Возвращение Королевы

Женщина должна умудряться выглядеть настолько мудрой, чтобы её «случайная» глупость оказалась для мужчины настоящим подарком.

Мы с Алмазом были вместе уже целый месяц. И за это время я будто перестала ходить ногами по земле — я парила, словно по самой поверхности Луны. Мир стал другим: краски ярче, звёзды ближе, дыхание теплее. Я снова училась жить и чувствовать, как в первый раз. Улыбка почти никогда не покидала мои губы. Тайные встречи, шёпот в темноте, жаркие поцелуи… Я утопала в его любви, и в сердце своём надеялась, что отдаю ему не меньше, чем получаю. Алмаз был счастлив — и не скрывал этого. Его глаза сияли так, что никакие слова не были нужны. И вот, после ещё нескольких дней сладких и украденных мгновений, нас обоих вызвал к себе отец. — Что вы оба, как дети малые? — нахмурился он, но в голосе сквозила усталость вперемешку с нежностью. — Всё по углам прячетесь. Весь дворец уже на ушах стоит от ваших «тайных» отношений. — Он тяжело вздохнул, а потом посмотрел прямо на меня, его глаза мягко сверкнули. — Серенити, нужно представить Алмаза двору. Вы не сможете скрываться вечно. Я понимала… конечно, понимала. Но сердце упиралось, и я решила отшутиться: — Папа, а тебе не кажется, что тогда весь городок фрейлин устроит бунт? Я улыбнулась, но, кажется, мой юмор либо оказался слишком тонким, либо отец притворился, что не понял. — Не проблема убрать неугодных… — спокойно бросил он. Потом вдруг прищурился, словно разглядел что-то за моей улыбкой, и понимающе улыбнулся сам. — Ах вот оно что. Ты боишься, что Алмаз станет уделять тебе меньше времени? — Он едва сдержал смешок. Щёки мои вспыхнули, как два рассветных мака в лунном саду. — Папа, иногда ты бываешь поразительно недогадливым! При своих-то способностях… Алмаз рассмеялся звонко и искренне, а я мечтала только об одном — провалиться сквозь землю и исчезнуть, хотя в глубине души знала: в его смехе было только счастье. — Серенити, тебе не о чем переживать. Большинство дел мы и так решаем вместе, — его рука мягко скользнула на мою талию, обнимая бережно и уверенно. — Поэтому сомневаюсь, что что-то существенно изменится. Не волнуйся, милая. Я утонула в его сиреневых глазах — в них было столько нежности и любви, что дыхание перехватило. Казалось, время остановилось. Мир исчезал слой за слоем — звуки, запахи, краски комнаты. Остался только он. Только мы двое. — Кхем… — папа демонстративно кашлянул в кулак, возвращая нас в реальность. — Ребята, вы отвлеклись, — в его вздохе чувствовалось раздражение и скрытая усмешка. — Нужно распланировать бал: количество гостей, закуски, столы, украшения… — его голос звучал где-то далеко, словно сквозь воду. Я почти не слышала слов, потому что Алмаз продолжал держать меня, а его тепло разливалось по телу, заставляя сердце биться чаще. В какой-то миг мы снова потеряли нить разговора, пленённые лишь друг другом. — Серенити. Алмаз, — голос отца внезапно окреп, зазвенел сталью. — Придите в себя хотя бы на пару мгновений. Он резко опёрся о стол, и синие глаза сверкнули холодным огнём. Его присутствие словно прорезало нашу мягкую оболочку уюта, окатив ледяным душем. Мы вздрогнули, словно очнувшись. — Уже лучше, — он кивнул, в голосе стало меньше злости, но властность осталась. — Итак… приступим к распланировке. Я тихо выдохнула, возвращая себе самообладание. Алмаз сжал мою руку — короткий, но красноречивый жест: «Я рядом». И только тогда мы вместе опустились к планам, зная, что мысли всё равно будут снова и снова возвращаться друг к другу.

***

Оставив мужчин разбираться с государственными вопросами, я отправилась утверждать блюда для бала и давать повару указания относительно вкусовых предпочтений Алмаза. Как оказалось, у него аллергия на клубнику. Узнала я об этом совсем недавно — случайно. Более того, сам Алмаз и не подозревал об этом: из-за ледяного климата Немезиды ягоды там никогда не росли. Его белоснежная кожа при первом же укусе покрылась красной сыпью. Я испугалась так сильно, что немедленно стала лечить его энергией из собственной жизненной силы. Мне показалось, что кто-то пытался отравить его. Но яда в ягодах так и не нашли — ни в клубнике, ни в других продуктах. Лунные исследователи утверждали, что подобной низости у них не могло быть, ведь мысль о том, что их Королева могла прикоснуться к яду, считалась кощунственной. Тем не менее мы настояли на проверке: у Алмаза взяли кровь на анализ, и выяснилось — обычная аллергия. Он был ошарашен не меньше меня. Признался, что никогда и не пробовал ягоды, и потому даже не мог догадаться. Алмаз тихо говорил, что единственное тёплое воспоминание его детства — это крошечный цветок, который они с братом нашли среди вечных снегов. Но и он вскоре погиб от холода. Наверное, поэтому его так ранило поведение Нео-Королевы Серенити, которую, по словам Мудреца, обвиняли в гибели его родителей. Ему было непонятно, почему та версия меня, владея планетой, богатой флорой и фауной, решила уничтожить суровую, но живую Немезиду. Лишь перед смертью он узнал правду. — Но теперь, — сказал он, прижимая меня крепче, — я знаю тебя. И уверен, что это не ты послала тот астероид. Я вздрогнула и устроилась поудобнее в его руках. Так мы часто проводили вечера — я на его плече, он перебирает мои волосы. — Если честно, Алмаз… — прошептала я, — иногда я сомневаюсь. Возможно, это всё-таки моя вина. Он посмотрел на меня мягко, его пальцы играли с моими прядями. — Почему ты так думаешь? — спросил он, вдыхая аромат моих волос. — В последнее время мне слишком часто снится один и тот же сон… — прошептала я, чувствуя, как сердце сжимается. Я лежу на холодном полу белой комнаты. Свет режет глаза, стены давят, словно хотят сомкнуться вокруг. Я знаю, что это моё место, но оно чужое, мёртвое. Всё тело ломит от боли: кожа в синяках, губы разбиты, из них тянется тонкая струйка крови. И внутри… страшная, гулкая пустота, будто я умерла, а дыхание осталось по привычке. Вдруг из груди вырывается смех. Дикий, надрывный, безумный. Он рвёт горло, а вместе со смехом текут горячие слёзы. — Спасли… Спасли это чёртово будущее! — мой голос звучит чужим. Он дрожит, трещит, и от каждого слова меня пробирает дрожь. — Как же я устала! Этот дворец, эта жизнь, эти люди, равнодушные ко мне! Я поднимаюсь. Каждое движение отдаётся болью. Внутри ворочается что-то тёмное, холодное, и от этого холода у меня сжимаются лёгкие. Я вижу его — Эндимион идёт ко мне, глаза полны тревоги. Он что-то говорит, но слова тонут в моём безумии. Он замахивается, чтобы ударить. Я делаю шаг вперёд, и всё во мне кричит: «Нет!» Я протягиваю руку — и вдруг чувствую в ладони его сердце. Тёплое, ещё бьющееся. Один рывок — и тело Эндимиона падает к моим ногам. Я опускаюсь рядом, бросаю сердце на каменный пол. Оно бьётся ещё пару раз и замирает. — Ты растоптал моё… — шепчу я с дрожью в голосе. — Справедливо, что твоё перестало биться. Мои золотые волосы на глазах белеют. Я иду вперёд, по коридорам, а люди шарахаются, их крики тонут в гулкой пустоте. В груди больше нет ни боли, ни любви — лишь холод и пустота. Я выхожу с дворца. Солнечный луч касается моих белых волос, но мне не становится теплее. Девочки подбегают, трогают меня за руки, что-то спрашивают, но я не слышу. Воздух дрожит, я вздыхаю — и расправляю крылья силы. Хрустальный Токио рушится под моим взглядом. Мраморные башни падают, превращаясь в пыль. Белое платье сменяется боевым нарядом, но он чужой, страшный, как и я сама. На руках вспыхивают кольца, посох тяжелеет в пальцах. Я поднимаю его — и одним взмахом разбиваю Землю. Планета рассыпается в космосе тысячами осколков. Тишина. Космос встречает меня мягким сиянием, обволакивает, и вдруг приходит облегчение… И именно в этот миг я просыпаюсь. Я вскакиваю с криком, вся в холодном поту. Сердце бешено колотится, пальцы дрожат, будто в них до сих пор тяжесть посоха. Я хватаюсь за грудь, пытаясь унять дыхание. Мне страшно. Страшно оттого, что во сне это была я. — Я просто не понимаю… как я могла это сделать? Ведь обычные люди ни в чём не виноваты! — прошептала я, голос дрогнул, и я спрятала лицо у него на груди. Алмаз успокаивающе провёл ладонью по моей спине, его прикосновения согревали и возвращали дыхание. — Думаю, я знаю ответ. Да и ты сама его знаешь, — тихо сказал он. — Если это была та жизнь, о которой ты рассказала, то неудивительно, что, прожив тысячи лет в боли и ненависти, ты не выдержала. Любой бы сломался раньше. — Он вздохнул, и в его взгляде отразилась печаль. — Но я не думаю, что ты связана со смертью моих родителей. Наша встреча произошла гораздо раньше описанных тобой событий. А трагедия моей семьи — ещё раньше. Уничтожение Земли, скорее всего, совпало с концом битвы с Нехеленией и началом войны с Галаксией. Именно поэтому Малышка больше не появлялась в вашем времени. Будущего Хрустального Токио уже не существовало… как и самой планеты. Судя по всему, это стало одной из причин, почему твоему отцу пришлось вмешаться. — Но почему он рассказал об этом мне? — в голосе моём звенела горечь, словно внутри трескалось что-то хрупкое. Алмаз печально улыбнулся и сильнее прижал меня к себе. — Милая… твой отец любит тебя. Но тогда на тебя и так обрушилось слишком много. Думаю, он просто не решился ранить тебя ещё сильнее. — Его ладонь мягко скользнула по моей спине, даря ощущение защиты. — Не волнуйся, — продолжил он нежно, касаясь губами моих волос, — всё будет хорошо. Этого не случится. Я глубоко вдохнула его тепло и позволила себе довериться его словам. Сквозь усталость губы сами собой тронула слабая улыбка. Мы сидели так в тишине, и только звёзды заглядывали в окно, рассыпая по нам своё мягкое сияние. Их свет ложился на лицо Алмаза, подчеркивая его спокойные черты, а мне казалось, что сама Вселенная укрывает нас своим мерцанием. Я слушала ровный стук его сердца и незаметно для себя погрузилась в сон, убаюканная его теплом и шёпотом далёких звёзд.

***

Бал в ту ночь был словно ожившая сказка. Зал сиял роскошью и светом — всё вокруг дышало торжеством. Ведь это была помолвка Королевы. Столы ломились от изысканных угощений, повсюду тянулись гирлянды цветов, ленты и банты играли в свете хрустальных люстр. Смех и радость гостей, звон бокалов и звуки музыки переплетались в единое волшебное полотно. Кавалеры галантно склонялись в поклонах, приглашая дам на танец, и те, смеясь, кружились в вихре нарядов. Музыка словно поднимала всех над землёй, заставляя сердца биться быстрее. Я же… я чувствовала, как в груди трепещет волнение. На мне было платье небесного цвета, лёгкое, словно сотканное из утреннего тумана. Его подол украшали узоры синих бабочек, будто готовых вот-вот вспорхнуть. На голове — венец из незабудок, нежный и хрупкий, а длинные распущенные волосы каскадом спадали почти до колен, блестя в мягком свете. Алмаз был рядом, строгий и величественный в своём неизменном кителе, но в его глазах светилось что-то большее — тепло, обращённое лишь ко мне. Отец стоял впереди, готовясь произнести речь, и в этот миг казалось, что весь зал затаил дыхание. Сквозь чуть приоткрытые шторы пробивался свет луны, вплетаясь в огни зала и делая всё происходящее ещё более чарующим. — Серенити, — мягко позвал меня Алмаз, — пойдём. — Его голос был настолько тихим и уверенным, что я без колебаний последовала за ним. В коридоре, где царила тишина и слышалось только эхо музыки, он неожиданно остановился. А потом — опустился на одно колено. В его руках блеснула крошечная коробочка. Когда он её открыл, моё дыхание сбилось: внутри сияло кольцо с чёрным камнем в форме сердца. Казалось, в этой искре заключена вся глубина его чувств. Мир замер. Музыка, смех, шёпот гостей — всё исчезло. Остались только мы двое и бешено колотящееся сердце, гул которого отдавался в каждой клеточке моего тела. — Серенити… выйдешь ли ты за меня? — его голос дрогнул, но взгляд оставался уверенным и любящим. Я не сразу смогла вымолвить хоть слово — так громко билось моё сердце. Глаза защипало от счастья. — Да, — хрипло прошептала я, и губы сами сложили ещё одно признание: — тысячу раз да, Алмаз! Он улыбнулся так, что улыбка осветила всё вокруг ярче любых люстр. Поднявшись, он осторожно надел кольцо на мой безымянный палец, потом притянул меня ближе. Его губы коснулись моих — бережно, нежно, как поцелуй, способный остановить время.

***

Разноцветные огни свечей и хрустальных светильников отражались в зеркальных стенах зала, превращая всё вокруг в море бликов и радужных искр. Высокие колонны были увиты гирляндами из белых роз и лилий, а в воздухе витал тонкий аромат цветов, смешанный с запахом свежего воска. Музыка оркестра поднималась плавными волнами, заполняя пространство мягкими переливами скрипок и рояля. Смех гостей, шуршание дорогих тканей, лёгкий звон бокалов — всё сливалось в чарующую симфонию праздника. Бал открывали Король и Королева, и отец, величественный и строгий в своём королевском облачении, подошёл ко мне, протянул руку и повёл на середину зала. Его ладонь была тёплой и надёжной, а взгляд — наполненный гордостью и любовью. — Как же быстро растут дети… — произнёс он с тихой улыбкой, когда мы закружились в первых тактах. — Верно, — мягко ответила я, стараясь не выдать волнение. — Я уже выросла. Наши шаги были уверенными и плавными, мы скользили по мраморному полу словно по волнам света. Но вдруг отец, неожиданно для меня, крепко подхватил за талию и, закружив, легко подбросил вверх. Краткий миг полёта наполнил сердце восторгом и лёгким испугом. Воздух коснулся кожи прохладой, и я рассмеялась, не сомневаясь ни на миг: он поймает. И он поймал — надёжно, крепко, словно весь мир остановился в этих руках. Опустив меня на пол, отец не сводил с меня глаз. — Неважно, сколько тебе будет лет, — сказал он с теплом, в котором слышалась и нежность, и грусть. — Для меня ты всегда останешься моей маленькой дочкой. Музыка стихла, и в завершение танца он заключил меня в крепкие объятия. Его дыхание было горячим у моего виска, голос — чуть дрожащим: — Будь счастлива, милая. Я всегда буду охранять твоё благополучие. Тем более кое-кто уже давно ждёт возможности потанцевать с тобой. — Он улыбнулся и перевёл взгляд на Алмаза, который всё это время не сводил глаз с меня. — Имел бы хоть толику уважения… Ты ведь и так забираешь у меня дочь. Алмаз, в строгом камзоле, сияющем драгоценными камнями, шагнул вперёд. Его улыбка была мягкой, но в глазах горел огонь решимости. Он слегка склонил голову перед моим отцом и произнёс: — Она всегда будет вашей дочерью. Я лишь прошу разрешения потанцевать с моей невестой.

***

Он кружил меня в своих руках, и я словно тонула в этом танце, забывая о мире. Каждое его движение было уверенным и бережным, будто он держал самое драгоценное сокровище. Свет свечей и сияние хрустальных люстр играли вокруг нас, отражаясь в его белоснежных волосах и скользя по шелку моего платья. Голубые глаза искали его сиреневые, и каждый раз, когда наш взгляд встречался, казалось, будто время замирало. Разворот. Его ладонь крепко и нежно поддержала меня за талию, наклоняя почти до самого пола. Сердце бешено билось, дыхание сбилось. В его взгляде — вызов, но смягчённый искрящейся нежностью, а уголки губ украшала едва заметная улыбка, от которой у меня дрогнули колени. — Знаешь… я даже начинаю привыкать к тому, что ты в моих руках. Что любишь меня, — горячий шёпот коснулся моих губ, и я почти ощутила вкус его дыхания. Рывок — и мы вновь закружились, прижимаясь ближе, чем позволял сам танец. Разворот. Ещё ближе… так, что между нами уже не оставалось воздуха. Его сиреневые глаза впивались в мои голубые, и от этой близости у меня кружилась голова. — Так не отпускай меня, Алмаз… — мой шёпот дрогнул, хрупкий и интимный, будто тайна, предназначенная только ему. Я сделала шаг назад, не разжимая наших переплетённых пальцев, но он тут же притянул меня обратно, заключив в свои объятия, полные силы и нежности. Его ладонь легла на мою спину, согревая, защищая, удерживая. — Никогда, — сказал он глухо, почти с болью. Его дыхание обожгло мою кожу, а душу наполнила сладкая уверенность: он действительно никогда не отпустит.

***

Я воспользовалась мгновением, когда чиновники окружили Алмаза, стремясь ближе узнать будущего короля Луны. Наклонившись к его уху, я мягко шепнула, что скоро вернусь, и, словно скользнувшая тень, покинула шумный зал, где смех и музыка смешивались в один непрерывный поток. Коридоры встретили меня прохладой и тишиной. Звук моих шагов гулко отзывался под сводами дворца, будто сама Луна внимала моему бегству. Сердце билось так быстро, что я едва могла дышать — оно рвалось наружу, выдавая мою тайну. Я молилась, чтобы Айн не заметил моей дерзости. Молитвенный зал окутывал полумраком. Запах воска и старинных свитков витал в воздухе, а сотни свечей дрожали, словно разделяя моё волнение. Их мягкий свет ложился золотыми искрами на холодные плиты пола, создавая впечатление, что я ступаю по звёздам. Это было безрассудно и опасно. Но во мне жила лишь одна жгучая мысль: я хочу подарить Алмазу счастье. Для воскрешения родных Алмаза нужно было многое: капля его крови, священный Грааль, силы четырёх воительниц, вода из святого озера… и самое ценное — частица моей собственной жизни. Кровь Алмаза я берегла, как сокровище. Грааль был при мне. Сила — струилась в моих жилах. Но сил воительниц у меня не было. Поэтому я часами, сутками стояла на коленях, взывая к ним. Моя молитва была искренней, как дыхание, и сердце каждую ночь горело надеждой. Четыре долгих дня. Первой откликнулась Рей. Её огонь пронёсся по коже пламенным вихрем, оставив в сердце жаркий след, словно она сама заключила меня в объятия. Вслед за ней пришла Макото. Воздух дрогнул — и запах грозы окутал зал. Электрический ток пробежал по пальцам, впитываясь в моё тело. Затем — Ами. Ледяные воды Меркурия наполнили меня прохладой, разливаясь по венам и очищая душу. И наконец — Минако. Её любовь, нежная и светлая, коснулась моих волос, согрела сердце и осталась в душе мягким сиянием. Я поднялась с колен. Внутри меня разгорелись тысячи солнц, наполняя светом до самой глубины. Теперь оставалось лишь действие. Я встала в центре молитвенного зала. Возвела постамент, поставила на него Грааль, влила воды из святого озера, добавила каплю крови Алмаза. Слова заклинания сами слетали с моих губ. И вдруг — из груди вырвались четыре луча, окрашенные во все цвета стихий, и один за другим нырнули в алую воду. Грааль вспыхнул золотым светом, будто внутри зажглось само солнце. Образы хлынули в сознание. Сапфир. Добрый и решительный, совсем не похожий на брата. Его глаза цвета небес сияли мягкостью, а синие волосы будто хранили холодную чистоту ночи. Рубеус. Пламенный, вспыльчивый, его душа была подобна огню: опасна, сокрушающа, но в то же время способна согреть. Он жил широко и ярко, прямолинеен, но честен до конца. И Изумруд… малышка Эсме, как называл её Алмаз. Её внешность была яркой, почти ядовитой, но под этой оболочкой скрывалась нежная, ранимая душа, умеющая любить и страдать. И она тоже имела право на жизнь. Я дочитала последние строки заклинания и открыла глаза. На трёх кушетках, укрытые мягкой тенью, лежали они — и тихо спали, словно дети. Меня качнуло. Силы таяли. Я едва выдохнула: — Кунсайт. Джедайт. Придите в молитвенный зал, сейчас же! Дверь распахнулась. Два генерала вошли почти одновременно. Я устало кивнула. — Джедайт, когда они проснутся, объясни всё. Где они, что случилось. Алмаза я приведу позже… или пошлю за ним. Пока следи за ними. Джедайт остался, а Кунсайт пошёл за мной. Но едва мы отошли, тело моё предало. Конечности налились свинцом, дыхание стало прерывистым, по коже пробежал морозный холод. Я отдала почти всё, что было во мне. Ни капли не взяла назад — пусть сила целиком достанется им. Это будет моим подарком Алмазу к нашей помолвке. Мысль согрела меня, и я улыбнулась сквозь усталость. Но ноги подкосились, и я почти рухнула. — Серенити! — сильные руки Кунсайта подхватили меня прежде, чем я коснулась пола. Его голос дрожал от тревоги: — Ты как? Всё в порядке? Почему ты такая холодная? Я покачала головой, из последних сил улыбаясь. — Всё хорошо… это пройдёт. Мне нужен лишь отдых… С этими словами я позволила себе отпустить мир. Тьма мягко накрыла меня, и я погрузилась в её безмятежность.

***

Меня трясло от холода так сильно, что казалось — каждая клеточка тела покрылась тонким слоем льда. Дыхание превращалось в изморозь, будто мороз жил во мне самой. Я прижималась к одеялу, но оно не грело. Я дрожала, сжимаясь в комок, и чувствовала, как силы покидают меня. — Серенити? — голос Кунсайта был полон тревоги и раздражения. — Позвать лекаря? Что ты натворила?! — слова сыпались градом, и каждое резало слух. Я закрыла глаза, пытаясь унять стук зубов. Слишком много сил ушло. Как всегда, когда я использовала Серебряный кристалл. Цена была одна и та же — моя жизнь. — Скажи всем, что это пустяк… — выдавила я, — просто лёгкое недомогание. Но внутри меня бушевала снежная буря. Я не могла согреться. Я почти ломалась пополам от холода, и каждое движение отзывалось болью. — Лёгкое недомогание?! — Кунсайт почти взорвался. — Тебя трясёт, губы посинели! — его серые глаза вспыхнули гневом, белые волосы разлетелись за спиной, словно подчёркивая его ярость. Я собрала остатки воли и прошептала: — Для воскрешения родственников Алмаза… я использовала свою жизненную энергию. Свою жизнь. На лице Кунсайта вспыхнула ярость. — Это он попросил?! — его голос сорвался. Я знала: окажись Алмаз сейчас здесь, Кунсайт разорвал бы его без колебаний. — Нет, — покачала я головой. — Это моё решение. Я сама захотела сделать ему подарок. Со мной всё будет хорошо… до завтра восстановлюсь. Только… папе не говори. — А если я уже знаю? — гулкий, холодный голос заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Папа стоял в дверях. Синие глаза горели таким гневом, что в груди сжалось от страха. Словно сама комната наполнилась холодом его ярости — воздух стал тяжёлым, леденящим. — Ты слишком долго не возвращалась, и я решил проверить. Как оказалось — не зря… — его голос был тихим, но за этим шёпотом чувствовалась буря. — Кунсайт, выйди. — Приказ был резким, как удар. Кунсайта унесло, будто его и не было. Папа сделал шаг вперёд. Я прижалась к подушке, хотелось исчезнуть, раствориться, лишь бы не видеть этого взгляда. — Я никогда не мешал тебе, — сказал он медленно. — Всегда старался понять. Но теперь… — он резко вдохнул, сдерживая ярость. — Ты связала заклинание воскрешения со своей жизнью! Ты хоть понимаешь, что могла умереть?! Я вздрогнула, но не опустила глаз. — Но ведь всё получилось, — я улыбнулась, пусть и слабо. — Я вернула их к жизни. На миг он замер. Моя улыбка всегда сбивала его с толку. Но в этот раз в его глазах читалась только боль. Он подошёл, наклонился, коснулся моей щеки. Его ладонь была тёплой, родной. И вместе с этим прикосновением во мне заискрилась энергия, разгоняя холод. — Спи, — произнёс он тихо, почти нежно. Я ещё хотела возразить, но сознание провалилось в темноту. Последнее, что я почувствовала, — тепло его руки, и это было куда дороже любых слов.

***

Когда я проснулась в следующий раз, за окном уже стояла ночь. В окно заглядывали звёзды бескрайнего космоса, мерцая так близко, будто могли коснуться меня. Я сразу ощутила перемену: на мне больше не было платья и украшений. Вместо них — лёгкая короткая сорочка, мягкая ткань которой ласкала кожу. Кто-то переодел меня с такой заботой, что сердце невольно дрогнуло. Я улыбнулась и, не открывая глаз, перекатилась на бок, уткнувшись носом в тёплую шею рядом лежавшего мужчины. Его запах обволакивал меня — смесь свежести и чего-то едва уловимого, родного. — Проснулась? — шёпот и мягкое движение руки по моей почти обнажённой спине заставили кожу покрыться мурашками. Я распахнула глаза и встретила глубокий сиреневый взгляд Алмаза. — А теперь рассказывай, милая… как ты только додумалась до этой безумной идеи? В его голосе не было ни тени злости. Только бескрайняя нежность и усталость, спрятанная глубоко внутри. Я почувствовала, как стыд обрушился на меня холодной волной. Я ведь сбежала… скрыла всё от отца, обратилась к незнакомке за помощью, поставила под удар и себя, и его покой. Чуть не умерла. Я тешила себя мыслью, что всё ради Алмаза. Но разве я спросила его, нужен ли ему этот подарок? Тем более ценой моей жизни? Я придвинулась ближе, прильнув к его груди, чувствуя, как ровно и уверенно бьётся его сердце. — Прости… — прошептала я. — Я хотела сделать тебе подарок, но не рассчитала сил. А так как у меня нет Серебряного кристалла, чтобы сдерживать мощь… — я запнулась, потом продолжила дрожащим голосом: — Я пыталась превратить своё тело в его подобие. Но отдала слишком много… Когда кристалл держал силу, он забирал меньше моей жизни… Алмаз слушал, не перебивая. Только крепче обнимал, проводя ладонью по моей спине, как будто хотел убедиться, что я здесь, живая и настоящая. — Серенити… я когда-нибудь просил тебя о подобном? — его голос был тихим, но в нём звучала боль. — Я рад, что моя семья рядом. Но ужас, который я испытал… Ты не представляешь. Когда я увидел святой Грааль, вобравший твою жизнь ради моих братьев и сестры… — он закрыл глаза и глубоко вдохнул. — Я испытал ярость и отчаяние. В его глазах снова вспыхнула любовь — такая, что в ней можно было раствориться. — Запомни, Серенити. Мне не нужен подарок ценой твоей жизни. Я люблю их. Но никогда не поставлю их выше тебя. Его пальцы мягко коснулись моей щеки, скользнули по виску, по губам. Я дрогнула под его прикосновением. Он резко перевернул меня на спину и поцеловал. Губы Алмаза были тёплыми и требовательными, но в то же время нежными, словно он пытался вдохнуть в меня жизнь. Его ладонь скользнула по моему плечу, задержалась на ключице, потом обняла сильнее, прижимая меня к себе. — Теперь они тёплые… и розовые. Как я люблю, — он улыбнулся, проводя пальцем по моим губам. Затем поднял мою руку, коснулся губами пальца с кольцом. — Серенити… сделаешь для меня кое-что? — спросил он, перебирая мои волосы. Я кивнула. Ради него я бы достала звезду. — Береги эту девочку, — прошептал он, его пальцы скользнули по моим волосам, ресницам, подбородку, задержались на шее. Его взгляд был полон нежности и сдержанной страсти. Когда его ладонь спустилась ниже, он осторожно приподнял мою ногу и поцеловал кончики пальцев. — Береги её, моя Королева… потому что без неё мне не жить. Я не успела ответить — он потянул меня к себе, усадил на колени и жадно поцеловал. Его губы были горячими, движения — жадными, но в них всё равно жила нежность. Его руки гладили мою спину, талию, бёдра — слишком свободно, почти неприлично, но так, что я чувствовала: он наслаждается каждым мгновением. Его дыхание смешивалось с моим, а сердце стучало в унисон. Он целовал так, словно завтрашний день мог никогда не наступить. Наконец, он уложил меня на кровать, накрыл одеялом и, едва коснувшись моих губ, прошептал: — Спи, любовь моя. Я скоро вернусь. Он накинул свой плащ, и, задержавшись у двери, посмотрел на меня ещё раз — так, будто хотел унести мой образ с собой. Потом тихо вышел, оставив меня в шёпоте ночи и тепле его прикосновений.