Куры зубастые

Холод невидимыми змеями заползал под мокрую рубашку и штаны, проникая глубоко под кожу и рассыпаясь там множеством микроскопических мертвецки ледяных снежинок. Но дрожь пробивала совсем не из-за ветра. Пугающий лес будто замер неподвижно, не позволяя ни единому, даже самому крохотному, порыву ветерка прорваться между плотно смыкающимися ветвями. Вообще всё вокруг выглядело как-то искусственно, будто я оказался пленником декораций шаблонного хоррора. Почти обжигающий холод я чувствовал от свежеющих в памяти воспоминаний о ссоре с Виком и совершенно непонятной бури самых разных эмоций, которые опутали меня, как бабочку кокон. Только этот кокон вдобавок катился по неровному склону с чудовищной скоростью прямиком в пугающую неизвестность. И хоть я почти не мог разобрать всего спектра испытываемых чувств, но точно понимал, что часть из них вызвана осознанием того, что, если вампир говорил правду, я был, да и остаюсь, полнейшим идиотом, каких ещё поискать нужно. Это ощущение я теперь никогда не забуду. Да и сложно забыть, как земля уходит из-под ног, во всех смыслах этого выражения. Если хорошенько подумать, то он был прав. Я думал, что жил в идеальной сказке до приезда в эту проклятую деревню, но на самом деле я продолжал носить розовые очки от Гуччи вплоть до сегодняшнего дня. Вик просто распахнул мне глаза на всё, что со мной произошло за прошедшие недели, и от этого становилось даже не грустно, а горько, так, что слёзы вновь невольно обжигали глаза. Голова слегка закружилась то ли от усталости, то ли от абсолютного разрушения жизненной опоры, из-за которого было почти физически тяжело устоять на ногах. Я непроизвольно скривился и силой заставил ноги передвигаться медленней. Странно, как сильно я успел привязаться к деревенским ребятам и этому парню. Только вот действительно ли я считал этих людей своими друзьями? Я над этим особо не задумывался, как и над своим отношением к другим людям. Я с детства привык, что для меня сделают что угодно буквально по щелчку пальцев: детям хотелось любым способом остаться в компании богатенького мальчика. Они сами говорили, что им нравилось выполнять мои прихоти, и я им верил. Потом начал воспринимать их услуги, как нечто само собой разумеющееся. И никогда мне не приходило в голову, что кому-то может не нравиться выполнять мои просьбы. Вплоть до сегодняшней ночи. Считал ли я Нюру и Лёху своими друзьями? И являюсь ли я другом для них? Всё же, наверно, дружба — обоюдная вещь, и друзья должны в одинаковой мере совершать какие-то поступки друг для друга. И сейчас, оборачиваясь назад в прошлое, я с бессильной горечью осознаю, что сам ничего не сделал ни для Лёхи, ни для его девушки, в то время как они поступали просто великодушно. Вспомнилось, как Нюра принесла мне какой-то волшебной травы, как её же травой меня отпаивали после случая с мавкой, как Лёха и его братия, хоть и по-своему, но пытались меня вылечить и даже приняли в свою стаю. А от воспоминаний о частых вечерних посиделках в ведьмином доме за чашкой чая появлялась какая-то щекочущая рёбра романтическая ностальгия. И почему-то сейчас я точно понимаю, что всё это было сделано не для того, чтобы угодить сыночку денежного мешка, а просто по дружбе. По дружбе… Меня часто называли мудаком, но осознание того, что это слово на самом деле значит, сейчас мощно бьёт обухом по голове до цветных искр перед глазами. Святая Шанель, какой же я идиот! От досады хочется схватиться за голову и хорошенько треснуть её о ближайшее дерево, благо, их тут полно. Вик правильно сказал, ведь со стороны действительно выходило так, будто я пользовался ими, как своими вещами. Я действительно вёл себя, как неразумное дитя, у которого отобрали в песочнице любимую машинку. Только вот люди не вещи. Отчего-то сейчас возникло острое желание вернуться в деревню, кинуться в ноги Нюре и Лёхе и вымолить у них прощения, растоптав возмущённо вопящую гордость. А особенно долго хотелось извиняться перед бабушкой, которая любила меня безмерно, но даже с ней я был той ещё неблагодарной скотиной. Останавливало лишь то, что вампир хоть и читал мысли, но так и не понял, что всё это я делал не из какого-то злого умысла, а потому фактически моей вины здесь не было. Ну и кидаться в ноги было бы слишком. Да и из леса сначала нужно выбраться… Мысли всё медленнее перетекали из одной в другую, смешиваясь и образуя какую-то кашу из возмущения, злости на себя и Вика, жалости к себе же, печали и чего-то ещё непонятного, что выгрызало в груди огромную дыру. Хотелось плакать, но глаза как назло были сухими. Пока я тщетно пытался расфасовать резбегающиеся и тающие мысли по местам, незнакомый однообразный пейзаж разбавился сваленным метким ударом молнии обугленным телом некогда живого дерева. Мышцы неожиданно до звона в ушах заныли, ноги без моей воли самостоятельно потянули меня к сомнительного вида деревяшке, чтобы как можно скорее разместить на ней уставшее тело. А я даже не заметил, как сильно навалилась усталость, мощными щупальцами опутывая с пят до мокушки. Кора неприятно колола кожу и цеплялась за уже порядком потрёпанную мокрую одежду, но мне было похер. Я бросил потерявшую всю свою ценность корзину с ночной добычей рядом и улёгся на толстый ствол дерева полностью, устремив взгляд на кусок выглядывающего из-за сплетения ветвей неба. Глаза жгло и щипало от пролитых слёз. Что-то я устал. Эх, сейчас бы сигаретку… Странно, но в последнее время я почти не курю, хотя раньше дымил, как старая Нюрина печь. То ли времени не было, то ли эта оздоровительная атмосфера деревни так действовала. Но именно сейчас ощущалась острая потребность в так необходимом никотине, который бы в один миг наполнил лёгкие, вызывая приятное головокружение и заставляя забыться… Веки превратились в два магнита, которые с неимоверной силой притягивало друг к другу. В голове появилась приятная тяжесть, и я бы заснул прямо здесь и сейчас, если не случайная мысль, мышкой пробежавшая где-то на задворках сознания. Я потерялся. Я один в лесу, на какой-то непонятной поляне, возможно за несколько километров от родной деревни, лежу на повалившемся дереве, а где-то рядом могут ходить голодные лесные твари, которые не прочь похрустеть моими бренными костями. По едва начавшему тяжелеть телу прошла дрожь от внезапно накатившего страха. Нет-нет, мне ни в коем случае нельзя засыпать. Я хоть морально раздавлен, эмоционально опустошён и физически истощён, но умирать пока не готов. Мне ещё нужно столько сказать и Василисе, и Лёхе, и Нюре, и придурку Вику, и даже отцу, который так и не соизволил снизойти до своего любимого сына и позвонить ему… «Не удивительно, что никто тебя не любит». Нужно бы снова начать искать выход отсюда, но мои силы на исходе, кости будто вмиг стали свинцовыми, и тело требует немедленного отдыха. Так что придётся снова вернуться к тяжёлым мыслям, чтобы не забыться глубоким сном, и поднакопить сил. В ином случае я точно стану чьим-то обедом. Почти нечеловеческим усилием я восстановил цепочку своих рассуждений. Шестерёнки в голове крутились медленно и со скрипом, так что приходилось прилагать чуть ли не физические усилия, чтобы заставить их двигаться как обычно. Кажется, я думал о дружбе. Да, о дружбе. Но всё-таки Вик был не прав. Хоть я и вёл себя с деревенскими так, как привык вести себя с любыми людьми, внутри я точно осознавал, что считаю их друзьями. Да, моё представление о дружбе немного эгоистично, да, может быть, моё умение дружить находится на уровне детсадовца, но тем не менее я осознаю, что Нюра и Лёха за короткое время стали мне ближе, чем та же Маша или Лёва, с которыми я знаком большую часть своей жизни, но которых даже приятелями не назову. Вампир прав: со стороны это выглядит совершенно по-другому, но ведь я в деревне не так долго, мне ещё нужно осознать и принять многие вещи, очевидные для обычных людей, но совершенно чуждые мне, жившему за золотыми стенами большую часть жизни. Именно поэтому я и не уехал с Машей в Москву, а остался здесь. Я почувствовал, что в этой полуразвалившейся деревне реальная жизнь, а не тот театр абсурда, что заменяет её в больших городах. Вик был прав во многих вещах, и теперь я точно понимаю, где именно мне нужно над собой работать. Но это не отменяет того факта, что мой клыкастый сосед — последний мудила. Он даже ещё больший мудак, чем я, потому что в отличие от него я не притворяюсь божьей овечкой, являясь на самом деле хищным волком. Вот он бы точно порадовался, если бы меня сейчас съела какая-нибудь случайно пробегавшая мимо нечисть. Я до боли сжал трясущиеся кулаки при мысли об этой двуличной твари. Видите ли, он выполнял поручение бабушки! Сука! Неужели для этого было необходимо притворяться другим человеком? Гнев, разлившийся раскалённым металлом по венам, придал силы уставшему телу, и я неосознанно подскочил с полюбившегося ствола. Но голова закружилась, мир вокруг завертелся подобно карусели, и я снова плюхнулся задом на холодное дерево. Мысли вновь смешались в один мощный гневный поток, и вынырнул я из него только тогда, когда мой слух уловил какое-то подозрительное шевеление где-то сбоку. Сердце плюхнулось в желудок, а в ушах зазвенело от мигом сковавшего страха. Я медленно повернул голову в ту сторону, откуда звучал шорох, мысленно пролистывая картинки всех лесных тварей, которых когда-либо встречал. Ну всё, так и думал, что живым отсюда не уйду. Теперь меня съест какая-то нечисть, и я умру в этом ёбаном лесу… Ну хоть подохну молодым. Глаза наконец сфокусировались на страшном звере, и кажется, что я даже услышал, как с моих плеч падает огромная гора высотой с Альпы. Белка. Это чёртова маленькая белка, которая, видимо, была либо идиоткой, как моя курица, либо камикадзе, потому что ни одно маленькое и беззащитное животное не станет вылезать из своей норы в ту ночь, когда по лесу бродит жуткая голодная нечисть. Стало даже немного смешно, будто я находился в каком-то второсортном фильме ужасов. Да, сейчас я облегчённо улыбаюсь, смотря на белку, а через секунду мне в горло вгрызётся дрекавак. И клянусь, я чуть не умер на месте от сердечного приступа, когда сзади меня действительно через секунду раздалось бодрое: «Здорово, Максимка!». С сердцем, колотящимся быстрее, чем мотор машины самого быстрого мотогонщика, я обернулся и безумными глазами уставился на отдалённо знакомые бесформенные штаны, потёртую рубашку в маслянистых чёрных пятнах, растрёпанную седую бороду, выгоревшую гопничью кепку и… носки с сандалиями. Второй раз вижу их, но передёргивает, как в первый. Я хоть и живу в деревне около месяца, но это не значит, что у меня исчезло чувство вкуса. — С-степаныч?! — срывающимся голосом прохрипел я и машинально прокашлялся. — Ну не анцыбал же, — хохотнул дед и присел рядом. Я внимательно оглядел призрака — да, теперь я точно понимал, что он призрак. Только вот никаких признаков Каспера я у него не обнаружил. Обыкновенный старик, вполне осязаемый, нигде не просвечивает, и сандалии у него не светятся. От тёплого живого человека совсем не отличается, только вот холодок пробегает по спине, когда я осознаю, что в живых Степаныча уже давно нет, а его тело едят рыбы на дне треклятого лесного озера. — Чего такой грустный, пацан? «Хуй сосал невкусный!» — захотелось едко ответить в рифму, но я подавил в себе ехидство и лишь устало покачал головой. Сердце всё ещё заходилось бешеным ритмом, но понемногу успокаивалось. — Да поссорился тут с одним придурком… — С Витькой что ль? — округлил глаза дед. Я не ответил, лишь прикрыл глаза, не имея сил подтвердить его слова. — Вы ж друзья такие были, с чего это поссорились? — Да потому что он двуличная тварь, — выплюнул я, невольно вспоминая недавний горький разговор. — И не были мы с ним друзьями никогда! — О-хо-хо, ну это со стороны виднее, были аль не были, — плотный и звонкий смех Степаныча, больше похожий на хриплый лай, эхом разнёсся по всей поляне. С ближайшего дерева слетела стайка ночных пичуг. — Ты б не бросался такими громкими словами, пацан. Не может такого быть, чтобы в ссоре был виноват лишь один. Колись, чего не поделили? Дед дружески ткнул меня локтем под рёбра, отчего я дёрнулся и зашипел, машинально потянув руку к пострадавшей части тела. Хоть старик и помер, но ощущался он вполне физическим, да и силищи у него было, видимо, не меньше, чем у деревенских волков. — Не знаю, — буркнул я. — Просто шли по лесу, и тут неожиданно я резко его возненавидел. Он, наверно, тоже. Вот и поссорились на ровном месте. Но зато теперь я знаю, какой Вик на самом деле мудак. Я вкратце пересказал Степанычу ещё свежеющий в памяти разговор. — Странно, что вы вот так неожиданно разругались. А знаешь, в чём-то он был прав… — задумчиво протянул дед, уставившись куда-то на сплетения тёмных ветвей. — Откуда тебе знать, старик, — я изобразил на лице горькую усмешку и тяжело вздохнул. Устал. Как же я устал. Эта ночь вымотала меня сильнее, чем недавняя волчья гонка. Сейчас бы домой к Василисе, выпить тёплого чаю, залезть под одеяло на свою кровать и заснуть крепким сном… — Да уж я много чего о тебе знаю, — таинственно ответил призрак. — У нас тут, по ту сторону жизни, свои примочки есть. Знаешь, Максимка, скука тут смертная. Ха-ха, смертная! Ну ты понял шутку? — Понял-понял, — из вежливости к духу попытался улыбнуться я. Получилось не очень. — Развлекаемся только тем, что за живыми наблюдаем. А за тобой в особенности, не каждый день к нам в гости заезжает человек, который может нас видеть, знаешь ли. А поговорить порой ой как хочется! Вот так вот ходишь, плутаешь между деревьев, дальше леса уйти не можешь, а в саму деревню больно возвращаться. Степаныч помолчал, потом вздохнул и продолжил: — Сердце болит, хоть оно уже давно остановилось. Потому что только выйдешь в деревню, а кругом все снуют туда-сюда, разговаривают друг с другом, смеются, что-то копошатся. И вокруг тебя жизнь, только она проходит сквозь тебя, а ты как будто в стороне и не можешь стать её частью. Потому что умер. И поговорить тебе не с кем, а другие призраки не шибко разговорчивые, много кто с ума сошёл тут, когда за черту жизни переступил. Слушать его было жутковато, но в то же время мне казалось, что в этом монологе я узнаю что-то очень важное. — Вот оно, самое страшное наказание — остаться наедине с собой без возможности пообщаться с другими людьми. Одиночество хуже ада, Максимка, — дед улыбнулся, и в одной этой улыбке нелепого мёртвого старика было столько вымученной мудрости, сколько не было у всех великих умов земли вместе взятых. Я застыл. Сейчас мои проблемы, все эти ссоры с друзьями, какие-то внутренние копания как-то поблекли, потускнели, как стиранная много раз цветная футболка. Потому что вот оно, настоящее страдание — в блеклых глазах Степаныча, призрака, которому суждено невидимым бродить среди людей целую вечность. Почему-то я ни разу не задумывался о том, хорошо ли живётся после смерти. По сути, о самой смерти я никогда не задумывался. — В общем, — продолжил тем временем Степаныч, — я наблюдал за тобой с самого начала, как только привёз сюда. Ты действительно очень сильно изменился, парень. Только вот с влюблённостью своей разобраться не можешь. — С какой влюблённостью, дед? — осоловело вытаращил я глаза. — Да в Витьку этого. Ох, не понимаю я современной моды, не понимаю… Но осуждать не буду. Любовь, она такая — у каждого своя. Дух начал что-то ворчать, а мне показалось, что старик всё-таки слегка тронулся кукухой в этом загробном мире. Чтобы я влюбился в парня? Да ни за что на свете! Я лучше вздёрнусь во-о-он на том дереве. Этот изгиб ветки кажется очень даже удобным для того, чтобы повесить туда петлю… — Максимка, ты меня слушаешь? — А? — я отвлёкся от мыслей о самоубийстве. Нет, всё-таки умирать я не хочу, а то, похоже, быть призраком не так кайфово, как я мог представить. — Говорю, в любви я толк смыслю. Была в моей жизни одна история… — я вздохнул и весь превратился в слух, готовясь слушать эту самую историю. Удивительно, но разговор с мёртвым дедом отлично отвлекает от невероятной усталости. — Я был влюблён безумно в одну девушку. Ну, тогда я ещё не знал, что был влюблён. Её звали Галей, и я думал, что искренне её ненавидел. А всё дело в том, что когда-то эта Галя проходила мимо моего двора с подругами и говорила про меня всякие неприятные вещи. А я тогда как раз во дворе машиной занимался, подлез под капот, и меня за забором видно не было. Но я-то как раз их видел и всё хорошо слышал. Кстати, чтоб ты не подумал, что она меня зазря оклеветала, то скажу сразу: уже тогда пьяницей я был жутким и каких только вещей под синькой не вытворял. Но всё равно неприятно было, когда обо мне говорили подобное. В общем, возненавидел я её всем сердцем, и не было ни одного дня, чтобы я о ней не вспоминал. Дед прищурился лукаво, словно ему было приятно вспоминать время, когда он был молодым, и эту Галю: — Один раз столкнулись мы у колодца и разговорились. В первый раз, кстати, до этого судьба не сводила. Я мужик простой, так что в лоб спросил, почему она меня так не любит, на что Галка моя ответила, что очень даже любит, а те неприятные вещи, которые она говорила обо мне, были сказаны не со зла, а лишь для того, чтоб разговор поддержать. Там ещё мно-о-ого чего было, я тебе обо всём не расскажу. Только вот после этого разговора я понял, что люблю. Вот такая вот простая история. А это я вообще всё к чему… — старик призадумался, пытаясь вспомнить, для чего он вообще задумал свой монолог. — Мораль сей басни, как говорится, такова: не всё то, чем кажется. — Погоди, а как это связано со мной и Виком? Он ни перед кем не выпендривался, говорил от души, как и я. Тут явная личная неприязнь, ни капли симпатии. — Не всё то, чем кажется, — повторил Степаныч и загадочно усмехнулся. Я немного помолчал, переваривая рассказ старика, но затем поморщился, махнул рукой и с досадой выдал: — Ой, да ну тебя, дед, с твоими загадками. Ухмылка Степаныча стала ещё загадочней, но он ничего не ответил, а через несколько секунд вновь вернулся к повествованию. Болтал призрак много, резко перескакивая с одной темы на другую, так что с течением разговора мне было всё труднее уловить суть его монолога. Рассказывал что-то из своего прошлого, иногда прерываясь на философские рассуждения, иногда даже выдавал забавные фразочки, которые я старался запомнить. Оказывается, разговор с призраком — самое то, чтобы отогнать сон. Не знаю, сколько прошло времени: полчаса, час или три, но просветы неба между ветвями начали наливаться синевой и светлеть. В какой-то момент я понял, что дрожу: температура за ночь изрядно упала, а моя одежда так и не высохла. Просидеть так до самого утра не хотелось, хоть сонливость немного и притупилась, но тело всё равно наливалось слабостью каждую минуту. — Слушай, старик, — в какой-то момент перебил деда я, озарённый неожиданной мыслью, — а ты как вообще на меня набрёл? — Так тут же деревня совсем рядом, — недоуменно ответил Степаныч, будто это было очевидным фактом, и смазано махнул в направлении, где теоретически должна была находиться моя родная залупа. — Насколько рядом? — настороженно прищурился я, глуша зарождающуюся внутри радость. Рано, пока рано радоваться. — Минутах в пяти ходьбы отсюда, — выдал дед после секундного подсчёта, а я даже подскочил от враз переполнивших меня эмоций. — Так чего ты молчал?! — Так, а ты ж не спрашивал. Я отчаянно махнул руками, не находя слов для описания моего возмущения. В голову закралась подозрительная мысль, что Степаныч специально не говорил мне о деревне, чтобы поболтать. Ох, хитрый дед… — Можешь отвести меня в деревню? — с надеждой спросил я и даже сложил руки в умоляющем жесте. Впервые так делаю. — Прости, Максимка, не получится, — сказал как отрезал призрак и, видимо, поймав мой недоумевающий и растерянный взгляд, пояснил: — Ты ведь не просто так по лесу плутаешь, это тебя леший водит. А от него уйти нельзя. Леший… Да, Вик говорил что-то про опасного лешего, который может заблудить в лесу до смерти. Чудесно, просто прекрасно. Я всё-таки умру. Не сегодня, так завтра меня загрызёт какая-нибудь лесная тварь. А если мне повезёт и меня никто не тронет, то я сам умру от голода. А я уже обрадовался, идиот… Теперь бродить мне по этому лесу до скончания веков, как Степанычу, а там и с ума сойти не долго. И не видать мне ни моей фотографии на обложке какого-нибудь журнала, ни отца, ни друзей, перед которыми я так и не извинился, ни бабушки, которой не сказал, как сильно я её ценю, ни даже этого мудака Вика… — Эй-эй, ты только не плачь, — потряс меня за плечо дед, заставляя вылезти из омута депрессивных мыслей. — Ты лучше скажи честно, чем разозлил лешего? — Откуда мне знать! — огрызнулся я, но затем опомнился и продолжил более спокойным тоном. — Мы, вроде, только травы собирали… Неужели невинный сбор трав мог как-то задеть чувства лесного духа? — Ну, это дело полезное, на такое он не обижается, — призрак радостно хлопнул в ладоши, как маленький ребёнок, которому разрешили съесть конфетку после невкусного супа. — А чего ты такой весёлый? Наверно, он на что-то другое обиделся. Кто знает эту нечисть… Я начал мысленно составлять завещание. — Я знаю, — уверенно заявил Степаныч. — Если ты лесу ничем намеренно не вредил, то он не убить тебя хочет, а специально водит. — Зачем? — изумлённо выгнул бровь я. Лесной нечисти просто стало скучно или что? — А кто ж его знает, — дед пожал плечами, а я едва удержался, чтобы не закатить глаза. — Просто иди куда-нибудь, а леший сам тебя приведёт туда, куда нужно. И исчез. Не испарился, не засиял и даже не выцвел, как показывают в фильмах. Просто вот он, Степаныч, есть, а в следующий миг ни его, ни этих ужасных сандалий уже нет. Я непроизвольно вздрогнул. Нет, всё-таки к этой мистике привыкнуть невозможно. Но, видимо, завещание, которое я почти составил, может подождать. Хоть я и не сильно верил в слова деда, потому что этому лешему я даром не сдался, и было бы глупо с его стороны тратить на меня время, если в конце концов он не собирается меня кокнуть… Но чёрт знает эту нечисть, да и предположение Степаныча разогрело во мне огонёк надежды. Тяжело вздохнув, я поднялся с облюбованного мною дерева. Когда призрак перестал отвлекать меня разговором, усталость снова решила показать себя. Спать хотелось до тошноты, а влажная одежда неприятно липла к коже, вызывая поток ледяных мурашек. Я огляделся. Пейзаж вокруг всё ещё чернел неизвестностью, но очертания бесконечных рядов деревьев теперь виделись отчётливей в предрассветной синеве. Тихо, как в гробу… Что ж, здесь меня и похоронят, если не выберусь из леса. — Ну что, леший… Веди меня, — без особой надежды быть услышанным пробормотал я себе под нос и подцепил с земли ручку едва не забытой корзины с травами. Я немного потоптался на месте, выбирая, в каком направлении пойти, но затем вспомнил, что лесной дух всё равно заведёт меня в самые ебеня, и позволил уставшим ногам самим вести меня между деревьями. И вот снова мимо проползает однообразный пейзаж. А если дух действительно не точит на меня когти (клыки, шипы, колья или что там у леших?), а хочет куда-то привести, то на кой чёрт я вообще ему сдался? Не поверю, что нечисть может делать что-то из благих побуждений. Или он просто захотел устроить мне своеобразную прогулку по лесу, полному опасных тварей? Экскурсию, так сказать, провести, ага… А в конце этой экскурсии меня либо отпустят, либо прикопают под ближайшим кустиком, коих тут полно. Но даже если я выберусь из этих осточертевших зарослей, что я буду делать? Я не собрал и половины из списка трав для Нюры, так что она меня просто пошлёт. С Виком я поругался, и, кажется, надолго, если не навсегда. А как я буду смотреть в глаза бабушке после всего, что мне наговорил этот клыкастый подонок? С одной стороны, стоило бы обидеться на неё за то, что пристроила ко мне вампира в качестве телохранителя, с другой же, осознание того, как по-свински я с ней поступал, не позволит общаться с ней как раньше. Впрочем, как и со всеми. Какой бы двуличной паскудой не был Вик, он открыл мне глаза на истинное положение вещей. Теперь уже не могло быть так, как раньше, потому что я практически слышал, как что-то щёлкнуло, переключилось в моей голове, и смотреть на прошедшие события через радужную призму я больше не мог. Рухнула та опора, за которую я держался всю жизнь, нет её больше. Может, вернуться в Москву? Наверно, это было бы лучшим реше… — Ай, сука! Что-то большое хлестнуло меня по лицу, я машинально дёрнулся в сторону и знатно приложился головой о кривой ствол ближайшего дерева. Морщась от резкой боли, я потёр пострадавшую голову, с волнением нащупав уже начавшую набухать шишку, и вылил весь свой запас великого и могучего матерного на стремительно улетающую огромную птицу неизвестной породы. Насмешливый шорох её мощных крыльев слышался какое-то время даже после того, как пернатая тварь скрылась из виду. Я всё больше и больше ненавижу этот лес… Нет, уехать — плохое решение. Если я брошу деревню, то это будет значить что я сдался, не выдержал новой жизни и вернулся к «гниющим людям». Тогда Вик точно будет прав. Но как же сильно мне хочется доказать обратное! Хочу всё наладить и ткнуть вампира носом, показав, что он во всём ошибся. Неплохо было бы ещё врезать ему хорошенько. Решено: я разберусь во всей той неразберихе, которую сам же и создал. Извинюсь перед друзьями за то, что я был таким мудаком, буду уделять больше времени бабушке, а ещё неплохо было бы почитать что-нибудь умное… Только сначала нужно выбраться из этого ёбаного леса. Не знаю, где снимают фильмы, в которых герои эпично бегут по лесу, ни разу не зацепившись за ветку и не споткнувшись о не вовремя выползший из земли корень, но если бы я сейчас побежал, то точно оставил бы свои глаза наколотыми на скрюченные ветви какого-нибудь кровожадного растения. В этой части леса я определённо никогда не был: спустя примерно минут пятнадцать моих бесцельных блужданий через сплетения листвы приходилось продираться насильно, проклиная пауков с их липнущей на лицо паутиной и громко ругаясь на цепляющиеся за штанины колючки неизвестного растения. Казалось, что ещё немного — и стволы деревьев сами сомкнутся, раздавив меня между собой. Продираться было всё труднее, ветви переплетались так, что заслоняли почти весь свет. Не знаю, сколько времени я шёл, но через множество шагов я уже передвигался на ощупь. Размышлять о чём-то отвлечённом уже не получалось, всё моё внимание было направлено на ощущения и слух. А судя по звукам, вокруг творилось что-то невероятное. Казалось, я очутился в детском аттракционе «Комната страха», где раздаются леденящие кровь завывания, хрипы, крики неизвестных лесных жителей, по руке или ноге то и дело проходился то ли влажный лист, то ли язык голодной нечисти. Когда я сидел на поваленном дереве с призраком, то удивлялся, почему не было слышно лесных обитателей. Теперь я понял, почему. Все они здесь. Иногда в непроглядной темноте мне казалось, что сверкают чьи-то глаза, и тогда крик ужаса застревал в горле. Я панически перебирал руками и ногами, не зная, куда иду, но надеясь выбраться из этого ада. Чей-то вопль раздался где-то совсем рядом со мной, я даже почувствовал смердящее дыхание твари на своей шее. Кто это? Дрекавак? Или хуже?! Собственное сердцебиение кажется слишком громким, ноги царапают чьи-то острые когти. Ещё немного, и они легко порвут тонкую кожу, а затем неведомая тварь распотрошит меня длиннющими клыками. Вопль раздаётся совсем близко, по щеке бьёт что-то острое, где-то в районе шеи раздаётся нечеловеческое утробное рычание огромного зверя. Что-то горячее капает мне на плечо. Блять. Я перестаю дышать. Сердце готово пробить грудную клетку и убежать нахуй от всего этого дерьма. Я умру, я точно умру, умру, умру… Паутина ветвей режет пальцы, вгоняя занозы под ногти. Жуткие смертоносные когти уже смыкаются на шее. Вот и моя смерть… Сердце пропускает удар, когда после очередной откинутой в сторону ветки меня буквально выкидывает на открытое светлое пространство. В этот же миг все ужасающие звуки смолкают, как старый бабушкин телевизор, когда его выключают. Я панически оглядываюсь и вожу невидящим взглядом по пространству вокруг. Моему облегчению нет предела, когда я не замечаю ни одной ужасающе скалящейся морды лесных чудищ. Иисус, Будда, Шанель — кто бы там ни был святым, спасибо! В ушах шумело, а глаза слепило после непроглядной темени. Тело всё ещё колотило от напряжения и пережитого страха. Какое-то время я стоял неподвижно, привалившись лбом к дереву и давая глазам привыкнуть к свету. Просторная полянка была просто раем по сравнению с непролазными дебрями, через которые я еле продрался. Даже дышать стало легче. Однако от радости, что я наконец преодолел жуткий путь длинной в вечность, я не сразу понял, что что-то не так. Ветви всё ещё плотно смыкались над головой, переплетаясь и образовывая своеобразный купол, не пропускающий ни единого лучика, но поляна всё равно была залита равномерным тёплым светом. Я часто заморгал, и глаза уже сумели различить нечто в самом центре пустого кольца деревьев. Это был папоротник — единственное растение, которое я мог отличить от других из-за необычных листьев, а в самом его центре был тот самый огонёк, который и освещал поляну. На шатающихся ногах я подошёл ближе и присел, завороженно глядя на сияющее нечто. Красиво, просто невероятно красиво. От сплетения листьев шёл толстый стебель, который на конце изгибался и сворачивался, подобно ракушке улитки. И эта «улитка» источала неяркий, но завораживающий свет. Казалось, что стебель раскалён, и если до него дотронуться, то можно получить ожог. Только я почему-то об этом не подумал, в голове вместо мыслей был какой-то странный туман, как от большого количества алкоголя, и я без каких-либо задних мыслей протянул руку и коснулся стебля. Он не был горячим, не был обжигающим, его вообще как будто не было, настолько он был невесомым. Я легко потянул за него, расплетая «улитку». Растение на удивление легко поддалось, и как только оно распустилось, свет стал просто невероятно ярким. По поляне прокатился едва слышный гул, похожий на гудок парохода, звучащий через плотный слой ваты. Я отшатнулся и закрыл ослеплённые глаза рукой. Туман в голове немного развеялся, позволяя прокрасться страху. А вдруг я сделал что-то не то? Зачем я вообще полез к этому цветку? Вдруг эта штука опасна? А если я потревожил какую-то страшную нечисть? Я отполз подальше и рискнул открыть глаза. Никакой страшной твари не показалось. Свет был не таким уж и ярким, как показалось на первый взгляд, и походил на свет от большого костра. Всё вокруг будто замерло, даже едва слышные шорохи листвы смолкли. Я перевёл взгляд на папоротник и непроизвольно ахнул: то, что источало свет, было алым цветком размером с кулак, чьи лепестки дрожали, подобно настоящим языкам пламени. Внезапно меня озарило, зачем меня вёл леший. — Цветок папоротника? Вы серьёзно? — я поднял глаза наверх, вопрошая неизвестно кого, и снова подтянулся ближе к цветку. И что мне с ним делать? Сорвать? А если этого делать нельзя? Хотя в таком случае для чего меня привёл сюда леший? Не верю, что он просто хотел похвастаться красивым растением. После недолгих колебаний я было решительно протянул руку к цветку, но замер, так и не схватив его. Помнится, каждое магическое растение нужно собирать как-то по особенному. Ну не могу же я в самом деле просто сорвать цветок папоротника! У меня есть нюрин нож, но срезать такую красоту как-то… кощунственно. Я начал усиленно думать, пытаясь вспомнить, говорили ли мне что-то про то, как правильно срывать папоротник. Ничего. Абсолютно ничего. Никто даже не упоминал цветок, а сам я не знаю ничего, кроме того, что цветок папоротника — миф. Причем, как оказалось, вполне реальный миф. Я совсем растерялся и хотел было уже убрать руку от цветка, как тот слегка качнулся в мою сторону. Сердце восторженно замерло — стебель ослабил хватку, позволяя цветку самому упасть мне на руку. Я дёрнулся, ожидая, что пламя обожжёт кожу, но цветок в ней практически не ощущался, лишь слегка щекотал ладонь. Святые очки от Гуччи, какой же он красивый… Неизвестно, сколько бы я пялился на цветок в моей руке, если бы не вернувшиеся звуки лесных тварей, заставившие меня вздрогнуть и опомниться. Чёрт, значит, они всё-таки здесь… Ощущения холодных когтей на шее всё ещё не прошли, и сердце вновь тревожно пропустило удар. Нужно срочно валить отсюда, пока меня не загрызли. Я схватил брошенную корзину с травами и огляделся. Деревья, деревья, деревья… Сплошные деревья, которые встали живой стеной вокруг поляны. Лишь в одном месте щель между стволами была чуть шире. Именно туда я и направился, опасливо оглядываясь. Не знаю, какими способностями обладает цветок папоротника, но судя по звукам, от его света нечисть разбегалась, как от святого огня. Я нёс его на ладони и подсвечивал себе путь, как фонариком. Надеюсь, леший не кинет меня здесь и выведет, потому что иначе я снова буду плутать в этом уже порядком осточертевшем лесу целую вечность. К счастью, мне уже не приходилось продираться сквозь заросли. Наоборот, расстояние между деревьями всё расширялось. Погодите… Кажется, я узнаю это место. Чтобы убедиться, что мне не кажется, я сделал поворот, ещё один, обошёл скучковавшиеся в одном месте берёзы и… вышел к лесному озеру. Да, это определённо было оно, это место трудно не запомнить. Со слезами на глазах я смотрел на знакомые изгибы деревьев, полуразвалившийся пирс и трухлявую лодку. Родные мои, как я по вам скучал! Теперь я точно знал дорогу домой, и это делало меня невероятно счастливым. Небо было уже совсем светлым, из-за листвы проглядывали лучи солнца. Уже почти обед? Нихуя я погулял… Свет цветка уже был бесполезным, и я хотел было положить ценную находку в корзину к остальным растениям, но что-то подсказало мне, что лучше так не делать. Интуиция ли это, или простая жадность, но я повиновался чувству, достал из кармана платок и, плотно завернув в него цветок, аккуратно опустил обратно в карман, всё ещё влажный после ночного купания. Когда идёшь по знакомым местам, кажется, что дорога занимает целую вечность. Я же даже не заметил, как в один миг оказался в деревне. Я просто на какое-то время выпал из жизни: я только что стоял у озера, а в следующий миг уже каким-то образом очутился напротив Нюриного дома. Не знаю, зачем я пришёл сюда, а не домой. Наверно, чтобы отдать корзину с добытыми растениями. Рука сама стучит в дверь, которую тут же открывает бешено сверкающая глазами рыжая ведьма. — Тебя где носило, придурок?! Мы уже начали думать, что тебя где-то загрызли! А если бы действительно загрызли? Неужели сложно было взять с собой телефон?! Вы же, городские, постоянно с ними ходите. Что, было так сложно… Нюра всё продолжала ругаться, но я её не слушал. Просто смотрел на родное лицо и понимал, как же, чёрт возьми, я их всех люблю. И пусть она меня хоть трёхэтажным окатит, всё равно. Нюрочка, родимая.! От переизбытка враз нахлынувших чувств я сгрёб подругу в крепкие объятья и… — Эй, ты чего? Пусти, идиот, с ума что ли… … и разрыдался.