Куры зубастые

Дежа-вю. Помнится, я уже бежал вот так по лесу, стирая ноги и преодолевая охватывающий ужас. Только в этот раз я боялся не за себя, а за двух непослушных сорванцов, которые находились в смертельной опасности. Почему-то совсем забылось то, что в их гибели обвинят нас с Лёхой и Нюрой. Точнее, меня, который не уследил за детьми. Плевать. Главное, чтобы они были живы, остальное не важно. Чёрт, а вдруг мы не успеем? Почему ноги двигаются так медленно? Будто в дурацком кошмаре, когда ты хочешь бежать, но получается лишь очень медленный шаг. Впереди маячил хвост огромного волка, то отдаляясь, то приближаясь. Нюра бежала рядом, я слышал, как тяжело она дышала. Конечно, она же девчонка, наверняка не привыкла к таким экстремальным кроссам. С другой стороны от меня не отставала курица, и в голове промелькнула мысль, что она могла бы составить конкуренцию лучшим бегунам на олимпийских играх. Страшная птица. От скрывших солнце тёмных, как московские дороги весной, туч и плотной крыши листвы в лесу было темнее обычного. Дождь лупил по листьям всё сильнее, заставляя ветви деревьев прогибаться под натиском стихии. В глаза лило, одежда намокла и прилипла к телу, сковывая движения и делая путь ещё труднее. Похер. Лишь бы успеть. Чёрт, какой же я идиот. Мне доверили элементарное задание, не было ничего сложного в том, чтобы следить за детьми, а не глядеть по сторонам. Если их убьют, это будет полностью моя вина. Что-то невидимое сдавило своей лапищей желудок и потянуло вниз. Придурок, я полный придурок! Я припустил быстрее, видя, как Лёха свернул в сторону по следу Сони и Феди. На крутом повороте нас встретила лужа, полная грязи. Нюра подскользнулась на ней и чуть не упала, но я вовремя подхватил её под локоть. — Спасибо! — бросила ведьма и сорвалась за оборотнем. Я побежал следом. Кроссовки потяжелели раза в три от налипшей на них грязи, ветви уже привычно хлестали по плечам, но я этого не замечал. Всё моё внимание было сосредоточено на огромном заде волка. Наконец впереди, в тёмном просвете между паутиной листвы, показалось что-то… Кровь? Сердце ухнуло вниз вслед за желудком, а к горлу резко подкатил ком. Неужели поздно? Мы поравнялись с застывшем каменной статуей Лёхой и остановились. Я с ужасом смотрел на дерево, увешанное внутренностями, как новогодняя ёлка — украшениями. А это точно были внутренние органы: вон на ветку нанизано сероватое сердце, а вон обрывки лёгких трепал поднявшийся ненадолго ветер. Вода смывала с них остатки крови, и те капали на землю, образуя бурые лужи. По земле неподалёку от дерева были хаотично разбросаны куски мяса. Где-то рядом истошно орала ворона. Та самая угольно-чёрная ворона, которую я встретил на пути к волчьей охоте. Нюра прижала руку ко рту, сдерживая вопль. Не было понятно, катятся по её щекам слёзы или дождевые капли, но глаза значительно покраснели. Лёха мигом обернулся человеком и крепко прижал девушку к себе, отворачивая от тошнотворного зрелища. Я застыл, ощущая себя обескровленным трупом. Блядски холодно. И не ясно, был ли это холод от просачивающихся под мокрую одежду ледяных капель, или ужас от страшного осознания. Нет. Нет-нет-нет. Это не может вот так кончиться. Скажите мне кто-нибудь, что это не правда. Я огляделся, выискивая хоть что-то, способное опровергнуть страшную догадку, но тщетно. В глазах жгло, и я уже не сдерживал слёз. Желудок скрутило, к горлу подступила тошнота. Я поспешил отвернуться от тошнотворного зрелища. А ведь у этих детей могла быть счастливая жизнь. Когда-нибудь деревенское проклятье бы наверняка развеялось, я бы показал им Москву, они бы пошли в ВУЗы, завели семьи, детей… Но остатки кишок на ближайшей ветке говорили, что это невозможно. Внутри кипела злость на Нюру с Лёхой, которые мне, ребёнку в душе, доверили почти таких же детей. Но я знал, что эта злость на самом деле была направлена на меня самого. Жестокая смерть детей — полностью моя вина. Придурок, дурак, идиот, баран, кретин, сука, утырок… Не могу найти слов, чтобы описать свою никчёмность. Тело бил озноб. Какая тварь могла покуситься на маленьких детей? Покажите мне её, я оторву ей все конечности, и плевать, какой длины у неё клыки, когти, рога или что ещё там. Убью суку! На грани зрения мелькнула какая-то тень, больше похожая на видение, но я тут же ринулся к ней. Если это та самая нечисть, то я её распотрошу и по всему лесу раскидаю. Внезапно на меня налетело нечто, отвлекая от цели и сбивая с ног прямо в бурую лужу. Я заорал и машинально схватился за неизвестного, пытаясь оттащить его от себя. — Макси-и-и-имка! — орало оно Фединым голосом. Да как эта тварь смеет имитировать голос погибшего?! У неё совсем нет совести? Погодите, что? — Федя! — Нюра стремительно подлетела и, отцепив от меня ребёнка, крепко прижала к себе. Я не верил своим глазам. Это действительно был Федя. Весь грязный, сопливый и рыдающий, но живой. Ручки и ножки были на месте, мокрые волосы комом липли к лицу, которое — хвала святой Шанель! — было грязным, но нигде не поцарапанным. — Что с тобой случилось? — спросил у ребёнка Лёха, забирая его у Нюры и поднимая на руки. — Я-я-я-я з-з-заблу-удился, — сквозь рыдания проговорил мальчик и плотнее прижался к крепкой груди волка. — А п-п-пот-том ув-вид-дел это д-дерево и-и-испугался. — Слава Богу, — выдохнул я и спросил, указывая на искусно развешенные по дереву органы. — Но тогда кто это? — Скорее всего, какая-нибудь нечисть, — ответила Нюра, а затем как-то неуверенно добавила: — Которую убила другая нечисть. — Кто-то из нечисти может сотворить подобное? — Ну, росомаха, например, может, — предположила ведьма. — Зверёк что ли? — я вскинул брови. Помнится, в учебнике биологии этот зверь выглядел весьма безобидно. — Нет, не зверёк. — Хью Джекман?! — внезапно вспомнил я «Людей Икс» и их Росомаху. Маловероятно, но хуй знает, кто может тут обитать. Если есть Эль Фаннинг, то найдётся и Хью Джекман. Если к концу моих летних каникул соберётся вся команда Людей Икс, я даже не буду удивлён. — Это нечисть такая, — Нюра вздохнула, изобразив на лице снисходительное выражение. Сама дура. — Как русалка. Девушка с рыжей косой, которая утаскивает жертву под воду. — И почему вся водоплавующая дрянь такая агрессивная… Что мавки, что русалки, что это росомахи… Может, им просто холодно в своих водоёмах, вот они и злятся? В голове мелькнула идея принести к лесному озеру кипятильник и посмотреть, что будет, но я не стал долго размышлять над этим бредом. — Этого не может быть, — внезапно вклинился в наш диалог Лёха. — Нечисть не нападает на своих. Мы втроём помолчали, оживлённо обдумывая этот момент. Но мои мысли не задержались на неизвестной нечисти, и внезапно созрел невероятно важный вопрос. — Федя, — обратился я к понемногу успокаивающемуся мальчику. Голос дрогнул. Друзья замерли, уловив в нём панические нотки. — А где Соня? Воцарилась гробовая тишина. Ливень зло хлестал деревья и меня, отрезвляя и заставляя понять, что расслабляться ещё рано. — Я не зна-а-аю… — ребёнок снова разревелся. — Где ты в последний раз её видел?! — тут же налетела на ребёнка Нюра. — Там, — мальчик вытер нос рукой и показал в неопределённом направлении. Блять. Мы с Нюрой и Лёхой переглянулись. В моей голове тут же созрела мысль, и я поспешил воплотить её в жизнь. — Оставайтесь с Федей, — скомандовал друзьям я и с неизвестно откуда взявшейся храбростью развернулся в указанную Федей сторону. — Я пойду за Соней. — Максим, стой! — меня попытались схватить за локоть, но я извернулся и полетел через колючие кусты. — Я быстро. И снова бег. После короткой передышки дыхание ещё не до конца пришло в норму, о лёгкие тёрлась наждачка, а из горла вместе с дыханием вырывались булькающие хрипы. Вслед мне вновь что-то прокричали, но я уже не мог разобрать слов. Перед глазами пролетали, деревья, деревья, кусты, колючие ветви, чьи-то пустые глазницы, деревья, змеями вьющиеся корни, по которым скребли острые когти… Совсем рядом с моим носом пролетело нечто. Худой зверёк с облезлой шерстью и костлявыми крыльями. Злыдень, кажется. Бабушка мне о них рассказывала. Эта штука не сильно опасная, в отличие от других обитателей леса. А их тут было полно, как людей в дешёвом баре. Буквально каждый квадратный метр занимала хотя бы одна лесная тварь. Когти, клыки, крылья, хвосты, изуродованные и искажённые лица, напоминающие человеческие, утробное рычание и мерзкий визг… Без оборотня, которого опасаются эти твари, Соне сейчас угрожает смертельная опасность. Маленькая беззащитная девочка одна в лесу, самая лакомая добыча. И никакие способности телекинеза не спасут. Чёрт, какой же я дебил! Полнолуние уже прошло, да и небо пока не темнеет. Какого хуя тогда тут столько нечисти?! И вся она буквально летит на меня. Я им что, последняя футболка в магазине в чёрную пятницу? Нет, кажется, дело в другом. От меня тошнотворно воняло тухлятиной — вся одежда пропиталась кровью той почившей твари на дереве, когда я плюхнулся в лужу. Видимо, этот запах привлёк голодных жителей леса. — Сука! Руку обожгло болью. Я даже не смотрел, кто мог меня задеть и лишь припустил быстрее, краем глаза различив острый, как игла, коготь, окрашенный кровью. Моей кровью. — Сука, сука, сука! — издевательски вторила мне кикимора. Тварь. Сердце колотилось уже где-то в горле. Ноги хватал за пятки страх и та зубастая пасть слева. Я перепрыгнул поваленный ствол огромного дерева. Не останавливаться, нельзя останавливаться… Среди сплетения ветвей, конечностей тварей и листвы то и дело мерещилось узорчатое платье в пятнах варенья и лохматая голова. Сердце каждый раз пропускало удар, но я понимал, что это всего лишь иллюзия, созданная моим воображением или этими самыми мифическими гадами. Настоящая Соня не улыбалась бы так жутко, замерев неподвижно среди лесной дряни. Одна из таких иллюзий посмотрела на меня кроваво-красными глазами и разинула клыкастую гнилую пасть. Я отскочил в сторону и чуть не напоролся на чьё-то волосатое рыло. Чудище посмотрело на меня единственным глазом и шмыгнуло на дерево, а когда я обернулся к пародии на Соню, то там уже не было и намёка на девочку. Лысая костлявая тварь, похожая на плохой косплей на Голлума из «Властелина колец», прыгнула в кусты. Над ухом так истошно завопили, что перепонки уже грозились выпрыгнуть наружу и свалить подальше. Блять, где же Соня?! Мы уже нашли одного ребёнка, я не могу вернуться в деревню только с Федей. В конце концов, это я виноват в том, что они пропали, поэтому мой долг — привести их живыми и здоровыми. Я лоханулся, обосрался, просрал, проебал, и теперь моя задача исправить эту хуйню… Святая Шанель, как же мне страшно. И непонятно, страх этот был за себя или за потерявшуюся девочку, которая сейчас наверняка забилась под какой-нибудь куст и плачет. Внезапно совсем рядом послышалось… нечто. Сквозь шум дождя и ор лесных тварей я едва мог его разобрать, но даже этого мне хватило, чтобы понять, что где-то рядом звучал человеческий голос. Неужели? Я резко свернул в направлении звука. По телу теплом разлилась надежда, а желудок снова скрутило, но уже не от тошноты, а от предвкушения. Если я сейчас действительно найду Соню, я буду самым счастливым человеком на земле. Лес с его отвратительными обитателями замелькал передо мной ещё быстрее. Несколько сотен судорожных ударов сердца. Голос звучал всё ближе, а по мере его приближения угасала моя надежда найти ребёнка в этом блядском лесу. Это была не Соня. Я перешёл на шаг и оказался недалеко от дуба, на котором восседала… девушка. Точнее, девушкой она была только по рёбра. Я пригляделся и смог рассмотреть мокрые чёрные перья, покрывавшие всю её ниже пояса. Вместо ног за толстую ветвь старого дерева уцепились огромные птичьи когти. Если бы она захотела, то с лёгкостью проткнула меня ими насквозь. Лицо у неё было красивое. Не красивее моего, конечно, но если нанести макияж, то конфетка будет. И мешки бы ей эти под глазами убрать, а то как алкашка дворовая… Но голос у неё был просто охренительным. Она пела тихо, но песня эта окутывала большие расстояния, преодолевая шум воды и плотные стены листвы. Он мелодично переливался, звуки неизвестного языка сливались в одну восхитительную и печальную гармонию, которая тут же проникла куда-то в разум, огибая сознание и просачиваясь глубже. Внутри стало как-то пусто и тоскливо. Сони здесь не было. Какой я придурок. Сам потерял ребёнка, а теперь не могу его найти. Я бесполезен. Когда я вернусь обратно один, меня нужно повесить. Или сжечь. А лучше пусть меня загрызут вот эти копошащиеся рядом твари, тогда и позориться не придётся… Внезапно я очнулся от суицидальных мыслей, осознав одну очень важную вещь. Девушка-птица. Которая сидит на ветке и поёт печальные песни. Что-то мне это напоминает… «Сирин может лишить тебя рассудка, её чары намного сильнее чар мавки, от них практически невозможно освободиться даже тебе, » — невольно вспомнились слова одного клыкастого пидораса, имя которого я уже давно забыл и вспоминать не желаю. Блять. Кажется, мне надо быстро отсюда свалить, пока эта нечисть меня не заметила. Я задержал дыхание и попятился обратно, прячась за ближайшее дерево и стараясь не задеть ненароком никакой веточки или листочка. Выглянув с другой стороны толстого ствола, я оглядел птицу ещё раз и, поняв, что та меня точно не видела, хотел уже быстро отсюда удрать, но не смог. Не смог, потому что увидел, куда было направлено внимание и песня сирин. Прямо под дубом, неловко смяв подол узорчатого мокрого платья, стояла Соня. Костяшки пальцев были абсолютно белыми то ли от холода, то ли от напряжения, с которым она сжимала грязную ткань. Её взгляд был прикован к этой пернатой твари, а в глазах не читалось ничего, абсолютно ничего. Она была куклой, которую случайно оставили посреди тёмного густого леса. Я пригляделся и заметил, как её маленькое тельце слегка подрагивает в такт ритму завораживающей песни. Я не понял, как оказался рядом с ней, будто бы со стороны смотря на то, как с силой отворачиваю девочку от сирин, закрываю ей уши руками и кричу: «Не слушай эту тварь!». Дыхание вновь сбилось, а в голове крутились странные мысли, говорящие мне, какой я никчёмный и ничего не добившийся и что мне вообще надо сдохнуть поскорее. Отвалите, я вас не слушаю. — Ну давай, сука, попробуй меня заколдовать! — проорал я этой твари. Но она замолкла, как только я появился. Дурацкие мысли пропали, будто их и не было вовсе. Взгляд сирин был глубоким, почти человеческим, но я не мог понять, что за эмоция отражена на её лице. Да и не важно. Какие к чёрту эмоции могут быть у нечисти? Я хотел схватить Соню и убежать так быстро, как только мог, но что-то не давало моему телу пошевелиться. Ноги и руки вмиг стали мраморными, я даже перестал слышать шум собственной крови в ушах. Девочка всё такой же неподвижной куклой замерла в моих руках. Я смотрел на птицу и не мог оторвать взгляд. Не потому что она была какой-то моделью Виктории Сикрет, нет, её очарование даже близко не стояло с чарами мавки. Я просто не мог повернуть голову. А сирин смотрела вовсе не на меня. Взгляд её чёрных глаз был устремлён на ту тварь, что щекотала мне шею своим горячим дыханием. Страх. Вот что за чувство сковало меня по рукам и ногам, не позволяя двинуться с места. А потом раздался крик. До боли знакомый крик, похожий на вопль младенца. В ушах стучало, а в глазах рябило, как на экране старого бабушкиного телевизора. Дрекавак обошёл нас с Соней по кругу. Я прижал девочку ближе к себе. Его собачью пасть разрезал оскал, пустые глазницы предвкушающе сверкали. Он снова оглушительно завопил, вскидывая пасть к небу. По лысой коже стекали грязные капли слюны. В желудке похолодело. Ну всё. Нас точно убьют. Здесь нет волков, которые могут защитить, нет даже этого ёбаного вампира, который одним своим видом бы отпугнул всю нечисть в радиусе километра. Нет Нюры, которая бы закидала эту тварь какой-нибудь вонючей травой. Мы обречены. А сирин просто сидела и смотрела. Её глаза светились каким-то торжеством. Понятно. Вот зачем ты заколдовываешь своим пением. Чтобы эти суки пришли и съели не сопротивляющуюся добычу. Вот что значит командная работа. Я усмехнулся, как-то отстранёно наблюдая за пастью дрекавака, которая стремительно приближалась к нам. Я отвернулся, закрывая собой Соню, и уже чувствовал клыки, впивающиеся в позвоночник… Удар сердца. Два. Долгие десять судорожных ударов я ждал, пока дрекавак наконец соизволит растерзать меня, но этого не происходило. Я медленно обернулся, ожидая, что вот сейчас он прыгнет, как в старых хоррор-играх. Но тварь стояла на месте, и взгляд её несуществующих глаз приобрёл какое-то странное выражение. Я не стал ждать, пока он соберётся и нападёт. Как там говорится? Лучшая защита — нападение? Я собрал все свои остатки мужества (которое неожиданно у меня обнаружилось) в кулак, которым зарядил со всей силы по мерзкой морде. Костяшки вошли глубоко в щёку, челюсть хрустнула. Не дожидаясь, пока он опомнится, я побежал на пределе своих возможностей. Прижимая Соню к себе, я с невиданной раньше лёгкостью огибал кусты и перепрыгивал вылезающие под ногами корни. Сзади раздался яростный вопль. К горлу подкатил ком. Быстро же он отошёл. Я петлял среди деревьев, залезал в самые непроходимые места, царапая кожу и пытаясь запутать тварь. Надеюсь, что на этот раз леший надо мной смилостивится и выведет из леса. Господь, Будда, Аллах, Кришна, Перун, Один, Зевс — кто угодно, позвольте мне принести Соню домой живой. Клянусь, я вернусь и буду неделю поститься. Нет, месяц. А лучше вообще уйду в монастырь. Наверняка там есть симпатичные монашки… Я не сразу заметил, как ноги перестали бежать, а за шкирку меня держало нечто. Ну всё, теперь дрекавак меня точно сожрёт… — Худай-то ты шкачешь, внушок? — прошамкали сзади. Я обернулся и осоловело уставился на какую-то совсем уж древнюю бабку с загнутой на конце клюкой, которой она придержала меня за ворот футболки. Да и сама бабка была скрюченная, как её палка. — Ты кто? — просипел я, борясь со сбившимся дыханием. — Хто-хто… — бабка скрипуче рассмеялась. — Галя я, Галина Шергевна. — И чего ты тут делаешь, Галина Шергевна, — прошепелявил я на её манер, вспоминая одноименную героиню «Папиных дочек». Да уж, помотала тебя жизнь, Галина Сергеевна… Эта бабка — тоже нечисть местная? Решила меня задержать, чтобы дрекавак догнал. Я зна-а-аю, они же тут все за одно. Никому верить в этом ебучем лесу нельзя. — Хожу я тут, уже пошти лет пятьдешят как хожу. — А зачем? — моя догадка, что бабка — нечистая сила, всё укреплялась. — Та как померла тут, так и брожу, шил моих больше нет, школько хожу, а фсо находиша не могу… — А-а-а-а-а, — в груди сразу стало легко, несмотря на то, что лёгкие жгло адским огнём. Я, конечно, хоть и занимаюсь спортом, но к таким физическим нагрузкам не готов. — Так ты местное привидение. — Прижрак, видение, мертвес… Как только не наживают, — пробурчала бабка беззубым ртом. — Слушай, «прижрак», мне бежать надо, а то за нами тут гонятся всякие… — я указал в ту сторону, откуда предположительно за нами должен был бежать дрекавак. — Та нихто не гонится, ушпакойша. — А ты откуда знаешь? — я недоверчиво вскинул бровь. — А я фсо знаю, што есть и шего нет… — Ой, да ну твои загадки, — отмахнулся я, не желая вникать в то, что она говорит. — Ты лучше скажи, всезнающая, где Лёха с Нюрой потерялись? — Так прямо туда иди и к дружьям своим выйдешь, — бабка указала скрюченным пальцем. — А, ну, спасибо. Я кивнул бабке, ибо руки у меня были заняты Соней, и уже направился было в ту сторону, куда указала бабку-призрак, когда меня вновь зацепили клюкой за воротник и вернули обратно. — Чё надо? — я с силой откинул бабкину палку. — Внушок, ты девошку-то на землю поштавь. Соня всё ещё не шевелилась, поэтому я лишь прижал её крепче к себе и твёрдо ответил: — Нет. — Поштавь, — уже более грозно скомандовала бабка. Я закатил глаза и поставил девочку на землю. На самом деле, меня начинало беспокоить её состояние. Пока можно предположить, что она просто очень сильно напугана и её сознание отключилось, но вдруг это что-то плохое? Может, она получила психологическую травму и теперь всегда будет такой? Или это чары сирин, которые теперь никогда не спадут? В любом случае, я надеюсь, что Нюра с Лёхой смогут решить эту проблему. А если не смогут? Тогда мы приведём в деревню покалеченного ребёнка. Тётя Нина будет в отчаянии, вся деревня меня возненавидит… Чёрт, это ведь я во всём виноват. Следил бы внимательнее за детьми — они бы не пошли в лес. Не пошли в лес — не потерялись. Не потерялись — Феде бы не пришлось видеть ту отвратительную картину на дереве, а Соня бы не была почти съедена дрекаваком. Пока я размышлял, бабка с силой треснула Соне по голове клюкой. Девочка вскрикнула и схватилась за голову, осев на землю. — Эй, ты что творишь! — заорал я на бабку, подлетая к девочке. — Она была под чарами ширин, её нужно было шлегка привешти в чувштва, — миролюбиво пояснила эта доисторическая карга. — Это какая-то ваша призрачная магия? — Какая магия, внушок! Прошто небольшой отрезвляющий удар, — она улыбнулась беззубым ртом. — Макс, а с кем ты разговариваешь? — спросила пришедшая в себя Соня, всё ещё потирая ушибленную голову. — Да так, — отмахнулся я и успокаивающе погладил её по голове. Как я и думал — стоило мне отвернуться, а бабки уже и след простыл. Ну и хуй с этой Галиной Сергеевной. Точнее, Полежайкин, она же с ним была в конце? — Как ты себя чувствуешь? — спросил я у девочки, чувствуя под пальцами, как на голове ребёнка набухает шишка. Ну, бабка! Появишься ещё раз, я тебе твою клюку… — Голова болит, но в принципе хорошо, — ответила девочка. — А где Федя? — А вот мы сейчас пойдём к нему. Мы направились в ту сторону, куда указала призрачная бабка. Соня отказалась идти пешком, аргументируя это тем, что у неё промокли ноги, поэтому мне снова пришлось нести её на руках. По дороге нам иногда попадалась нечисть, но её было уже не так много. Видимо, кровь той твари за это время дождь с меня почти смыл. А пока мы шли, Соня рассказывала, как они с Федей разминулись, как она очень сильно испугалась какой-то твари, попыталась убить её стволом дерева и «убежала очень-очень быстро». Внезапно я вспомнил, что, когда я бежал к ней, на моём пути попалось огромное поваленное дерево. Я посмотрел на девочку с уважением. В принципе, если бы эти дети были постарше, спасать нужно было бы не их, а ту нечисть, которая рискнула напасть. Чёрт, они могут кидаться целыми деревьями, а я вижу давно померших старух… Почему так несправедливо?! Тем временем Соня продолжила своё рассказ. Спрятавшись под дубом, она хотела переждать дождь и найти дорогу домой, но на ветку села сирин и начала петь песню, от которой у Сони «закружилась голова и забылись все мысли». Она видела меня, видела дрекавака, помнила, как мы бежали, но не могла пошевелиться, потому что сирин сковала её волю. Очнулась она только тогда, когда что-то очень больно ударило ей по голове. Я слушал это и всё больше охреневал, понимая, какая эта маленькая девочка храбрая. В отличие от Феди, который разрыдался только от того, что увидел ту мерзость на ветках, Соня не проронила ни слезинки. Может, девочка приукрасила, что она такая храбрая и смелая, но, в-первых, эти дети плохие врунишки, а во-вторых, она ведёт себя очень смело даже сейчас, когда мы идём по этому ебучему лесу и с разных сторон то и дело раздаются какие-то звуки или показываются мерзкие морды. Даже я вздрагиваю, а у неё ни единый мускул не дёргается. Соня теперь мой герой. Не растерялась, подавила страх и мыслила рационально. Она правда крутая. В порыве какой-то не совсем понятной мне эмоции я остановился и крепко стиснул руки вокруг продрогшего тела, обнимая девочку. — Сонь, прости меня, — прошептал я послушно замершему ребёнку. Голос звучал как-то сдавленно, а в горле стоял ком. — Я не уследил за вами, и вы оказались в опасности. Федя просто напугался, но тебя чуть не съели. Чёрт, я дурак! — Ты не виноват, мы просто сильно заигрались и сами не заметили, как потерялись, — почему-то тоже шёпотом ответила девочка. — Ты старался изо всех сил, чтобы спасти меня. И в итоге спас. Спасибо тебе. Внутри что-то приятно защекотало, давящее на грудь чувство немного рассосалось. Я хотел было вставить своё «Но», однако она меня опередила. — Никто сегодня не был виноват. Даже если ты чувствуешь, что виноват, знай, что я благодарна тебе за то, что нашёл меня. Соня отстранилась и посмотрела на меня каким-то необычно взрослым взглядом. Я почему-то стушевался и поспешил продолжить наш путь, крепко держа за руку эту маленькую, но не по годам мудрую девочку. Лучше не останавливаться надолго. Нечисть не дремлет, наоборот, она предвкушающе поскрипывает зубами за нашими спинами. О случившемся диалоге я старался не думать, было как-то неловко и немного стыдно от осознания того, что меня успокаивала маленькая девочка. Наконец впереди знакомо затрещали кусты и из них выскочила моя любимая курица. Птица тут же принялась бегать вокруг, облегчённо кудахча. Соня спрыгнула с меня и с радостным «Ку-у-урочка!» принялась гладить животину, забыв сразу про свои мокрые ботиночки и про то, что ей, вообще-то, неприятно стоять в них. Ох, дети, как же я вас… люблю. Вслед за курицей из этих кустов показалась мохнатая волчья морда, а за ней и весь волк целиком с восседающим на нём Федей. Мальчик тут же спрыгнул на землю и крепко обнял сестру. С радостным пищанием они принялись вот так в обнимку прыгать. Казалось, даже самый мощный домкрат не сможет их расцепить. Моё умиление воссоединением семьи прервал мощный удар по затылку. Не успел я опомниться, как на меня налетело с криками нечто рыжее. — Придурок! Идиот! Тебе мало было мавки? Мало было вчерашней ночи?! Какого лешего ты опять попёр в лес один? Ты вообще понимаешь, что любая тварь здесь могла тебя сожрать? Думаешь вообще башкой? По этой самой башке мне прилетело ещё раз, но уже слабее. Нюра всё продолжала возмущаться, но я не слушал её и улыбался как идиот. Как хорошо, что дети живы и здоровы. Как хорошо, что все живы. Как хорошо, что мы теперь можем пойти домой. — Нюр, да что ты на него кричишь? — заступился за меня Лёха, обратившийся человеком. — Вон, смотри, какой он счастливый. Соня живая, дети целы, мы все устали, пойдём домой, а? Рыжая насупилась, но послушно замолчала. Послав мне последний гневный взгляд, она взяла детей под руки и пошла по направлению к дому. Мы с Лёхой шли чуть позади. Внезапно волк подошёл чуть ближе ко мне и шёпотом сказал: — Макс, ну ты, конечно, охуел так убегать один. — Лёх, мне нужно было самому её найти, понимаешь? — Понимаю, сам заварил — сам и расхлёбываешь, я бы сам так сделал, — оборотень кивнул. — Но ты больше без надобности один сюда не суйся, а то я тебе так врежу, что ты на неделю забудешь, что такое «ходить». Ага, Лёха так вмажет, что я и про «сидеть», «стоять», «есть» и «говорить» тоже на время забуду… — Да понял я, понял… — я поднял руки в сдающемся жесте. — Я и не собирался добровольно больше в ваш ебучий лес соваться. — Правильно, — Лёха удовлетворительно кивнул. Оборотень вынудил меня пересказать то, что произошло со мной, когда я убежал. Не утаивая деталей от друзей, я рассказал всё, что мог вспомнить, от огромной толпы нечисти, преследовавшей меня, до встречи с бабкой-призраком. Умолчал я лишь о нашем разговоре с Соней. Что странно, друзья с каждой моей фразой всё больше и больше мрачнели. Наконец, когда я закончил рассказ, несколько секунд продолжалось тугое, как та девушка, с которой я в последний раз тусил в клубе, молчание. — Мне вот что интересно, — напряжённо начал Лёха. — Что нечисть на тебя пёрла, это ясно, ты сам сказал, что был перемазан в крови той твари. Но непонятно, почему тогда дрекавак тебя не тронул. Да ещё и не догнал и не растерзал, когда ты ему врезал. Эти твари очень вспыльчивые и агрессивные, ты сам видел, как один из них на наших кидался. — И ещё ты сказал, — добавила Нюра, — что Сирин перестала петь. А она поёт до самой смерти жертвы, чтобы та случайно не очнулась и не позвала на помощь. — Без понятия, почему так произошло, — я вздохнул. После всего прошедшего соображалось тяжело. Размышлять над этим всем не было никакого желания. Ну, живы, и на том спасибо. Сейчас больше всего хотелось вернуть детей домой и отдохнуть. Хорошо хоть дождь стал тише и теперь шёл противной моросью. В кедах хлюпало, в животе урчало, тело ныло после серьёзной нагрузки. За последние несколько дней я пиздецки устал. В отличие от физических, крохи которых ещё оставались, моральных сил уже совсем не было. Мне нужна как минимум неделя на восстановление. А лучше две. И мно-о-о-ого-много бабушкиных блинчиков. А ещё пирогов, калачей, ватрушек, кексов, рогаликов, оладий, тортов, булочек… — У меня есть одно предположение насчёт этого… — заявила Нюра, оторвав меня от грёз о восхитительной домашней выпечке. Не сразу поняв, о чём она, я проглотил скопившуюся во рту слюну и воззрился на ведьму, ожидая продолжения. Однако такового не последовало, и она, многозначительно покосившись на детей, произнесла: — Потом расскажу. Дальше мы шли молча, но это была не напряжённая тишина, а тишина комфортная, спокойная. Мы все слишком устали, чтобы что-то говорить. Даже дети были непривычно смирными, и я задумался, а не заболели ли они под таким ливнем. Нужно будет их завтра навестить… Наконец мы выли на знакомую опушку и все теперь могли облегчённо выдохнуть. — Это было такое крутое приключение! — заявила нам Соня, когда мы уже почти подошли к участку тёти Нины. — Да, Федь? — Ага, — без особого оптимизма поддержал тот сестру. — Только давай мы туда больше не пойдём. — Какой же ты зануда, — девочка показала брату язык. Тётя Нина встретила нас наперевес с кухонным полотенцем. Однако её грозное выражение быстро ушло с лица, когда мы рассказали заранее обговоренную историю. Мы взяли с собой детей собирать травы для Нюры на дальнем конце поля, рядом с яблоневым садом, но нас застал ливень. А от сада до деревни пришлось идти до-о-о-олго, поэтому мы все успели промокнуть до нитки. Соня и Федя тоже согласились с таким вариантом — быть наказанными за запрещённый поход в лес им не хотелось. После удачной передачи детей матери мы направились, как обычно, к Нюре домой, сушиться и отогреваться. Пока мы шли, друзья о чём-то лениво переговаривались, а я задумался. Подумать только, эти дети такие маленькие, а в них уже столько силы. Конечно, сегодня они растерялись и испугались, поэтому не смогли использовать свои способности в полной мере. Ведь одно дело играть друг с другом, находясь при этом в безопасности и под присмотром взрослых, и совсем другое — спасаться от чудищ, когда им буквально угрожает смерть. В лесу они превратились в самых обычных детей, которым жутко страшно. Однако, в отличие от Феди, который в обычной детской манере размазывал сопли по лицу, Соня всё-таки собрала силы в свой маленький кулачок и сумела дать отпор, хоть и не в полную силу. А ещё, оказывается, дети могут быть невероятно умными. Раньше я бы даже предположить не мог, что кто-то сильно младше будет рассуждать умнее и логичнее меня. С одной стороны, это ущемляло меня, как вроде бы взрослого человека, но с другой я ощущал что-то сродни гордости за подрастающее поколение. Святая Шанель, я что, думаю как старый дед? Вот что деревня с молодыми и красивыми делает… Наконец мы оказались в доме Нюры. Ведьма налила воду в самовар, закинула внутрь горящую лучину и оставила кипятиться, а сама отправилась вглубь дома, чтобы переодеться в сухое. Нам же с Лёхой она наказала раздеться до нижнего белья, а одежду бросить на разогретую печь сохнуть. Волк спокойно последовал её указаниям (наверняка не впервой раздеваться в этом доме), а я замешкался. Я, конечно, могу, но сидеть голым на кухне девушки своего друга как-то… неприлично? Да какие к чёрту приличия? У меня ведь никогда их и не было. Чтобы убедить самого себя в этом, я быстро скинул с себя одежду на печь и гордо выпятил грудь. — Ты живот-то не втягивай, всё равно видно, что отъелся на василисиных-то харчах, — прокомментировала зашедшая мельком на кухню баб Лиля. Лёха громко заржал. От смеха его накаченный пресс напрягся и кубики, ещё больше выделившиеся под загорелой кожей, издевательски сверкнули. — Чего смеёшься? — полюбопытствовала вернувшаяся Нюра. — Да тут Макс поправился. — Лёша, — Нюра осуждающе на него посмотрела, и я уже хотел было обрадоваться, что у меня нашлись заступники, но в следующую же секунду обломался. — Нельзя шутить над толстыми, они очень чувствительны и уязвимы. Наблюдая моё растерянное лицо, пара дружно рассмеялась. — Макс, это шутка, не обижайся. Мы будем тебя любить, даже если ты наберёшь ещё сто килограмм… Вот же… А ещё друзьями называются. Ну поправился я, и что с того? Завтра начну заниматься. Наемся бабушкиных блинов и точно начну… — Нюр, — я попытался прервать этот фарс и перевести тему. — А помнишь, ты говорила в лесу, что у тебя есть какие-то догадки. Ведьма резко стала серьёзной, а мы с Лёхой невольно напряглись. Она, встала подкинула в самовар какой-то стружки и, привычно закрыв его трубу сапогом, начала дёрганными движениями расставлять чашки и корзины с конфетами. При этом лицо её выражало крайнюю степень обеспокоенности, а губы были поджаты до такой степени, что образовывали тонкую полоску. Напряжение в комнате росло с каждой секундой. Самовар настороженно коптил. — Я не совсем уверена… — начала Нюра, усевшись на свой стул, и затихла. Её взгляд был устремлён вглубь пустой чашки. Да говори уже ты, блять! — Мне кажется, — вновь начала она, растягивая фразу, — Что лес не хочет тебя убивать. — Чё? — не понял Лёха. — Чё? — вторил ему я.