Возвращение Королевы

"Любовь — одержимость человеком, в котором твоя жизнь. Без любви жизнь теряет всякий смысл. Пройти отмеренное и ни в кого не влюбиться — это значит не жить вовсе."

Pov Алмаз Я нежно прижимаю её к себе, её тело словно мягкая теплая волна, поглощает мою душу. Белые простыни, как облака, обвивают нас, скрывая нас от всего остального мира. Золотистые локоны её волос рассыпались по подушке, и каждый её вдох — будто музыка, что тихо звучит в этом уютном пространстве. — Алмаааз… — её голос, едва слышимый, вибрирует в воздухе, тянет ко мне. Она выгибается, как изогнутый лук, её стройные ноги, как гибкие ветви, обвивают меня, прочно сжимая, не давая уйти ни на шаг. Я чувствую, как её пальцы, как острые тонкие ногти, рисуют на моей спине такие знакомые и одновременно новые линии — карту, по которой мы вдвоём путешествуем в этом мгновении. Всё это знакомо, но вместе с ней — ощущение, что я ещё никогда не был здесь, что каждое прикосновение открывает новый мир. Тёплый воздух наполнен её ароматом, запахом свежих цветов и прохладой леса, который заставляет моё сердце биться быстрее. Я закрываю глаза, позволяя её теплу проникать в меня, чувствуя, как каждый её взгляд, каждое движение передаются через меня, словно мы — одно целое. Её близость приносит такой комфорт, что я не хочу, чтобы этот момент когда-либо заканчивался. Она — как дом, в котором мне всегда безопасно, в котором не страшно быть уязвимым, не нужно прятать свои чувства. С ней я обретаю то, о чём даже не знал, что мне нужно — полное единство и понимание. Место, где я могу быть собой, и где её прикосновения не просто заполняют пространство, а становятся частью меня. Ещё немного, и я... Солнечный луч, словно неуместный гость, ворвался в моё утро, пронзая плотные шторы и беспощадно разрывая сон. Перевернувшись на другой бок, я пытался ухватить остатки грез, но момент уже ускользнул навсегда. Сонливость уступила место внезапной волне возбуждения, что прокатилась по телу и сжалась узлом в паху. — Чёрт… — вырвалось невольно. Несмотря на все мои мечты, я знал: стоит только окончательно проснуться, и на кровати рядом не будет никого. Собравшись с духом, я приоткрыл глаза. Пусто. Вторая половина постели — словно пустыня. Разочарованно вздохнув, я перевернулся на спину и прикрыл лицо рукой. Холодный белый шелк обволакивал кожу, едва успокаивая огонь той бури чувств, что бушевала внутри, жадно ищущей выхода. Жажда. Нечеловеческая, животная потребность — в её прикосновениях, в её голосе, в её любви. Проклятый Нефрит и его вчерашние намёки... Напряжение не отпускало меня, и виновата — она, моё златовласое наваждение. Вчера она проявила хитрость и дерзость, которые могли свести с ума даже нечисть. Моя девочка — расчетлива и коварна. И если захочет — может лишить меня разума. Я застонал, тяжело поднялся с постели и направился в ванную — под ледяным душем хотел попытаться затушить пылающую жажду её ласки, её заботы. Но ещё не время, Алмаз. Она не готова. Я не хочу сломать её. Мне нужно не только тело… Мне нужна её душа. Но мои чувства не желали слушать разум. Тело восставало, отказываясь подчиняться холодным мыслям. Глаза не находили покоя — искали её образ в каждой тени, в каждом отражении. Аромат сирени, смешанный с прохладой леса, не отпускал, будто сама она была в воздухе, рядом, внутри меня. Руки дрожали — в них жила больная жажда прикосновения. Казалось, если я не обниму её, не впущу в свои объятия, я просто рассыплюсь на части. Кончики пальцев горели, требовали её кожи. Губы сухо горели от нетерпения, будто уже ощущали её дыхание, её ответное движение. Жар поднимался из груди, разливался по венам, сводил дыхание. Казалось, даже сердце билось иначе — быстрее, громче, как будто звал её. Я шагнул в ванную, понимая: от этого чувства нет спасения. Серенити… ты ворвалась в меня слишком глубоко. Я не могу, не хочу отступать.

***

Холодная вода ударила по телу. Я ждал облегчения, но ледяные капли лишь резче вычертили пламя внутри. Кожа продрогла, мышцы сводило от холода, но кровь кипела. Я чувствовал, как по телу разливается дрожь, и с каждым мгновением воображение обострялось. Я видел её — как её губы скользят по моей коже, оставляя горячий след, как её дыхание сливается с моим, как её пальцы впиваются в плечи, тянут ближе. Я почти ощущал её вес в своих руках, тепло её тела, и от этого желание вспыхивало ещё сильнее. Слишком долго я стоял под ледяной водой, и тело уже не слушалось. Я резко перевёл кран на горячую, и вместе с паром по коже пробежала дрожь — будто это она коснулась меня. Я упёрся лбом в зеркало, тяжело дыша, и встретил взгляд своего отражения. В глазах не было страха. Там горел голод. Там жила жажда, которой я больше не мог сопротивляться. Это безумие. Но я больше не хочу с ним бороться. Вчерашний поцелуй мог для неё быть мимолётным, но для меня он стал живым огнём, оживившим то, что я прятал так долго. Каждый её штрих — взгляд, дыхание, прикосновение — стал частью меня. Я чувствую её в каждом своём движении. Я знаю: я уже не прежний. Мои чувства прорвали плотину. Я не просто желаю её — я хочу раствориться в ней без остатка. Выйдя из душа, я запахнул на себе мягкий халат. Капли ещё скатывались по коже, и тёплый пар, застилая воздух, будто укрывал меня от реальности. Я глубоко вздохнул, пытаясь усмирить бушующие внутри чувства. Сердце билось так громко, что казалось — его стук слышен на всю комнату. Воспоминания о вчерашнем вечере всплывали неторопливо, но ярко. Каждая деталь, каждый взгляд Серенити — словно искра, обжигающая память. Когда она предложила прогуляться… я и подумать не мог, что это простое желание обернётся целым миром. — Алмаз, давай прогуляемся? — её голос прозвучал тихо, но в нём была та мягкая, тянущая нотка, перед которой невозможно устоять. Она стояла вполоборота, и её голубые глаза сияли так, будто в них отражалось само небо. В них было и веселье, и едва заметное смущение. Я не мог отказать. И не хотел. За воротами шумел фестиваль. Улицы переливались гирляндами огней, звенели колокольчики, воздух был пропитан сладостью фруктов и лёгкой горечью пряных трав. Смех детей и звонкие голоса смешивались в единый хор — будто сама жизнь пела во имя праздника. Наверное, она тоже хотела стать частью этой радости. Пусть сейчас она Королева — строгая, величественная, собранная, но для меня она всё ещё та девочка, что умела смеяться беззаботно, бежать навстречу ветру и верить в чудеса. Серенити изменилась. Её взгляд стал твёрдым, поступки выверенными, голос — уверенным. Но даже королевам иногда нужно позволять себе быть просто женщиной, просто любимой. А я… я люблю её во всех обликах. В короне, в воинской форме, в простом школьном платьице. Для меня она — сама вечность. И я знаю: в любой вселенной я снова нашёл бы её среди миллиардов звёзд. — Хорошо, — сказал я, и её глаза вспыхнули надеждой. Она улыбнулась — тихо, как будто боялась, что я замечу её трепет. И потянула меня за руку к свету и музыке праздника. — Постой, — я задержал её, переплетая наши пальцы. Её ладонь была тёплой, нежной, словно созданной именно для моей. Она удивлённо обернулась, и длинные пряди золотистых волос коснулись моей кожи, оставив лёгкий холодок и дрожь по телу. — Серенити… если ты появишься на людном празднике в своём истинном облике, люди бросят всё и склонятся перед тобой. Им будет не до веселья. Она замерла на миг, и её взгляд потускнел. — Да… ты прав, — выдохнула она. — У меня нет Кристалла. Энергия зала сюда не доходит. Мои силы всё ещё слабы… словно погасли вместе с прежней мной. В её голосе была печаль. Я не выдержал — провёл пальцами по её волосам, прижал её чуть ближе. Её плечи дрогнули, и она не отстранилась. — Но ведь силы есть у меня, — шепнул я. Она подняла глаза. В её взгляде было столько сомнений… и столько надежды. — Конечно, я не смогу изменить наш облик полностью, — я улыбнулся, — но могу создать иллюзию. Для других мы будем казаться просто влюблённой парой, растворившейся в толпе. А для нас всё останется настоящим. Её глаза засияли так ярко, что огни фестиваля померкли рядом. Она сделала крошечный шаг ко мне, так, что я ощутил её дыхание на своей щеке. Воздух между нами словно заискрился, стал гуще, горячее. «Она хочет обнять меня?..» — мысль мелькнула, и в груди всё оборвалось. Серенити почти позволила себе шагнуть в мои объятия, но, собравшись, глубоко вдохнула и вернула прежнее спокойствие. — Отлично, — сказала она тихо, но её голос дрогнул. — Колдуйте, Ваше Высочество. Я доверяю вам. Её губы изогнулись в тонкой, почти незаметной улыбке. Но для меня эта улыбка была теплее, чем вся Луна и все её огни.

***

Мы бродили по фестивалю уже несколько часов, пока улицы окончательно не погрузились во тьму. Но нам было всё равно. Мы смеялись вместе, разглядывали изящные фигурки лунных богинь прошлого — деревянные, вырезанные с любовью, и хрустальные, хрупкие, словно свет самой луны, отражающие сияние множества огней. Серенити замерла у одной из палаток. Там продавались фигурки из хрусталя, изображающие её мать — покойную королеву Селену. Её взгляд затуманился легкой печалью. Она едва заметно провела пальцами по поверхности одной из статуэток, словно желая ощутить прикосновение той, кого больше нет. Она бесконечно скучала по матери. Боль утраты всё ещё звучала в её молчании. — Барышня, желаете что-нибудь? — добродушно спросил продавец, раскладывая свои изделия с почти отеческой заботой. — Да... Не могли бы вы продать мне одну такую фигурку? — Серенити бережно прижала её к груди, с трудом скрывая дрожь в голосе. — Девушка, что вы! — черноволосый юноша даже слегка нахмурился. — Забирайте. Королева когда-то спасла моего отца от страшной участи. Она наказала тех, кто причинил ему зло, и с тех пор я поклялся всю жизнь чтить её память, создавая искусство в её честь, — сказал он с неподдельной торжественностью. Его серые глаза сверкали благодарностью и внутренним светом. — Тогда… отдайте нам несколько, — произнёс я. Я знал: король Айн, её отец, наверняка захочет поблагодарить юношу за такой дар. Хотя, возможно, этот подарок причинит ему невыносимую боль. Быть навеки разлучённым с той, кого любишь. Жить там, где когда-то жила она. Вдыхать тот же воздух. Слушать песни, воспевающие её имя. Смотреть на бесчисленные статуи и фигурки… и не иметь возможности прикоснуться к ней даже во сне. Это не дар — это пытка. И всё же, ради дочери, король Айн продолжал жить. Хранил каждую крупицу воспоминаний в своём сердце. Всё это — из-за чужого страха и алчности. А как же она? Моя девочка? Она — невольное препятствие, разделившее двух любящих. Мы взяли фигурки. Я мягко обнял её за плечи — её силуэт словно потускнел, плечи опустились. Мы двинулись дальше, по вечерней улице, где мерцали фонари и в воздухе витал запах медовых лепешек и пряностей. Я заметил небольшой холм неподалёку — с него открывался волшебный вид на реку, над которой в небо поднимались тысячи фонариков. — Серенити… пойдём туда? — я указал на возвышенность у воды. Она кивнула. Её мысли были далеко, и, увы, они вряд ли были светлыми. Мы шли медленно. Ветер касался нас бережно, словно знал, как беречь раны, которые не видно. Внизу, у самой воды, один за другим взлетали в небо бумажные фонарики — золотые светлячки, уносящие с собой желания, молитвы, сожаления. Над рекой нависла магия. Та, которую не создают заклинаниями, — живая, человеческая, наполненная болью и надеждой. Когда мы достигли вершины холма, Серенити остановилась. Я почувствовал, как она затаила дыхание. — Здесь так тихо… — прошептала она, не отрывая взгляда от реки. — Здесь — место для памяти, — ответил я. — И для прощания. Серенити опустилась на траву, аккуратно, как будто боялась потревожить покой земли. Я сел рядом. Некоторое время мы просто молчали, позволяя ветру и свету фонарей говорить за нас. В её руках всё ещё была та самая хрустальная фигурка. Её пальцы дрожали, словно пытались удержать не стекло, а само время — тот единственный миг, когда она могла быть ближе к матери, чем когда-либо за эти годы. — Знаешь… — её голос стал тише шёпота, — когда я была маленькой, она водила меня на такие фестивали. Мы запускали фонарики. Я всегда писала одно и то же желание: чтобы это длилось вечно. Я не ответил. Что можно сказать, когда у ребёнка отняли вечность? — Думаешь, она видит нас? — спросила она внезапно. Я взглянул в небо, усеянное сотнями светящихся точек. — Я думаю, она чувствует. Чувствует каждую твою слезу. И каждый твой смех. Она рядом — не в воздухе, не в звёздах… — я положил руку ей на сердце, — …а здесь. Серенити крепко зажмурилась, прижимая фигурку к груди, и позволила слезе скатиться по щеке. Не в истерике. Не в слабости. А в принятии. В прощении. С холма мы смотрели, как в реку опускаются огоньки, тая в воде, как воспоминания — светлые, трепетные, ускользающие. Я подумал, что, может быть, в этом и есть смысл: не держать, а отпускать. И помнить — не через боль, а через любовь.

***

Мы сидели на мягкой, тёплой от солнца траве, будто в самом сердце мира, где нет больше войн, боли и прошлого. Лишь тишина — звенящая, хрупкая — и прикосновение её плеча к моему. Серенити неслышно склонила голову мне на плечо. В этот момент всё стало неважным — кроме её дыхания и веса её тела, доверчиво прижатого ко мне. — Знаешь… я найду способ освободить маму, Алмаз, — произнесла она, глядя в небо, словно искала там ответ. В её голосе звучала решимость, от которой мурашки пробежали по коже. — Я разрушу этот жестокий ультиматум Серены. И мне не придётся погибать. Раз она смогла найти древние заклинания, чтобы заточить отца в Безвременье… значит, где-то остались и слова, способные снять его. Любовь моей мамы и папы не должна была так закончиться… Мама не должна была смотреть, как отец сгорает заживо, целовать его кровь, собирая её в ладони, будто молитву. А он не должен был видеть, как она умирает, прислонившись к колонне, когда Королева Погибель разрушила Лунное королевство. Это… это неправильно! — её голос сорвался, хрустально зазвенел от боли и гнева. Я обнял её, прижимая крепче. Так хотелось забрать у неё эту боль, растворить её в своей груди. — Я верю, что моя маленькая королева со всем справится. И я… я буду рядом. Всегда. — Алмаз… — её голос был едва слышен, как шёпот трав. Я повернулся — и наши взгляды встретились. Глубокие, настойчивые, как молчаливая мольба. А потом — её губы нашли мои. Поцелуй застал врасплох. Но уже в следующее мгновение я утонул в нём. Он был мягким, тёплым, пронзительным до дрожи. Как дыхание весны на обнажённой коже. Я чувствовал, как её пальцы скользнули мне на шею, а губы становились смелее. Я отвечал — жадно, будто боялся, что это всё сон. Целовал её, словно пил жизнь. Она была сладкой, как мед, и обжигающей, как вино. Я жадно ловил каждое её движение, гладил спину, чувствуя, как она дрожит под моими ладонями. Поднял её на колени, и она, не раздумывая, обвила меня ногами, прижавшись всем телом. Серенити застонала — тихо, сдавленно. В этом звуке было всё: боль, страсть, отчаяние, одиночество… и вдруг — осознание ударило, как ледяной ветер. Остановись. Что ты делаешь? Нет. Чёрт. Остановись. Внутренний голос кричал, как в бешенстве. Вспоминались её слёзы. Сломанное сердце. Предательство. Как она бродила по дворцу, пустая, выжженная изнутри… Я аккуратно отстранил её от себя, губы ещё помнили вкус её дыхания. Опустил взгляд. — Почему?.. — прошептала она. Глаза её блестели, в голосе — тонкий оттенок растерянности и уязвимости. — Я не желанна?.. Ты больше не хочешь быть со мной?.. Скажи, если чувства прошли. Я… я пойму. Я покачал головой, гладя её по щеке. — Ты желанна… слишком. Может, даже больше, чем стоит. Но я не хочу, чтобы мы просто утонули в страсти, а потом пытались забыть. Мне нужна ты. Не на ночь. Не как утешение. А вся — с любовью, с нежностью, с доверием. Я не хочу, чтобы ты была со мной только потому, что тебе больно и страшно быть одной. Я не хочу быть заменой кому-то. Я не хочу, чтобы в моих глазах ты видела отражение Эндимиона. Я хочу быть Алмазом, твоим мужчиной. Тем, кого ты выберешь сердцем, а не болью. Я видел, как она слушает. Как в ней борются чувства. Как её дыхание становится прерывистым. И я продолжил, тише: — Я знаю, ты мягкосердечная. Ты слишком долго любила его. И, возможно, ещё любишь. Сейчас ты рядом со мной. А завтра? Когда ты снова окажешься на Земле, когда встретишь его — простишь? Вернёшь мечту о Хрустальном Токио? Я не смогу быть просто фоном. Я не переживу, если ты дашь мне надежду, а потом уйдёшь обратно к нему. Если я — лишь временное утешение… не губи меня, Серенити. Я этого не переживу. — А если нет?.. — прошептала она. Я улыбнулся — с грустью и надеждой. — Тогда я буду твоим. До конца. В любой вселенной. Я люблю тебя — не потому, что ты нуждаешься в ком-то, а потому что ты это ты. Но я не позволю сделать из себя запасной план. Ветер усилился. Я заметил, как её плечи покрылись мурашками. Снял с себя плащ, накинул ей на плечи. — Ты замёрзла. Пора возвращаться. Она молчала. Только прижалась ко мне крепче, положив голову мне на грудь. Я поднял её на руки и понёс к карете. Она вдыхала мой запах, как будто в нём было её спасение. А я… я молча молился, чтобы в её сердце — наконец — появилась не просто тень от прошлого, а место… для меня.

***

Когда мы вернулись во дворец, мраморные стены сияли в лунном свете, словно сама Луна рассыпала на них свои поцелуи. Белый камень отливало серебром, отражая сияние звёздного неба, раскинувшегося над куполами дворца. Воздух пах ночным жасмином и прохладой. Всё вокруг дышало тишиной, в которой сплелись магия, покой и неуловимая тоска. Как будто мы действительно очутились в сказке — далёкой, древней, почти забытой. Служанки склонились в поклоне, стражники молча расступились, пропуская нас. А я всё ещё нёс Серенити на руках. Её дыхание было лёгким, почти невесомым. Она прижалась ко мне всем телом, словно чувствовала себя в полной безопасности. На щеке — тень улыбки, на веках — дрожащая тень ресниц. Всё это время, пока мы возвращались, я держал её крепко, но бережно. И незаметно, словно крадучись, впитывал её запах — тонкий, едва уловимый аромат сирени, в котором будто растворилась вся моя нужда в покое, тепле и доме. — Ваше Высочество?.. — голос служанки прервал тишину. Она подбежала, глаза её вспыхнули тревогой. — Что случилось с Королевой? Ей плохо? Позвать лекаря? У неё были короткие рыжие волосы, растрёпанные ветром ночи, и глаза — как янтарь на солнце. — Нет нужды. — Я покачал головой. — Её Величество просто уснула. Я отнесу её в покои. Коридоры дворца были длинными, величественными, почти пустыми. Звук шагов тонул в бархатной тишине. Каменные арки, барельефы лунных богинь, золотые портьеры, отливающие в полутьме… Всё казалось дремлющим, будто дворец сам заснул, чувствуя, что его Королева отдыхает. Наконец, мы подошли к её покоям. Стражи молча открыли двери. Я вошёл. В комнате пахло сандалом, ладаном и лепестками роз, рассыпанными у изножья кровати. Светильники отбрасывали мягкое, медовое свечение. Я опустился на колени у постели и осторожно уложил её на шёлковые простыни. Её золотистые локоны рассыпались по подушке, как свет солнца на снегу. Я снял с неё туфельки — лёгкие, с коротким каблуком — и положил у изножья. И вдруг сердце защемило. Воспоминание — тёплое, острое, как кинжал в мягком мясе. Когда-то, на Немезиде, я точно так же укладывал её в постель. Помню: дыхание замирает в груди от её красоты. Тогда она не была королевой — просто девочкой с глазами весеннего неба и смехом, похожим на звон хрусталя. Я запомнил каждую деталь: пухлые губы цвета лепестков пиона, пушистые ресницы, как крылья мотылька, и волосы, собранные в высокие оданго, из которого выбивались золотые прядки. Но тогда… я позволил себе вольность. Я переодел её. Сейчас — нет. Сейчас я лишь снял с неё украшения: золотой браслет, подвеску, серьги. И, наконец, аккуратно снял корону с розовым сердцем в центре. Остального не коснулся. Достаточно. Сегодня и так слишком много искушений. Я наклонился ближе, задержал дыхание. — Я люблю тебя, — прошептал я. — Но не прикоснусь. Пока ты не выберешь меня Я поцеловал её в лоб — в самую середину, туда, где сиял выгравированный знак полумесяца, знак её королевской крови. Там, где началась её судьба — и, быть может, начнётся наша. Тихо вышел, не оглядываясь. Закрыл дверь, как хрупкую тайну. И приказал стражникам охранять её покой, не смея потревожить даже дыханием. На полпути мне навстречу вышел Нефрит. Высокий, в тёмно-синей мантии, с налётом звёздной пыли на плечах. В его глазах — понимание. В голосе — вечность. — Что-то вы долго, Ваше Высочество, — заметил он с лёгкой тенью иронии. — Неужели всё оказалось серьезнее, чем мы предполагали? Стоит доложить Королю Айну? Он пристально смотрел на меня, вглядываясь словно сквозь толщу воды. — Нет необходимости, — коротко ответил я. — Вопрос с лунными инженерами улажен. Я не хотел обсуждать этот вечер. Он был слишком… личным. Но звёздный генерал, тот, кто слышит шёпот небесных тел, кажется, знал больше, чем говорил. — Вы поступили мудро, — сказал он. — И, поверьте, награда не заставит себя ждать. Ведь чувства, которые начинают прорастать в сердце Королевы — это как росток лунного дерева: редкие, хрупкие, бесценные. — Это не твоё дело, Нефрит, — спокойно ответил я. — Это между мной и Серенити. — Разумеется, — усмехнулся он, отступая. — Но знаешь… Кажется, я уже слышу звон свадебных колоколов. И молю небо — пусть мне не достанется роль подружки невесты. Он развернулся, исчезая в глубине коридора, а я остался один. Слишком тихая ночь. Слишком громкое сердце.

***

Я очнулся от стука в дверь. На ходу застёгивал последние пуговицы кителя и набрасывал плащ. — Войдите, — сказал я. Дверь открылась. На пороге стояла Серенити. На ней было лёгкое платье в пол, бледно-розового цвета, с затейливыми узорами, похожими на лепестки замёрзших цветов. С левой стороны — глубокий вырез до самого бедра. Золотые волосы были, как всегда, заплетены в привычные «оданго», а в глазах читалась решимость... странная, чужая, тревожная. Я замер. Это было неожиданно. Она никогда не приходила лично. Всегда — стражники, служанки, короткие записки. Но не сама. А теперь — в такую рань. Было около восьми утра. — Ваше величество, случилось что-то? — спросил я, тревожно глядя на неё. — Не называй меня так, — почти шёпотом сказала она. Я опешил. Сердце дрогнуло, грудь сдавило тревогой. Что-то не так. Я сделал ошибку? Нарушил приказ? Или... Взгляд Серенити был твёрдым. Почти воинственным. Но в нём не было гнева — только решимость. Лёд под тонкой вуалью. — Пропусти меня внутрь, пожалуйста, — сказала она тихо. — Нам нужно поговорить