего сорта, между прочим! — вышеобозначенная баб Лиля стукнула клюкой об пол. -... и от него отказывался. Ну, ладно, думали, может, совсем из ума старик выжил, яблоками своими питаться начал. Только вот яблоки эти отравленными оказались, и на них проклятье машино подействовало. Мужик один наш сорвал одно такое яблочко да и помер через полминуты, — я ахнул. А ведь этот пидор клыкастый обещал меня яблоками угостить... Вот ведь... геюга! — А Ельвицкий живее всех был, только оказалось, что не ел он ничего. Мы всей деревней думали, что со стариком не так. Думали, думали, да так и не придумали ничего, пока Нинка, — бабушка кивком указала на тётю Нину, — не застукала его за тем, как он из коровы кровь доит. Вампиром он стал, только кровь и мог пить, чтобы не загнуться. А когда голодал — на людей кидался, как припадошный. — Один раз на меня кинуться пытался, — беззубо ухмыльнулась баб Лиля, — я его как палкой по хребтине долбанула, чтоб неповадно гаду было, так он и опомнился. И не извинился же, хрыч старый! Я встрепенулся, оживлённый догадкой. Так вот почему в доме соседа сам этот педиковатый сосед в лице изменился и меня домой погнал! Ему просто жрать захотелось при виде моей крови. Чёрт возьми, да я же действительно как блядская Белла из Сумерек! — А вообще тебе лучше у него у самого спросить, — загадочно усмехнулась Василиса. — Витька-то тебе побольше нас расскажет и про родителей своих, и про сад яблоневый, и про себя самого. — Почему он сам сюда не пришёл? — я вспомнил, как парень отказался заходить в дом председателя. — Да потому что эти кровососы с волчарами территорию всё никак поделить не могут, — баб Лиля снова в сердцах бухнула деревяшкой кривой клюки, будто эта вражда задевала какие-то её личные чувства. — Всё не решат, кто из них главный на деревне. — Ага, дай этой меркантильной семейке власть, так они от деревни и камушка не оставят, всё пропадёт! — прогремел звучный голос Василича, которому вторил его сын. Оба гневно скалились, как самые настоящие волки. — Димка, паразит, молчи! — шикнула на него Василиса, и председатель, на моё удивление, покорно заткнулся. Бабушка довольно улыбнулась и повернулась снова ко мне. — Спрашивай ещё, Максик. Я попытался прокрутить все события, произошедшие со мной в этой деревне, в обратном порядке, чтобы найти волнующий меня вопрос. И нашёл. — А что за «мавка» на меня в лесу напала? — выдал наконец я. — А это одна из лесной нечисти. У нас и русалки, и лешие есть, в некоторых домах даже домовые завелись, — ну пиздец весело здесь... — А мавка — это нимфа лесная, утопленница, которая очаровывает мужчин и утаскивает их в лес. — А потом что? — А потом топит и съедает. Меня передёрнуло, когда я вспомнил эти жуткие зелёные глаза, светящиеся изнутри мёртвым светом, и когтистые руки, утаскивающие меня прямиком в объятия смерти. Ну к чёрту, больше ни на шаг не подойду к этому лесу. Но я неожиданно вспомнил ещё одну деталь, которую заметил ещё во время лесной прогулки. — А как в озеро машина попала? Мы когда с этой мавкой на озере плавали, я её видел на дне. Развалюха такая. Между деревьев не так много места, чтобы она могла пролезть. — Какая машина? — подобрался Василич. — Москвич старый, прямо как у Степаныча. — У кого? — Ну у Степаныча, у деда, который меня сюда привёз. Седой, бородатый, в кепке такой гопнячей и одежде дурацкой. Странный мужик, всю дорогу какую-то фигню болтал. А почему его здесь нет? Бухает? Я вообще его в деревне больше не видел. А я знал, что он пьющий, по нему видно, — с видом эксперта предположил я. Тишина, образовавшаяся в комнате, была настолько звонкой, что мне показалось, будто я оглох. Все смотрели на меня, как на появившуюся в только построенном доме мышь. — В чём дело? — резко севшим голосом спросил я. — Максим, Степаныча в нашей деревне нет, — оповестила меня бабушка странным пугающим тоном. — Как нет? А где же он? Из другой деревни что ли? — кажется, мавка что-то говорила про ещё одну деревню. — Других деревень рядом тоже нет, — просипел прокуренным голосом до этого молчавший дядя Коля. — Степаныч умер. В восемьдесят шестом году, насмерть на москвиче разбился. Его на повороте занесло, тогда после дождя дороги скользкие были, и машина вылетела с трассы и разбилась об одно из деревьев в лесу. Я это точно помню, он отцом мне был, — тётя Нина в знак поддержки приобняла мужа за локоть. Меня будто облили ледяной водой. Я почувствовал, как на коже образуется холодный пот. А вот это уже похоже на какую-то Битву Экстрасенсов. Только жуткой, пробирающей до костей музыки для полного дополнения картины не хватает. — Умер... Тогда кто меня сюда привёз? — Я думала, отец, — Василиса посмотрела на меня большими глазами, также ничего не понимая. — Он на Карибах, куда ему... Погодите, но если машина разбилась, то как же она в реке оказалась? — Максим... Машина сгорела. Взорвалась во время столкновения. А в реку мы кинули все, что от неё осталось, вместе с костями Степаныча. Кладбища у нас нет, приходится хоронить где попало. — Пиздец, — пораженно вырвалось у меня. Это что, глюки были? Так я, вроде, не курил ничего в тот день. То мужик точно реальным был. Но не мог же я встретить мёртвого... — Скажи, а ты видел ещё кого-то, кого потом не встречал больше в деревне? — Нет, кажется, — я глубоко задумался, пытаясь заставить свою память выдать все лица, которые я когда-либо видел в этой забытой Богом дыре, но в голове, как назло, было пусто. Хотя нет, всё же кое-что есть. — Когда я сюда только приехал, то видел двух девочек-близняшек. У них ещё волосы были светлые и белые сарафаны... или рубашки? Не знаю, как это назвать. Все присутствующие снова притихли, смотря друг на друга вопросительными взглядами. Кажется, кроме меня этих девочек тоже никто не видел. — Возможно, мне просто померещилось, — предпринял попытку объяснить это я. — Тебе не могли померещиться девочки, которых нет в живых, — прокряхтела баб Лиля. — Разве у нас были когда-то в деревне близняшки? — подняла брови Нюра в вопросительном жесте, глядя на свою бабушку. — Были, — тем же тоном, которым она мне сообщила про Степаныча, сказала Василиса. — Только вот сейчас в нашей деревне нет никаких близняшек. — То есть, это были не глюки? — Ну, если тебе часто видятся духи умерших, то да, это были глюки, — невесело хохотнул Василич, но быстро смолк под строгим взором бабушек. — В смысле, блять, духи?! — отчаянно воскликнул я, уже нихрена не понимая. Кажется, травы Нюры начинают терять свои свойства. — О боже... — Нюра громко ахнула, приложив ладони к губам, и внутри меня всё похолодело. — Я вспомнила. У нас были когда-то девочки-близняшки, Оля и Поля. Это же дочки тёти Марины, верно? — обратилась она к баб Лиле и та подтверждающе кивнула. — У которой ещё дом сгорел в девяносто восьмом? — У неё самой, — снова утвердительно склонила голову травница, оглядывая меня изучающим взглядом. — Это ночью было. Марина зажигала девочкам лампаду на ночь, чтобы не страшно было, а тогда ещё лампады керосиновые были, так от огня случайно занавеску и подпалило. Огонь быстро распространился нас весь дом, но из-за того, что все спали, пожар заметили слишком поздно. Я это точно помню, мы всей деревней пожар тушить бегали. Только не успели. Вся семья тогда заживо сгорела, Марина, муж её и две их дочки-близняшки. Я пораженно уставился в пустое пространство перед собой. В голове было пусто, как в заброшенном доме, все мысли разбежались в беспорядке. — Верно Маша говорила, никто этой деревни не покинет, — еле слышно прошептала Василиса, но в наступившей мрачной тишине её голос звучал поразительно гулко, будто она говорила в рупор. — Даже мёртвые. — Хотите сказать, — медленно начал я, пытаясь осмыслить каждое своё слово, — я призраков вижу? — Ага, — Лёха смотрел на меня со смесью недоверия и восхищения. — Ну, после всего, о чем вы рассказали, меня это мало удивляет... Только вот почему? — Да кто ж тебя знает, — махнула рукой баб Лиля. — У нас на роду никто их не видит, — бабушка смотрела на меня изучающим взглядом, под которым мне стало неуютно. Как будто рентгеном сканирует. — Может, это из-за проклятья? — предположила тётя Нина и поспешила пояснить, поймав несколько удивлённых взглядов. — Ну, оно же прогрессирует с поколениями. Например, Лёша и его друзья могут в любое время в волков обращаться, не только ночью. Анечка тоже может находить свои волшебные травки не только в полнолуние. Мои Федя и Соня могут не только маленькие предметы заставлять левитировать, как я. — Только вот мой род не проклинали, — напомнила Василиса. — А Димку? Все замолчали. Каждый пытался обдумать эту информацию. Я же уже совсем ничего не понимал, слишком много нового свалилось на меня сегодня. — Да чёрт его знает, — наконец выдала баб Лиля. — Ну видит парень призраков, так и пусть видит. А пытаться найти причину этому — дело не одного дня. — Согласен, — прогудел Василич и посмотрел на меня. — Максимка вон и так весь бледный, как лист бумажный, не нужно его больше сегодня мучить. Предлагаю на этом вопросе закончить сегодняшнее собрание и дома подумать. Особенно тебе, Максим. Я кивнул, действительно чувствуя усталость от свалившейся на мою голову новой информации. Когда все стали расходиться, ко мне подошли Нюра с Лёхой и ободряюще похлопали по плечу. — Ты теперь хорошенько всё обдумай, — серьёзно заявил Лёха. — С этой информацией нужно свыкнуться, — добавила Нюра. — Мы-то родились в этой деревне, а для тебя всё ново. Я кивнул. Кажется, моя жизнь теперь круто изменится. Зато теперь я точно знаю, что не сошёл с ума. Пока что.