Энуэмент

— Привет, Девис. Эта фраза пробежалась по книжным полкам отдаленного уголка библиотеки. Мягкий свет, падающий на стол, имел приятный оттенок дорогого сливочного пива, Драко словно почувствовал его вкус. На соседнем стеллаже мирно дремала тень пуффендуйца, развалившегося аккурат на столе неподалёку. Было по-уютному тихо. Лишь слышался отдаленный шелест букового леса, терявшего свою пеструю листву. Ева подняла глаза на Драко Малфоя. Пару дней назад он так и не решился настигнуть её в совятне, вся его непоколебимость сошла на «нет» в одно мгновение, Драко молча наблюдал за размахом крыльев белоснежной птицы. — Давно не виделись, — Ева отложила фолиант, мило улыбнувшись, — расскажешь, как ты провёл это время? — Скорее время снова провело меня, — ухмыльнулся Драко, — я приближаюсь к этому моменту с каждым днём, — тихо сказал он, после того, как осторожно оглянулся по сторонам. — Не ты один приближаешься к концу, Драко. Малфой смотрел на её дивное лицо, которое так мягко и органично меняло своё выражение. Он заметил, сколь же длинными были её ресницы, отбрасывавшие тонкую полоску белесой тени на глаза. Рот её был бледен и слегка приоткрыт, отчего обнажалась вишневая полоска слизистой. — Даже не спрашивай, что я имею в виду, все равно не могу тебе сказать. Просто знай, что ты не один. Эти слова тянулись, как золотистый мед. Рядом с ней был ореол какой-то непонятной сладости. Драко казалось, что это чувство заполонило его грудную клетку, отпечаталось на языке и влагой волнообразно разлилось по сосудам. — Ты ведь прекрасно знаешь, что не сможешь сделать этого, потому что добр. — Большая половина Хогвартса так не считает, Девис, — Драко хмыкнул, откинувшись на спинку стула. — С каких пор тебя интересует мнение большей половины Хогвартса? — этот вопрос прозвучал так искренне и без обвинений, без толики сарказма, отчего Малфой вдруг подался вперед, совершив нелепое суетливое движение.- Если ты не сделаешь этого, тебя ждет самое худшее, что может быть? Да, именно так оно и было. Эта мысль отбрасывала свою тень на каждое его движение, на каждую букву произнесенного слова, на мимолетную мысль, которую не можешь ухватить ночью в потоке бреда. Она ложилась каждой каплей дождя на мягкие складки его шарфа, шелестела страницами и скапливалась в уголках глаз под утро. «Я умру» было везде. Кроме той особы, что сидела напротив Драко и вопрошающе на него смотрела. В один момент череп налился свинцом, отчего кивок получился еле заметным и тяжеленным. — Ты думаешь о своей смерти? Погоди, не отвечай, знаю, что думаешь, — она обхватила запястье своей тонкой рукой, хмуро глядя в центр стола, — но тебе все еще хочется жить? — Мне никогда так не хотелось, как сейчас, Ева. — Это самое главное. Хуже всего, когда в смерти видишь избавление. — Избавление от того, что тебя так напугало? От твоего боггарта? — Драко и сам не понял, каким образом ему в голову молниеносно вонзился этот вопрос и обличился в звук. Ева выжидательно на него посмотрела, глаза ее выражали удивление.- Ты слишком много знаешь о смерти для столь чистого создания. Такие девушки обычно в центре внимания, а ты одинока. Я бы даже сказал — нелюдима. — Ты у нас, я погляжу, психолог? — ее руки скрестились на груди в защитном жесте. — Ты знаешь многое о страданиях. — Кто сказал тебе это? — Ты. Только что. Своим возмущением. Их беседа напоминала партию в квиддич, когда снитч летает с одной половины поля на другую. Помимо внешности в ней была душа, к которой его руки тянулись сейчас, как к солнцу. Она была временами безгранично глупа на зельеварении, могла допускать грамматические ошибки в словах, до сих пор плохо ориентировалась в коридорах школы. Но ей был присущ пытливый ум, которым обладает редкая женщина, который наделяет тонкие черты своеобразным богемным шармом. Ева Девис, получавшая отработки чаще Долгопупса, для Драко была умнее Грейнджер. Потому что видела его суть, выражала словами его муки, задавала правильные вопросы. Она не давала советов, не критиковала, лишь спрашивала его, констатировала чувства. И это было похоже на дамбу, которую постепенно прорывало, а реке становилось легче и свободнее. Ее глаза. Не потухшие, не блаженные, глядящие на него и словно сквозь него в одно мгновение. Они не жаждали впитать каждый его жест, дабы подстроиться и произвести впечатление. Глядя в них он не терял себя, скорее наоборот: вновь обретал после столь долгого застоя. Они говорили о жизни и смерти, говорили о ценности семьи, о трудности выбора, о чести и уважении к праву на жизнь. Библиотекарша так вовремя задремала, не прерывая их пылкие споры, свежий поток их размышлений, льющийся из молодого ума. Драко даже представить себе не мог, что бывает так. Что девушки могут говорить о серьезных вещах, что их кругозор может быть больше диаметра губной помады. — Я слишком слаб, — обреченно вздохнул юноша, — мне совершенно не ясно, как стать сильным, чтобы вынести все это. — Признай свои слабости и станешь сильнее. Но эта сила тебе не поможет в выполнении задания. — А в чем тогда? — В том, чтобы остаться человеком. Драко протянул ей руку для рукопожатия. — Спасибо тебе. Ева протянула свою, через весь стол. Ей пришлось потянуться к нему и край ее школьного свитера сполз, обнажив розоватую поверхность тонкого шрама. Драко заметил его, когда взял ее ладонь в свою. — Это последствие детской игры, ничего серьезного, — Девис явно выглядела смущенной. Она постаралась быстро закончить рукопожатие, но Малфой, сам не зная почему, не отпустил ее. Вместо этого он быстро задрал свитер до локтя свободной рукой. — И много у тебя таких последствий на предплечье? — он сурово посмотрел ей в глаза. — У тебя на предплечье тоже красуется одно, так что молчи! — девушка выдернула руку, сгребла фолианты и рванула к выходу. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Драко шел вслед за ней. Он поймал ее в безлюдном коридоре, обхватив острый локоть, завернутый в теплую ткань. — Я не отпущу тебя до тех пор, пока ты не расскажешь, кто это сделал, — безапелляционно сказал Драко. — Значит, мы будем теперь ходить вместе всегда, — хмыкнула Девис. — Чудесно, я только за. Меньше будешь путаться со всякой бестолочью вроде Поттера. — Следишь за мной? — Да, а как иначе? Ты знаешь мой секрет. — Я бы в жизни никому не рассказала, Драко! — Я верю, — он встал прямо напротив нее, все еще держа ее за локоть. Голова его наклонилась, лоб почти касался ровного пробора на макушке.- Что с тобой случилось? — это было произнесено тихо, интимно. — В твоей жизни хватает проблем, не нужно вмешиваться в мои. — Ты можешь поделиться со мной, — сказав это, он обнял ее. Ева замерла, по-детски наивно обхватив руками книгу и фолианты, уткнувшись Драко в грудь кончиком носа. Юноша едва заметно коснулся подбородком ее макушки, глядя в пустоту коридора. В этом жесте была сама жизнь. Он значил дом, радость быть принятым и прощенным, чувство собственной необходимости, умиротворение. Он значил несогласие с войной и убийствами, с заданием, со шрамами. Когда Драко отстранился, он увидел, что глаза Евы были прикрыты. Через секунду она распахнула их и подняла голову. — Это было трогательно. Не смей даже думать о том, что ты не добр. — Эту доброту только ты и разглядела. Еще мама. Губы запекло. Драко посмотрел на нее и ему резко захотелось ее поцеловать. Она же стояла, глядя в окно и не догадываясь ни о чем. Малфой с силой выдохнул, ребра сдавило, он приблизился, глядя на ее рот. — Эй, Девис, — Рон возник в конце коридора неожиданно, заставив обоих вздрогнуть, — они прислали Гарри черную коробку. Знаешь, что это? Выражение ужаса озарило ее лицо. — Вы открывали ее? — в ответ Рональд помотал головой. Ева помчала, оставив Драко с горящими губами. Черная коробка со знаком молнии лежала на подоконнике, на котором сидел Гарри. Вокруг сновали студенты, каждый по своим делам, Ева отметила про себя контрастность коридоров школы, которые либо изобиловали учениками, либо пустовали. Взгляд Поттера не был испуганным, скорее недовольно-вопросительным, мол «это твой жалкий способ привлечь мое внимание?». Девис знала, что коробка, что фиолетовая вспышка рядом с его домом — все это звенья одной цепи, что все это связано. Фулгурцы возвещали о своем присутствии. Весь этот фарс был не для Гарри, который о них даже не думал до недавнего времени. И уж тем более не для нее, жалкой напуганной жертвы. Эта коробка предназначалась Дамблдору, который уже наверняка все знал. Его незримое присутствие всегда было частью каждого миллиметра Хогвартса. — Объяснишь? — сказал Поттер, взяв коробку с подоконника, он перекинул ее из одной руки в другую ловким движением ловца. Солнце вдруг ярко засветило ему в спину, отчего черты его стали изящнее, нос выглядел более тонким и глаза теперь глядели иначе. — Это предупреждение, но не для тебя, а для Дамблдора, — Ева выскалаза свое предположение. — С чего бы им предупреждать его? — вклинился в разговор Рон. Ева лишь вопросительно взглянула на Гарри, намекая на то, что их разговор личный. — От него мне скрывать нечего. Рон — мой друг. — Хорошо, а что с ними делать? — Девис указала на толпу. Гарри кивнул и жестом пригласил ее проследовать за ним. Втроем они спустились по лестнице, выйдя в просторный зал, где было меньше лишних слушателей. — Остался ровно год до парада молний. — До чего? — Парад молний — это праздник фулгурцев. В этот день сила их бога достигает своего пика. Ты будешь уязвим, Гарри. — Послушай, Ева, я понимаю, тебе трудно в новой школе, а Гарри тут все знают, поэтому ты хочешь привлечь его внимание, — снисходительно начал Рон, — но у него и без тебя много проблем. Попробуй пообщаться с кем-нибудь со своего факультета. Когтевранцы ведь чудесные ребята! — Я могу показать тебе свои воспоминания. Ты ведь видел, что они сделали со мной! Ты должен мне поверить! — Дело не в этом. Может быть, то, что ты говоришь — правда. Меня лишь пугает тот факт, что ты предлагаешь мне поговорить с существом, убившим моих родителей. Как ты себе это представляешь? — Фулгурцы представляют из себя более страшную угрозу, как же ты не можешь понять? Только Том Реддл может остановить их! — Почему это ты называешь его по имени?! — воскликнул Рон, заставив нескольких учеников метнуть на них взгляд. — Потому что он такой же, как и я. — Темный волшебник? — Она имеет в виду другое, Рон, — примирительно выдохнул Гарри. Вся эта ситуация была для него терра инкогнита. Поттер очень устал. Трио во всю размышляло о поиске крестражей, о пожирателях смерти, которыми в два счета могли оказаться многие слизеринцы. Хотелось покоя, штиля, осознанности. Однако тугой комок из проблем все гуще переплетался где-то у него внутри. Гарри был одинок, не взирая на наличие друзей и девушки, потому что его чертов шрам болел, а это чувство он не мог разделить ни с кем. Потому что взрослые, которые должны были защищать всех их, вдруг стали слепы и глухи и не внимали его воззваниям. И тут появился человек, который, судя по всему, говорил правду, вот только косую и неудобную, идущую вразрез со всей его жизнью. — Я взгляну на мысли, если ты позволишь мне проникнуть в твое сознание. Но о сотрудничестве с Волан-де-Мортом не может быть и речи, Девис. Сегодня вечером в 5 встретимся возле квиддичного поля. Там как раз не будет тренировки ни у одного факультета. Гарри ушел, параллельно отвечая на многочисленные возгласы Рона. Ева смотрела им вслед. Многое в этом парне ей было непонятно. Она ждала от Поттера чистоты души, свежего взгляда на жизнь, мудрости, словом, чего-то, за что можно было уцепиться, за что фулгурцы выбрали его, за что они жаждали его. И не находила для себя никакой причины. На него с содроганием смотрели, благоговели перед его шрамом, не зная правдивого значения слова «избранный». Мальчик-который-выжил на самом-то деле никогда не подвергался непростительным заклятьям, потому что Том Реддл хотел использовать его лишь в качестве приманки. Конечно, мальчишка представлял угрозу для него, но уж точно не в младенчестве, а в необозримом будущем, когда пророчество Гарри Поттера должно было вступить в силу. В тот день тоже был парад молний. Если бы они забрали Гарри, то неизвестно, в каком состоянии была бы магическая Британия, ведь пророчество сдерживает Реддла. Но если взять более узко и эгоистично… Она бы не страдала. Ужасные шрамы не заставляли бы ее в страхе зажмуриваться в ванной или перед зеркалом. Она могла бы позволить себе открытое летнее платье, беззаботное детство. Ева старалась не сокрушаться из-за упущенных возможностей. Конечно, она не знала, что могло бы сделать ее счастливой. А вот несчастен человек, потому что делает две вещи: он обесценивает то, что имеет, и возводит в абсолют то, чего у него нет. Вечером того же дня они встретились. Гарри оттянул цветастый брезент, покрывавший трибуну со всех сторон, они скрылись. Массивная дубовая балка была единственным свидетелем этого разговора. — Я покажу тебе то, что они делают с детьми, что они делали и со мной тоже. Погрузиться в этот момент не составило труда, Ева будто сама звала его за собой. Света в той комнате практически не было, все было обшито черным трухлявым деревом, маленькое окошко безрадостно открывало взору вид на серую тучу. Ева, не такая, как была перед ним сейчас, а совсем еще маленькая, девичьи черты угадываются. На ней растянутая майка и трусики, все это когда-то было, вероятно, белым, но кровь окрасила ткань в неприятный красно-коричневый оттенок. Шрамов на ее теле было меньше, но они все же были, в иных местах были свежие тошнотворно-зияющие раны. Хуже всего выглядела нога, с посиневшей и распухшей лодыжкой. Гарри пожалел о том, что плотно поел перед встречей: захотелось опустошить желудок. К своему ужасу он заметил, что через ахиллово сухожилие (о, боги) было продето кольцо, далее продолжавшееся в ввинченную в пол цепь. Внезапно повсюду начали возникать вспышки болезненно-белого света, Ева затряслась и истошно закричала, небо в маленьком окошке содрогнулось. Гарри заметался по комнате, он отпрянул в угол, отвернулся к стене, опираясь одной рукой, он прошел чуть дальше, лишь бы не слышать этого, лишь бы не видеть. Одна из вспышек полыхнула у него перед глазами, отдавая давящей болью в лоб. Шрам его начал жечь, эти мгновения обернулись настоящей вечностью, как будто время умерло, как будто жизнь снаружи остановилась навсегда. Ощущение чужого взгляда поползло по спине мохнатыми лапами тарантула. Шалея от ужаса Гарри сполз по стене, а Ева все орала от жуткой боли, переливавшейся свинцом в его шрам. Ужас, безумие, опустошение –все это разом сдавило грудную клетку. Это было чужое воспоминание, но оно было воспринято, как свое. Потому что она терпела это вместо него. Потому что это его хотели сцапать фулгурцы и это он — Гарри Поттер — должен был сейчас кроваво-грязной лентой извиваться на полу. Юноша краем глаза заметил, что Ева в исступлении царапает себе лицо. Он не мог понять, что происходит, что это за заклинание, куда от него скрыться. Вспышки прекратились столь же резко. Гарри выбросило на берег из океана этой боли, он лежал под трибуной, Ева склонилась над ним. В этот миг он ощутил, сколь он тяжел и тучен, сколь он наполнен страданиями, отчего подняться сил не было. Лицо его было оскалено в мучении, он шарил в воздухе правой рукой, абстрактно ища опоры. Девис взяла его ладонь в свою. В ушах звенело, обзор заслонила пелена. Гарри попытался сесть, но резкая боль прошлась по всему телу, будто вбили железный штырь от макушки до пяток. — Тебе лучше не делать резких движений. — Сколько ты там пробыла? — обессилено спросил Поттер. — Два года и три недели. Иногда кто-то приходил ко мне, чтобы поиздеваться лично. Мне удалось сбежать. Случайно.  — Что случилось? — Одна из вспышек почему-то прожгла дыру в стене. Совсем маленькую. Я ее процарапала и убежала. Не знаю, как они меня не нашли. Быть может, не искали. Я говорила тебе, что фулгурцы щадят тех, кто убегает от них. Они думают, что такова воля их бога. — Зачем им я? — Ты задаешь слишком много вопросов, на которые я не могу дать конкретный ответ. Прости, Гарри, но я не знаю, почему именно ты. Поттер лежал, пытаясь вернуть привычный темп дыхания, но Чертов кошмар не отпускал его. Боггарт Евы Девис был, скорее, ощущением, нежели образом. Именно поэтому она стала царапать дверь, как когда-то уже делала, вцепившись в деревянные доски. Боль от заноз под ногти была ничем, в сравнении с тем, что девушка испытывала ранее. Однажды какой-то фулгурец сказал ей, что они прибили одного мальчонку гвоздями к полу за то, что он попытался удрать. Они сидели в полной тишине, Гарри глядел прямо перед собой, а перед глазами его была картина побега Евы Девис. Вот она видит дыру в стене, тело её дергается в путах и она с силой дергает ногой, разрывая волокна сухожилия, кровь хлещет, вспышки обжигают кожу, занозы впиваются в нежные пальцы, отодвигая край каждого ногтя. Девчушка толкает трухлявую доску и бежит, хромая. Гарри не может больше сдерживаться, его тошнит. Он закрывает лицо руками, катаясь по газону, но ничего не происходит. Ничего не происходит. На месте Евы мог бы быть он. Мерлин, ей буквально надо было оторвать себе кусок ноги. — Гарри, я могу поговорить с Реддлом сама. Но нам надо остановить их. Он должен убить их главаря, только у него хватит могущества сделать это. — Быть может, тебя он и послушает. Но что будет дальше? Мы не можем так рисковать, ты прекрасно понимаешь, Ева. Парень наконец присел, положив руки на согнутые колени. Его веки трепетали и взгляд был смутен, но все же он мог рассуждать здраво. — Мы отправляемся искать крестражи этим летом, — вдруг выпалил он, — думаю, что ты можешь пойти с нами. Это будет запасным вариантом. — Что такое крестражи? — Ева опустилась на землю возле него. Гарри медленно и сбивчиво начал рассказывать об их плане.

***

Омерзительный избранный своими крысиными глазками смотрел на неё. Они говорили о чем-то. У них тоже был свой секрет. И здесь Поттер умудрился вклиниться. Драко рос единственным ребёнком в обеспеченной семье. Он не какой-то там Уизли, ему не доставались обноски от родственничков. Малфой не привык делиться. До недавних пор он был единственным парнем в её окружении. Драко тешился этой мыслью. И тут на тебе, удар поддых в виде треклятого святоши, Уизли и парочки сморчков с Когтеврана. Конечно, был ещё пуффендуец, но того сложно было назвать не то что парнем — человеком вообще. Сегодня утром в коридоре он столкнулся с Дамблдором. Он шёл, дышал, думал, жил. На нем была мантия, которую он когда-то выбрал. Директор носил очки, потому что глаза его видели плохо. Он был чертовым человеком. Драко со своими солипсическими мыслями не мог отрицать этого факта. Как можно было лишить жизни кого-то другого? Как можно было взять и перетереть эту кроху времени, отведённую человеку на этом свете? Как можно было после этого наслаждаться миром, вкушать его прелести, зная, что однажды отобрал у этого старика такую возможность? Какое право он имел вообще здороваться с ним, глядеть ему в глаза? Какое право Поттер имел, чтобы глядеть в глаза ей? В голове все смешалось. Драко ничего не знал. Он не знал, что будет делать Снейп с его заданием, не знал, как защитить свой собственный разум, как починить исчезательный шкаф. Откуда Девис знает его мать, откуда у неё эти шрамы? Почему она ничего не рассказывает ему? Почему она что-то замышляет со святым Поттером? Теперь ему часто снится сон. Драко направляет свою палочку на директора. Они оба стоят в пустом зале. Через мгновение он наполняется до отказа. Все тычут в него своими сухими и толстыми пальцами, а Малфой стоит, как будто беззащитно обнаженный. И вся эта толпа подходит ближе и ближе, сжимает его в кольцо, его царапают, на него плюют, в него кидают мусор, ему рвут волосы. Среди учеников Драко взглядом выхватывает её лицо, перепуганное и единственное здесь человеческое. Мерзкий Поттер обхватывает его ладонями и целует Девис прямо у него на глазах, пока остальные выталкивают его на улицу. И вот он падает спиной на колючий гравий. Драко грязный, от него смердит так, что глаза заполняются слезами за секунду. Через мгновение он лицезреет кусочек серого ночного потолка в рамке из кроватного балдахина. Сон не возвращается. Это уже привычно. Грядущий день должен быть насыщенным. Надо сдать несколько зачетов, пойти на тренировку. Потом занятия у Снейпа. Ещё он хотел поговорить с Блейзом в башне старост. Драко пытался вспомнить, есть ли занятия с Когтевраном, и с теплом осознал, что сегодня их целых два. Малфоя осенило. Мысль тихонько юркнула где-то под черепом, а затем медленно приняла форму слов и предложений. Не зря ведь он учился легилименции. Драко посмотрит её воспоминания.