Возвращение Королевы

Я доверяю тебе» — лучший комплимент, чем «Я люблю тебя», потому что ты не всегда можешь доверять человеку, которого любишь, но ты всегда любишь человека, которому доверяешь

Я действительно сначала хотела заставить его поцеловать меня. Слова уже горели на языке — капризные, горькие, упрямые. Я была готова закатить истерику, лишь бы он посмотрел, прикоснулся, понял… Но всё исчезло — злость, обида, желание мстить — как только взгляд зацепился за ту палатку с хрустальными фигурками. Среди них была она. Хрупкая, прозрачная, словно сотканная из света… и до боли родная. Отражение мамы. И в этот миг всё стало ясно. Отец? Нет. Он не имел к этому возвращению никакого отношения. Алмаз? Нет, он не способен на подобное. Оставался только один человек. Та, что подарила мне жизнь — дважды. Та, чья любовь никогда не знала условий. Та, чьё тепло жило во мне, даже когда мир становился ледяным. Мама. Мамочка… Это ты услышала мой беззвучный крик. Ты почувствовала, как ноет внутри, как сжимается сердце. Ты ответила на мои молитвы. На мою жажду счастья. Может быть, я ошибаюсь. Может быть, за его возвращением стоят совсем другие силы — жестокие, чужие. Но душа отказывалась в это верить. Я чувствовала тебя. Ты рядом. Ты решила помочь мне. Грудь наполнилась странной смесью — благодарности и боли. Я прижала фигурку к груди, словно этим прикосновением могла вернуть тебя. Словно, стоит лишь закрыть глаза — и я услышу твой голос. Алмаз всё это время был рядом. Словно чувствовал. Словно знал. Он предложил пойти к реке, где в небо поднимали фонарики — светлые души, летящие в память об ушедших. У воды воздух был прохладным, влажным, в нём смешивались запахи тины, цветов и огня. И впервые за долгое время я почувствовала, как внутри что-то начинает таять. Он не задавал вопросов. Просто шёл рядом. Просто держал мою руку. И в этой тишине я нашла утешение. Я робко прижалась к нему — почти случайно. Но он не отстранился. Наоборот — его рука легла на мои плечи, так естественно, так спокойно, будто всегда принадлежало этому месту. Я положила голову ему на плечо. И услышала его дыхание — ровное, тёплое. Под кожей билось сердце — быстро, взволнованно, как будто оживало только ради меня. И тогда исчезло всё: желание мстить, горечь, упрёки. Осталось только одно — он. Я позвала его по имени — едва слышно, почти шёпотом. Он повернул голову, и в этот миг мир словно замер. Я коснулась его губ, осторожно, словно боялась спугнуть чудо, но желание оказалось сильнее — и поцелуй раскрылся глубже. Его дыхание смешалось с моим, в нём ощущался лёгкий вкус мяты, свежести, будто утренний ветер, и что-то тёплое, родное, напоминающее нежные незабудки на рассвете. Я хотела запомнить это навсегда — чтобы его прикосновение жило в каждом моём вдохе, в каждой клеточке. Не так, как прежде. Теперь я знала: отталкивать его — всё равно что отталкивать саму жизнь. Отпустить его — значит потерять часть себя. Этот поцелуй был молитвой. Я чувствовала, как дрожат его пальцы, как становится неровным дыхание, как тело откликается на каждый мой вздох. И я поняла — не хочу, чтобы это кончалось. Никогда. А его взгляд… О, этот взгляд! Он смотрел так, будто я была его началом и концом, его смыслом, его небом, его единственной реальностью. Так когда-то отец смотрел на маму… Я помню этот взгляд. Он был священным. И теперь он горел в глазах Алмаза. Меня пробрала дрожь. Я застонала — тихо, почти беззвучно. От близости. От любви. От этой хрупкой, пульсирующей нежности между нами. Но вдруг он аккуратно отстранился. На секунду сердце сжалось. А вдруг я ему не нужна? Вдруг передумал?.. Но он посмотрел прямо в глаза — и всё объяснил. И я поняла. Приняла. Я позволила себе просто расслабиться в его объятиях. Когда он вёз меня домой, я уснула у него на плече — всё ещё ощущая вкус его губ, его тепло, его тихое, настоящее присутствие. И, засыпая, я знала: я не одна. Я любима. Я жива. И — я счастлива.

***

Я не сомкнула глаз этой ночью. С того самого момента, как мы вернулись во дворец, внутри будто что-то распахнулось, и сон больше не мог найти дороги ко мне. Я лежала в тишине, прислушиваясь к себе. Всё вокруг дышало им. Воздух хранил его аромат — мята с лёгкой, почти призрачной ноткой незабудок. Он казался нереальным, как что-то волшебное, что может исчезнуть, стоит лишь попытаться понять. Я слышала его голос — не громкий, но отчётливый, будто звучал внутри меня. Ощущала, как его дыхание, его присутствие оставили отпечаток на коже. А в голове, как мантра, звучала его фраза: "Я люблю тебя. Просто потому что ты — это ты." Без условий. Без выгоды. Без ожиданий. Он не любил королеву. Не избранную. Не наследницу судьбы. Он любил меня. И всё же… он держал себя в руках. Даже несмотря на любовь — не позволял себе ни шага ближе. Он был уверен, что моё сердце по-прежнему связано с Эндимионом. Что я способна уйти, вернуться к прошлому. И потому хранил эту боль в молчании, как рыцарь, готовый сражаться — но не навязываться. Я помню, как он бережно поднял меня на руки. Словно я была не женщиной, а дыханием. Он нёс меня сквозь тишину дворца, и в этом движении было столько любви и покоя, что хотелось остаться в его объятиях навсегда. Он опустил меня на постель с такой мягкостью, что я едва чувствовала опору под спиной. Молча снял с меня украшения — каждое движение было почти молитвой. Пальцы касались кожи, будто боялись причинить боль. Он поправил плед, пригладил выбившуюся прядь волос… и склонился. — Я люблю тебя, — прошептал он и поцеловал в лоб. Это не был поцелуй желания. Это был обет. Молитва. Обещание, которое не требует ответа. Когда за ним закрылась дверь, я больше не могла сдерживаться. Слёзы побежали по щекам, как весенний дождь, освобождая сердце от слишком долгого молчания. Я потянулась к хрустальной фигурке, изображающей маму. Она стояла у изголовья, и её лицо было таким родным, таким тихо сияющим в полутьме... — Мама… представляешь, он любит меня, — шептала я, прижимая статуэтку к груди. — Не силу, не власть, не бессмертие. Просто… меня. Такую, какая я есть. Не вечную, не идеальную. Разве мужчина может так любить?.. — Почему нет? Я вздрогнула. В кресле у окна, утопающем в мягкой тени, сидел Отец. Его фигура была почти неотличима от ночи, но взгляд — тёплый, проницательный — сразу пронзил меня насквозь. — Прости за вторжение без стука, милая, — сказал он спокойно. — Я обещал тебе, что мы поговорим. Я не хотел тревожить весь дворец… пришлось телепортироваться. Он посмотрел на меня с тем выражением, в котором было всё — и мягкость, и глубина, и долгая память о чём-то личном, почти забытом. — Поговорим, Серенити? — Поговорить? О чём?.. — я резко села, выпрямилась, словно по команде, будто оказалась не в своей комнате, а на военном совете. Сердце гулко стучало в груди, так громко, что казалось — его биение вторит тихим ударам дождевых капель по стеклу. Папа тихо хмыкнул. В его глазах, цвета глубокого вечернего неба, вспыхнул озорной огонёк. Он сдерживал улыбку, но я видела — ему было смешно. — Расслабься, милая. Нет повода для тревоги. Я с облегчением откинулась на подушки. Простыни, ещё тёплые от моего тела, приятно ласкали кожу, а в комнате стоял тонкий аромат лаванды и ночного жасмина, просочившийся через приоткрытое окно. С улицы тянуло свежестью мокрой травы, и серебристые блики дождевых капель на стекле отражали мягкий звездный свет. Он подошёл ближе — шаги звучали глухо, будто ковёр глотал звук, но каждое движение отзывалось внутри меня. Его фигура заслонила свет, и на мгновение в комнате стало темнее, словно сама ночь шагнула следом. Его ладонь осторожно, почти невесомо, скользнула по моим волосам. Прикосновение — родное, тёплое — защекотало под сердцем, будто огонёк свечи вспыхнул внутри меня. Он сел на край кровати, и старая древесина тихо скрипнула, словно разделяя наше напряжение. — На самом деле, я пришёл поговорить о сегодняшнем дне. В груди всё сжалось. Воздух стал плотным, вязким, наполненным электричеством, как перед грозой. Я замерла. Он видел. Он знал. Конечно знал. От всевидящего Хаоса никогда ничего не ускользало — ни чувства, ни тайные взгляды, ни выдохи между словами. Он уловил мою тревогу и тихо добавил, его голос прорезал тишину мягко, как шелк по коже: — Не волнуйся. Я здесь не для того, чтобы ругать тебя. Белый плащ мягко сомкнулся на его плечах, струился, как облако света. В тусклом свете свечей он казался почти прозрачным. Чёрный китель под ним на мгновение натянулся, когда он сменил позу — слишком спокойно, слишком нарочито непринуждённо. Его рука легла на складки одеяла, и эта простая деталь будто подчеркнула: я здесь, чтобы поддержать, а не судить. — Напротив. Я бесконечно рад, что у моего зятя... — он выделил слово особенно, с интонацией, где слышалось и поддразнивание, и отеческая мягкость. — …есть инстинкт самосохранения. И уважение к тебе. Настоящее, глубокое. Тень скользнула по его лицу, и улыбка стала резкой, почти опасной: — Иначе... если бы он хоть на шаг осмелился воспользоваться ситуацией, болью, слабостью... Я бы не оставил от него и мокрого следа. Даже несмотря на то, что его вернула Селена. Он улыбнулся. Но в этой улыбке сквозила тень, и свечи дрогнули, будто от порыва холодного ветра. — Ты знал?.. — прошептала я, и слова будто застревали в густом воздухе. — Знал, что это мама вернула его к жизни? Он закрыл глаза и очень устало вздохнул. Словно тьма из глубины век вырвалась наружу вместе с этим дыханием. — Нет. Я начал подозревать, когда увидел в его ауре отблеск магии Селены. Этот свет невозможно спутать ни с чем. А потом Алмаз подтвердил мои догадки. Но саму Селену я не вижу. Ни её, ни её вмешательства. Ультиматум Серены по-прежнему работает — безупречно. Он на мгновение прикрыл веки, и в этом коротком движении было столько боли, что я вжалась в подушку, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Но я пришёл не за этим, милая... Он посмотрел на меня мягко, с печалью в уголках глаз. Его голос стал ещё тише, и даже дождь за окном будто стих, прислушиваясь: — Я пришёл дать тебе совет. Поговори с Алмазом. По-настоящему. Без отговорок и оборонительных фраз. Он ведь не знает. Не понимает, как и почему ты оказалась на Луне. Он не знает того, что жжёт тебя изнутри. А ещё... он не знает о твоих чувствах. До конца не знает. Папа качнул головой с почти насмешливым сочувствием, в его глазах мелькнул отблеск молнии — холодный и проницательный: — Честно, мне его даже жаль. Умер — чтобы спасти тебя. Вернулся — ради тебя. А получает только холод и недоверие. Я отвернулась, уткнувшись в подушку, как будто могла спрятаться от его слов. Ткань пахла лавандой и дымком свечи, но не могла укрыть от правды. — Я... Я ведь не была влюблена в Принца раньше... — прошептала я, срываясь. — Это появилось недавно... Но от отца ничего не скроешь. Даже то, что ты сама годами прятала глубоко внутри. Он усмехнулся мягко, но глаза сияли тем светом, который видит насквозь: — Тогда почему ты всегда искала встречи с ним? — Это... это было ради королевства. Он — стратег, он знает больше остальных... Папа рассмеялся тихо, как дождь по крыше. В его смехе не было осуждения — только нежность и лёгкое удивление. — Серенити... Я существую с начала времён. Я вечный. Мои знания и опыт превышают всё, что он когда-либо знал. — Он наклонил голову чуть насмешливо. — Кунсайт тоже мог помочь — он шесть лет управлял резиденцией Эндимиона. Но ты снова и снова выбирала Алмаза. Фестиваль? Тебя приглашали генералы. Особенно Джедайт, которому ты обещала прогулку. Но и тогда ты пошла с Алмазом. Я замолчала. Прикусила губу. Внутри разлился стыд, горячий и обжигающий, как пламя свечи. — Я говорю тебе это не для того, чтобы ты почувствовала себя виноватой. — Его голос стал особенно мягким, почти шёпотом, похожим на шелест дождя по стеклу. — Я просто хочу, чтобы ты поняла: Жизнь не ждёт. И нельзя всё время оборачиваться в прошлое. Он предлагает тебе своё сердце — честно, открыто, искренне. Прими его. Позволь себе чувствовать. Он поднялся. Его белоснежный плащ струился вдоль спины, как водопад света. На секунду звездный луч за окном скользнул по его плечу, и силуэт будто растворился в сиянии. — Спокойной ночи, Серенити. Он остановился у двери, задержался на миг, как будто давал мне последний шанс что-то сказать. Тишина в комнате была густой, наполненной только шорохом дождя и тяжёлым биением моего сердца. — Утром можешь не спешить. Все срочные дела я уже уладил. Он улыбнулся — спокойно, почти всеведуще. Так улыбаются только те, кто знает наперёд твой выбор. И вышел, оставив после себя мягкий запах озона и свечного воска, тишину и сердце, которое больше не хотело молчать.

***

Я стояла перед его покоями. Двери возвышались надо мной — высокие, величественные, украшенные тончайшими серебристыми узорами, похожими на застывшие узоры инея. Они казались живыми и недобрыми хранителями, будто проверяющими мою решимость. Внутри всё дрожало. Сердце билось в висках, дыхание сбивалось, ладони предательски потели. Страх, ожидание и желание переплелись в странный клубок, сжимая моё тело изнутри. Я знала: этот разговор изменит всё. К лучшему или во тьму — но пути назад уже не будет. «Он должен знать. Должен. Иначе мы так и останемся пленниками молчания», — убеждала я себя, вцепившись пальцами в подол платья. Я прикусила щёку изнутри, почувствовала привкус крови, и это помогло сосредоточиться. Глубокий вдох. Выдох. «У меня получится. Я смогу. Должна». Собравшись, я постучала. — Войдите, — раздался из-за двери его голос. Величественный, словно сам приказ судьбы, и в то же время такой близкий, родной. Двери раскрылись, и на пороге появился он. Алмаз. Мир будто сжался в одну точку. Я видела только его. Высокий, подтянутый, словно высеченный из мрамора, в белоснежном кителе, идеально сидящем на плечах, и лёгком сиреневом плаще, скользнувшем за спину. Волосы — белые, как свежевыпавший снег, мягко колыхнулись от его движения. На ушах блеснули знакомые серьги, а глаза… Его лиловые, глубокие, такие родные глаза. В них было что-то новое — тревога, нежность и скрытая боль. Я застыла. Каждый его шаг, каждый вдох отзывался во мне волной. Словно между нами натянулась невидимая нить, дрожащая от малейшего движения. — Что-то случилось, Ваше Величество? — его голос был мягким, обволакивающим, но я услышала в нём тревогу. Ваше Величество. Не имя. Не моё имя. Моё сердце болезненно сжалось. Паника ударила в грудь. Неужели всё кончено? Неужели вчерашний вечер — всего лишь сон, тёплая иллюзия? Неужели между нами снова холодная стена? «Нет… нет. Это не так. Не смей сдаваться, Серенити». — Не называй меня так, — вырвалось у меня тихо, но твёрдо. Он опешил. Его глаза расширились, в них мелькнуло удивление, почти ранимое. Я шагнула ближе. Между нами остался всего один вдох. Запах его — свежий, с нотками металла и чего-то тёплого, родного — окутал меня, кружил голову. — Пропусти меня внутрь, — голос мой дрогнул, но я не отступила. — Нам нужно поговорить.

***

Он отступил. Я сделала шаг в его покои. Здесь было темнее, меньше белого мрамора и сияния, но роскошь всё равно ощущалась в каждом изгибе мебели, в каждой тени на стенах. Я остановилась у окна, глядя на безупречную синеву. Луна… она всегда поражает. С утра до вечера ты любуешься небом, согреваешься лучами солнца, а ночью, в эти редкие часы, мираж рассеивается — и над головой раскрывается бездна космоса. Свет далеких звёзд мерцает, почти осязаемый, а воздух… аромат ночи не исчезает, он становится острее, глубже, словно проникает в кожу и в сердце. — Серенити? — его голос прорезал тишину, удерживая меня от утопления в собственных мыслях. Он звучал одновременно мягко и тревожно. Я вздохнула. Неважно, что будет… я должна хотя бы попытаться. — Алмаз, я хочу обсудить то, что произошло вчера. — Я обернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Возможно, мой голос прозвучал жестче, чем обычно: напряжение внутри, непрожитые эмоции, ожидание… всё это делало его острым. Он подошёл немного, останавливаясь на выжидающей дистанции, словно каждая моя фраза могла стать ловушкой. Я продолжила, чувствуя, как злость делает слова холодными, но не ломает их: — Давай начнём с моих отношений с Эндимионом. А потом поговорим о той «сказке», о которой ты упоминал вчера. Алмаз стоял у двери, молчаливый, но его внимание было острым, как натянутая струна. Каждое слово, каждая пауза, казалось, проникала в него насквозь. — Ни в одном варианте будущего у меня нет счастливого конца с ним, — тихо, но с неотвратимой твердостью сказала я, вспоминая каждую боль, каждый удар. — Постоянные измены, побои, ссоры… Он никогда не любил меня. Ни в прошлом, ни в будущем. И уж точно не в настоящем. Свадьба Эндимиона с Лейлой перед глазами стояла, как яркая и хрустальная картина боли. Я видела свои слёзы, слышала горький привкус предательства, и каждый миг возвращался с удвоенной силой, будто бы в комнату вернулся сам призрак того события. — Эндимиону от меня нужна была только вечная жизнь. — Мой голос дрожал, но слова вырывались наружу. — После того как я восстановила Землю и создала Хрустальный Токио, жизнь для королевской четы и преданных Сейлор-воинов словно застыла навсегда. — Я сделала паузу, чувствуя, как комок боли сжимает грудь, не позволяя дышать свободно. — Да что уж говорить… На момент твоего прибытия моей дочери было девятьсот лет, а она всё ещё оставалась пятилетним ребёнком на вид. А Эндимион получил то, чего всегда желал: силу и бессмертие. Первые пять лет казались сказкой… но потом… — голос мой сорвался, и предательски защипали глаза. Слёзы скатились по щекам, горячие и горькие, словно раскалённое стекло. Комната наполнилась тяжёлым воздухом, и я почувствовала, как каждый вдох и каждое слово делают боль ощутимой, почти материальной, словно она могла обрушиться на меня из тёмных углов, притаившихся за стенами. — А дальше… — я уже не плакала. Я рыдала так, будто меня выворачивали изнутри, и слёзы текли бесконечно, сливаясь с горечью во рту. Мне было всё равно, как я выгляжу, — я не вытирала их, не смазывала солёные дорожки. Пусть остаются. Это — мои шрамы, мои доказательства. Внутри всё трещало, ломалось, крошилось в пыль. И в этой пыли, как в дыму, вставали видения того будущего, которое мне когда-то довелось увидеть. Будущего, от которого хотелось вырвать собственные глаза. — Сначала он начал меня бить… — мой голос дрожал, будто я сама себе не верила. — За глупость. За неуместную шутку. За то, что я не знала, что ему знать полагалось. Его рука была законом. Его удар — приговором. Я задыхалась, слова давались с болью, но Алмаз должен был услышать всё. Он заслуживал эту правду. — А потом пришли измены, — горло сжалось, но я заставила себя продолжить. — Он говорил, что уходит к советникам, к чиновникам… А весь город знал: он уходит в постели. И девушки знали. Они перешёптывались, смеялись… Хвастались. Они говорили о нём так, будто он был богом. А я… я гнила в его тени. — Я усмехнулась, и эта усмешка была больнее, чем слёзы. Алмаз стоял неподвижно. Его глаза — широко раскрытые, пустые, полные ужаса — в них отражался мой собственный ад. — Хочешь знать, что было дальше? — я шагнула ближе, и моё дыхание стало судорожным, срывистым. Я глотала воздух, но он обжигал лёгкие, будто я вдыхала раскалённый уголь. — Когда в королевстве зашептались о моей бесплодности… он начал брать меня силой. Ночь за ночью. Без слов, без жалости, без выбора. Он говорил, что империи нужен наследник. Что я — его сосуд, его обязанность. Что это моя вечная роль. — Я сломалась на этих словах, и смех прорвался сквозь слёзы. Смех пустой, безумный, как треск разбитого зеркала. — Вот она, сказка, Алмаз. — Я смотрела ему прямо в глаза, и моё отчаяние било в его душу, как молот. — Тебе нравится? Прекрасный принц, храбрая принцесса и вечный кошмар, в котором она задыхается. Скажи… это похоже на мечту? — И ты думаешь, Алмаз… — мои слёзы уже не текли, они жгли кожу, будто раскалённые капли металла. Голос дрожал, но в нём рождалась сталь. — Думаешь, что я хочу вернуться к нему? Пусть эти ужасы ещё не свершились. Пусть они пока прячутся впереди, как зверь в засаде за горизонтом… Но я клянусь: я скорее встречу смерть, чем позволю этим теням стать реальностью. Я лучше шагну в пропасть, обниму холод могилы, чем снова окажусь в его руках. Если этот путь действительно предначертан мне судьбой… — я сжала кулаки, ногти впились в ладони, — я разорву его. Даже если придётся заплатить собственной жизнью. Алмаз вздрогнул. Его лицо оставалось неподвижным, но глаза кричали. В них плескался ужас, а вместе с ним — отчаяние и вина. Он слышал каждое моё слово, как будто это удары кнута, падающие прямо на его сердце. «Нет… не так… не с тобой…» — кричал он про себя, но губы не слушались. Слова застряли в горле, превращаясь в глухую боль. Он хотел схватить меня за руки, прижать к себе, разорвать моё клятвенное "лучше смерть" и вытравить его из моего сердца. Но знал — сейчас никакая сила, никакая нежность не пробьются сквозь мой обугленный страх. И он остался стоять — живой и мёртвый одновременно. Свидетель того, как я рушилась у него на глазах. — Прости… — едва слышно выдохнул он, и это слово упало, как осколок стекла, больно звякнув внутри меня. — Я не знал… не знал, что твоё будущее будет таким. Прости меня, Серенити. В его голосе звучала такая боль, будто это он сам был причиной тех ужасов. Будто именно его вина стала моим приговором. — Я не хотел напоминать тебе об этом… Боже… — он шагнул ближе и заключил меня в свои объятия, крепкие и дрожащие, словно он боялся отпустить хоть на миг. — Только не плачь. Слышишь? Не смей больше плакать. Этого будущего не будет. Я не позволю. Никогда. Он больше не причинит тебе боли. Его слова звучали не как обещание, а как клятва, отданная небу и земле. — Отдай мне её… — его голос стал тише, почти молитвенным. — Отдай всю свою боль. Я заберу её без остатка. Он осторожно провёл пальцами по моим щекам, стирая солёные дорожки, словно стирал саму память о мучениях. И в этом движении была трепетная нежность, будто он держал в руках не меня — а тонкий, дрожащий светильник, который легко разбить. Его поцелуй был лёгким, как дыхание ветра, но в нём таилась сила, готовая сразиться с самой судьбой. Я прижалась к нему, и тяжесть, что давила меня годами, начала таять. Кошмары отступали, растворяясь, как туман под утренним солнцем.

***

Что такое любовь? Разве это лишь слова, произнесённые громко, словно эхо в пустоте? Букеты, что завянут к утру, подарки, покрытые пылью времени?.. Или любовь рождается в другом — в дыхании тишины, где встречаются души, в нежности рук, что знают друг друга на ощупь, в внимании, которое сильнее любых обещаний? Нет. Теперь я знаю ответ. Любовь начинается с правды, с чистоты взгляда, в котором нет масок. С принятия — боли и радости, привычек и слабостей, с умения видеть шрамы и трещины — и всё же преклоняться перед их красотой. Это не простое согласие, а благоговение, словно перед тайной, когда чужая несовершенность становится чудом. Любить — значит быть светом для другого, даже когда внутри метель и тьма. Значит уметь плакать, когда сердце рвётся, и не стыдиться слёз, что становятся дождём, питающим корни. Это позволять себе быть живым, быть настоящим, и знать: рядом есть тот, кто примет тебя, как море принимает реки, не спрашивая, из какой глубины они текут. Любовь — это дом, в котором два сердца слышат вечность. Это огонь, что не сжигает, но согревает. Это молитва, шепчущаяся без слов, и тишина, в которой души узнают друг друга так, будто знали всегда. Я сидела у него на руках, прижавшись к нему так близко, что чувствовала, как ровно и спокойно бьётся его сердце. Его тепло окутывало меня, словно кокон, и все мои слёзы, вся боль будто растворились в нём. Он держал меня так бережно, словно я могла разбиться от одного неверного движения. Но вместе с покоем подкрался жгучий стыд. Господи… что же это было? Что я наделала? Как ребёнок. Я ведь собиралась рассказать спокойно, уверенно… А в итоге расплакалась, сорвалась. И теперь он утешал меня, когда всё должно было быть иначе. Алмаз прижимал меня крепче, его рука скользила по моей спине медленными, успокаивающими движениями. Я оторвала лицо от его груди, и наши взгляды встретились. — Успокоилась? — его голос звучал низко, мягко, будто бархатом коснулся моей кожи. Я кивнула. Но он не отводил взгляда. Смотрел на меня так, как будто во всём мире не существовало ничего прекраснее. В груди затрепетало, дыхание сбилось. — Не смотри так… — прошептала я, смутившись. — У меня нос красный, глаза опухшие. Я страшилище. Он чуть склонился ближе, улыбнувшись уголком губ. — Не смотри… — снова попросила я, отводя взгляд. — Я ведь пришла тебя соблазнять и покорять, а не пугать. Алмаз тихо рассмеялся, и от его смеха по коже пробежали мурашки. — Попытка своеобразная, — усмехнулся он. — Но знаешь… ты уже соблазнила меня. На поцелуй точно. А это хороший старт. Он говорил так серьёзно, что сердце у меня сжалось и пропустило удар. Его тёплая улыбка грела, и я потянулась ближе, запустив пальцы в его светлые волосы. Пряди мягко скользнули между пальцев, и я задержала руку, наслаждаясь этим ощущением. — Прости… — прошептала я, и голос дрогнул. — Я хотела всё сказать иначе. Спокойно. Но как только начала вспоминать… Его палец коснулся моих губ, лишая возможности закончить. Лёгкое прикосновение обожгло, дыхание перехватило. — Не извиняйся, — сказал он тихо, почти у самого лица. Его взгляд держал меня, не отпуская. — Никогда не извиняйся за то, что чувствуешь. И тем более не передо мной. Я всегда буду рядом. Всегда. Я смотрела в его глаза, и мне казалось, что он видит меня насквозь — мою боль, мою слабость, и всё равно принимает. Пальцы сами коснулись его щеки, скользнули по линии подбородка. Он чуть склонил голову, и расстояние между нами сократилось. Я чувствовала его дыхание на своих губах. Сердце стучало слишком громко. — Твой отец знает? — спросил он тихо, словно не хотел разрушать этот хрупкий момент. Я кивнула, не отрывая взгляда от его глаз. — Да… это он и показал мне картины будущего. Наши лица были так близко, что ещё одно движение — и граница исчезнет. Но затем он медленно отстранился. Его губы ещё дразнили близостью, дыхание всё ещё касалось моей кожи, но в глазах уже сверкала лукавая искорка. — Кто-то явно вошёл во вкус… да, Серенити? — проговорил он мягко, заметив, куда устремлён мой взгляд. Я вспыхнула, смутившись от его слов и собственного желания. Очнувшись, резко отстранилась и даже попыталась встать, но его руки легко, без усилий, вернули меня обратно. Я снова оказалась на его коленях, пленённая и сердцем, и телом. — Тише, девочка моя… — его голос звучал низко, тепло, с лёгкой улыбкой, от которой мурашки пробежали по коже. — Поверь, я был бы не прочь не отпускать тебя ни на миг… но нам нужно поговорить. Я глубоко вдохнула и, собравшись с силами, продолжила свой рассказ. Сидя у него на коленях, я чувствовала его дыхание на своей коже — тёплое, ровное, такое близкое, что оно будто проникало внутрь меня. Его ладонь осторожно скользила по моим волосам, перебирая пряди, и каждый мягкий жест отдавался дрожью по телу, будто крошечные искры тепла оживали под его пальцами. — Отец… он увидел, какой могла быть моя будущая жизнь. И просто забрал меня с Земли. Разбил серебряный кристалл, вынул душу из тела… и перенёс на Луну. — я запнулась, но его пальцы чуть сильнее прижали мою голову к его груди, и я услышала его сердце — ровное, сильное, надёжное. Оно билоcь для меня, и это придавало силы. — Мне пришлось стать другой. Сменить наивные повадки Усаги на достоинство Королевы. Но в сердце я всё равно хранила мечту о возвращении. Я закрыла глаза, вдыхая его запах — лёгкий, пряный, с едва уловимой горчинкой, и это кружило голову сильнее вина. — Я справилась, — прошептала я. — Но потом… Айн сообщил о смерти Малышки. — голос дрогнул, я вцепилась пальцами в его одежду, чувствуя под ними тепло его тела. — Я бросилась спасать Эндимиона… и оказалась на свадьбе. Я подняла голову и встретила его взгляд — глубокий, лиловый, такой близкий, что казалось, он прикасается ко мне самими глазами. — Он женился на другой… — мой голос задрожал. — Забыл меня, мои ночные крики, мою боль. Этим он убил нашу дочь ещё раз. Это почти разрушило меня. Я ощутила, как его пальцы медленно скользнули по моей спине вниз, останавливаясь на талии. Его прикосновения были тёплыми, но вместе с тем требовательными, и в груди у меня всё сжалось от этого тихого, молчаливого признания в заботе. — Потом я узнала правду… — я тяжело вздохнула, — никакого Хрустального Токио не было. Это был мой личный ад. И принять это оказалось мучительно тяжело. Я снова посмотрела ему в глаза — и утонула в них. Они сияли, отражая и мою боль, и его желание быть рядом. — А потом появился ты, — шёпотом. — Ты пробудил во мне чувства. Смешал всё. И я снова запуталась. Его пальцы коснулись моих губ — горячие, уверенные. Он обвёл их кончиком большого пальца, задержался, и сердце в груди ударилось слишком резко. Я облизнула пересохшие губы, и он уловил это движение, резко вдохнув. — Алмаз… я не использую тебя. Никогда. Ты стал для меня очень важным. — я провела ладонью по его щеке, ощутила лёгкую щетину и мягкое тепло кожи. — Ты мне нравишься… настолько сильно, что я даже ревную тебя к своим фрейлинам. Он усмехнулся уголком губ, но в его глазах разгорался иной огонь — не смех, а желание. Настоящее, живое, глубокое. — Да, можешь посмеяться… — я тихо выдохнула, ощущая, как его пальцы сжали мою талию крепче. — Но я люблю тебя. Он не дал мне сказать больше. Его губы накрыли мои — горячие, требовательные, жадные. Его дыхание обожгло мою кожу, а я утонула в его поцелуе, забыв обо всём. Его руки жадно притянули меня ближе, и я почувствовала, как наши сердца бьются в одном ритме, так громко, что это заглушало мысли. — Скажи ещё раз, — хрипло выдохнул он, касаясь моих губ своим дыханием, и его голос дрожал от желания. — Я люблю тебя, — прошептала я, и мои губы едва коснулись его. — Люблю… люблю… — Ты даже не представляешь, — прошептал он, касаясь моих губ дыханием, — как долго я ждал этого. Он снова впился в меня, глубже, яростнее, будто хотел раствориться во мне целиком. Его ладони скользили по моей спине, вниз к бёдрам, прижимая ближе, сильнее. Мои пальцы запутались в его волосах, и я чувствовала, как он горит изнутри, как его тело дрожит от сдерживаемой страсти. Я тонула в нём, в его тепле, во вкусе его поцелуев, и впервые за долгое время мне было не страшно. Я чувствовала только его — и этого было достаточно.

***

Айн устало выдохнул, словно пытаясь стряхнуть с себя тяжесть недосказанных мыслей. Стоя на балконе Лунного зала, он смотрел в бездонное голубое небо. Чёрные волосы мягко колыхались на ветру, будто впитывая в себя холодный свет небес, а в глазах его застыла тихая тень грусти. В пальцах он с нежностью сжал хрустальную статуэтку Селены, поднял её к свету и долго рассматривал, словно пытаясь разглядеть в ней отражение самой богини. — Мы справились, моя богиня, — прошептал он с горькой улыбкой. — Отныне наша дочь будет счастлива. Он понимал, что слова не долетают до того далёкого места, где теперь пребывала она. Но если Серенити сумела достучаться до матери — может, и его голос сумеет прорезать небесную тишину? На миг сердце наполнилось надеждой, такой хрупкой, что он едва осмелился дышать. — Ваше Величество… Королева не спустилась к завтраку. Разбудить её? — робко спросила старшая служанка, присев в лёгком реверансе. Айн обернулся. На губах его мелькнула тёплая усмешка, и он мягко качнул головой: — Нет. Пусть спит. — Он чуть прищурился, словно подсмотрев чью-то невидимую шалость, и позволил себе тихий смешок. — Ливия и Его Высочество тоже не стоит будить. Вчера у них был очень насыщенный день. Он снова обернулся к небу, задержал взгляд на сияющем просторе и почти неслышно добавил: — Что бы дальше ни случилось… пусть это будет легко.