Возвращение Королевы

Любовь — это когда двое едины. Когда мужчина и женщина превращаются в ангела. Это — небо!

«Собор Парижской Богоматери», Виктор Гюго

Мне казалось, что я умер и оказался в раю. Иначе это невозможно объяснить. Она согласилась. Моя маленькая Королева согласилась стать моей женой. В её взгляде сияли радость, нежность и любовь — столько, что мне самому хотелось заплакать. Как же долго я ждал этого мгновения… Придворные шептались и улыбались, утверждая, что мы — идеальная пара. Но их голоса были для меня далеким эхом. Всё, что имело значение, — это она. Её согласие. Её глаза. Её улыбка. Она была невыразимо прекрасна. Платье струилось, словно сотканное из утреннего тумана и света, а каждый её шаг напоминал движение звезды, скользящей по небу. Васильковые глаза сияли так ярко, что у меня перехватывало дыхание. Музыка текла сквозь нас, наполняя всё вокруг. Я взял её в объятия, и она доверчиво прижалась ко мне. Её дыхание скользило по моей шее, щекоча кожу, заставляя сердце биться быстрее. Тонкая талия легко поддавалась моим ладоням, и в этот момент я чувствовал её силу и хрупкость одновременно. Каждый её шаг отзывался в моём теле, каждое лёгкое касание — словно искра, пробегающая по венам. Я кружил её, и золотые локоны мягко ударяли меня по щеке, а аромат её волос опьянял сильнее любого вина. Она подняла голову, и наши взгляды встретились — глубокие, нежные, полные безмолвных обещаний. — Никогда не отпускай меня… — прошептала она. Эти слова дрогнули у моих губ и вонзились в самую глубину души. Я прижал её крепче, так, словно хотел растворить её в себе, и понял: весь мир мог исчезнуть, если бы только она осталась в моих руках. Я хотел унести её прочь — в тишину, где никого больше нет, где я смогу сотни тысяч раз доказывать ей, что не способен отпустить. Хотел целовать её руки, ловить её дыхание, слушать, как бьётся её сердце под моей ладонью. Она была моей сутью, моей жизнью, моим бессмертием. Я ждал этих слов ещё тогда, на Немезиде. Я жаждал её дыхания рядом, её руки в моей ладони, её тихого смеха. Не страсть вела меня к ней — нет. Она была выше этого. Даже кончик её локона был для меня священен. Я мечтал дарить ей только нежность и любовь — чистую, бесконечную, сияющую. Я развернул её, и платье, словно волна, обвилось вокруг нас. Наклонил её почти до пола — она ахнула, губы дрогнули, дыхание сорвалось. Но в её глазах не было страха. Только вера. Только любовь. Я поднял её обратно, и она, слегка дрожа, вцепилась в мой плечо — так нежно, что это прикосновение казалось сильнее любого клятвенного обещания. Нет, я не поступлю так же, как Бог Азии, заключивший свою любовь в тюрьму. Моя Серенити создана сиять ярче звёзд. Я дам ей свободу, а сам останусь рядом — чтобы поддерживать, хранить и ловить каждое её движение, каждую улыбку. Всё, что мне нужно — это счастье в её голубых глазах.

***

Бал сиял во всём своём великолепии. Хрустальные люстры разливали мягкий свет по зеркалам и колоннам, отражаясь в хрустале бокалов. Воздух был наполнен ароматом свежих цветов, а чарующая музыка скрипок и арф кружила гостей в вальсе. Смех и голоса сливались в единую мелодию праздника. Но всё это великолепие теряло значение рядом с ней. Моя Королева. Моё сокровище. Она держала меня за руку, и её присутствие затмевало сам свет Луны. На ней было небесно-голубое платье, лёгкое и изящное, будто сотканное из облаков. По ткани, словно живые, рассыпались узоры синих бабочек, и при каждом её движении они будто порхали, оживая в мерцающем свете люстр. Золотые локоны ниспадали мягкой волной, а голову венчал нежный венец из крошечных незабудок — свежих, трепетных, словно только что собранных на рассветном лугу. Её глаза сияли ещё ярче, чем само платье, полные нежности и радости. Каждое её движение было плавным, каждое слово — музыкой. И я видел, как взгляды гостей вновь и вновь возвращались к ней, шёпоты проскальзывали в толпе, восхищённые и завистливые. На этом фоне появление советника Пеля было словно дуновение холодного ветра. Высокий, подтянутый, строгий — он выделялся сдержанностью среди этого сияющего праздника. Его карие глаза были внимательны и испытующи, движения точны и выверены. Он склонился в поклоне, и свет люстр заиграл на его светлых волосах. — Рад видеть вас в здравии, Ваше Величество, — произнёс он твёрдым голосом. Слова прозвучали слишком громко. Я ещё не был коронован, и это обращение могло бы показаться вызовом — особенно при живом нынешнем Короле Луны, Айне. Но мой будущий тесть оставался невозмутим, словно всё происходящее было для него давно предсказано. Я ответил мягкой улыбкой: — Благодарю вас, министр. Но я ещё не Король. Титул «Ваше Величество» принадлежит отцу моей невесты. Прошу не забывать об уважении к нему. Пель чуть склонил голову и улыбнулся уголком губ: — Вы правы, Ваше Высочество. Однако это лишь вопрос времени. По вам и Королеве видно, что любовь ваша истинна и сильна. Молодые сердца нынче горячие, но ваши чувства — редкий дар. Он покачал бокал, и свет свечей дрожал в отражении красного вина. — Я рад, что сумел удержать свою дочь Фрею от поступков, которые могли бы опозорить честь семьи и причинить боль Королеве. — Его голос смягчился, в нём появилась горечь. — Я бы не возражал, если бы вы стали моим зятем. Но никакая сила не заставит мужчину полюбить другую. А обрекать дочь на такую жизнь — я не способен. Он глубоко поклонился: — Простите её за фривольное поведение. Будьте счастливы, Ваше Высочество. Берегите нашу Королеву. С этими словами он ушёл, растворяясь в толпе гостей. Его шаги звенели в такт музыке, пока не исчезли в шуме зала. Я долго смотрел ему вслед, ощущая странную тяжесть в груди. Когда это я стал настолько читаем для других? Когда даже чужие люди начали безошибочно видеть в моих глазах то, что я сам берег в глубине души? Я сжал её руку чуть крепче. Она повернулась ко мне, и её взгляд — сияющий, нежный, бесконечно любящий — тут же развеял мои сомнения. Всё, что во мне есть, всё моё сердце принадлежало только ей.

***

Всё вокруг сияло праздником — и только во мне нарастала тревога. Серенити наклонилась ко мне так близко, что её дыхание коснулось моей кожи. — Мне нужно ненадолго отойти… я скоро вернусь, — её голос был мягким, как прикосновение шёлка. От этих слов по моему телу пробежали мурашки. Я кивнул, отпуская её руку, хотя сердце сжималось. «Всего лишь на минуту…» — убеждал я себя. Но в груди уже тлела тревога. Ох, уж моя маленькая Королева… Минуты текли нестерпимо долго. Она всё не возвращалась. И тогда ко мне подошёл Король Айн. В его синих глазах бушевала паника. Он отвёл меня в сторону и хрипло произнёс: — Где Серенити? — Она сказала, что скоро вернётся… Ваше Величество, что случилось? — спросил я, чувствуя, как холод пробирается под кожу. Айн покачал головой. — Я её не вижу. Ни прошлого, ни будущего… ничего. Как будто она исчезла. А голос этой безумной шепчет: «Если Серенити убьёт себя, я снова обниму Селену…» Королева Серена! Мысль молнией пронзила мой разум. Сердце сорвалось в бешеный ритм. Перед глазами вспыхнули образы: сияющая улыбка Серенити, её лёгкий смех, руки, тянущиеся ко мне; глаза, такие глубокие и чистые, что я тону в них снова и снова. Я словно услышал её тихое «Алмаз…» — и от этого внутри всё разорвалось на клочья. Я хотел броситься за ней, сметая всех на пути, крича её имя, но голос Айна вонзился в меня ледяным приказом: — Оставайся здесь. Ты — звезда вечера. Исчезнешь — и всё рухнет. Я найду её сам. Он накинул заклинание невидимости и растворился в сиянии люстр. А я остался. Словно прикованный к мраморному полу. Вежливо беседовал с послами, кивал, отвечал, — но всё это было лишь маской. Внутри меня бушевала буря. Я был, как зверь в клетке, готовый разорвать прутья. Каждый смех, каждый звон бокалов отдавались издёвкой. Перед глазами снова и снова вставал её образ: её платье, её волосы, её взгляд, наполненный нежностью и доверием. Как я мог позволить ей уйти одной? «Держись, — звучал в голове голос отца. — Подданные не должны видеть твоей слабости». И я держался. Но каждая секунда без неё была мучением, словно мою душу медленно вырывали из груди.

***

Когда Айн вернулся, моя выдержка почти дала трещину. Но в тот же миг двери зала распахнулись, и вошёл король. Белоснежный плащ струился за его спиной, словно полотно света, а чёрный камзол поглощал каждую искру вокруг, делая его силуэт мрачным и величественным. Он улыбался, говорил что-то людям, и зал встречал его приветственными взглядами… Но глаза его — холодные, как бездушный лёд — были устремлены только на меня. Каждый его шаг отдавался эхом в груди, сердце сжималось. Когда он оказался рядом, губы его изогнулись в любезной улыбке, а голос прозвучал ровно и властно: — Прошу прощения, господа. Мне нужно переговорить со своим зятем. Его рука легла мне на плечо — тяжёлая, жёсткая, как будто вырвала меня из мира света и звука. — За мной, — произнёс он. И в этом низком холодном тоне слышался приказ, который невозможно ослушаться. Мы скрылись за тяжёлой портьерой и вошли в пустой тронный зал. Тишина там была гулкой, давящей, и в этом молчании каждый наш вдох звучал, словно крик. Король резко обернулся, его взгляд обрушился на меня, острый и безжалостный, как клинок. В груди всё похолодело, но я не отвёл глаз. Я не его ребёнок, не тот, кого он привык подавлять. Возможно, он зол, что теряет контроль над ситуацией… но это не моя вина. — Ваше Величество… что случилось? — вырвалось у меня. Голос предательски дрогнул. — Что с Серенити?.. Паника давила изнутри, каждая мысль разбивалась о её образ. Моё дыхание перехватило, но я всё же ждал ответа. Он усмехнулся, и эта усмешка прозвучала как пощёчина: — Признавайся… это ты попросил её об этом? — О чём вы? — я не понимал, и тревога превращалась в отчаяние. — Что с моей невестой? Король тихо рассмеялся. Его смех был глухим, словно шаги в тёмном коридоре. — Не понимаешь? — холодно бросил он. — Ну что ж… я просвещу тебя, Алмаз. Он склонил голову и произнёс, словно обрекая: — Серенити использовала свою жизнь, чтобы воскресить твоих родственников. Дар тебе… в честь помолвки. Она едва не погибла. Мир вокруг замер. Слова упали в сердце, словно камни в бездонную пропасть. Использовала свою жизнь… едва не погибла… Перед глазами вспыхнул её образ: золотистые локоны, сияние голубых глаз, её улыбка, нежная, тёплая, моя… И всё это рушилось под тяжестью ужаса. — Нет… — губы мои едва шевелились. — Нет, нет… Слово «погибла» крутилось в голове, гулко отдавалось, будто удары колокола на похоронах. Сознание не принимало. Всё внутри сопротивлялось, кричало, разрывалось в отчаянной боли. — Почему?.. Что она сделала?.. Зачем?! — мой голос сорвался, стал хриплым, надломленным, будто вырывался из самой глубины души. Я чувствовал, как теряю её ещё раз — прямо сейчас, здесь. Айн отпрянул, глаза его на миг расширились — он не ожидал такого. — Ты… ты не знал… — он смотрел на меня с изумлением, но слова его тонули в моём отчаянии. Мир рассыпался на осколки, и я уже не мог держаться. Он шагнул ко мне и успел подхватить, когда я почти рухнул. — Алмаз! — его голос, строгий и властный, впервые прозвучал по-человечески. — Очнись! Она жива. Слышишь? Жива! Слово «жива» разорвалось внутри, как глоток воздуха после долгого утопления. Я цеплялся за него, как за спасение. — Всё в порядке. — Король встряхнул меня за плечи. — Я помог ей восстановиться. Сейчас она спит. Сердце дрогнуло, в груди стало тесно от облегчения. Я судорожно вдохнул, возвращаясь из бездны. Айн кивнул, убедившись, что я снова слышу его. — Так-то лучше… — сказал он тише и, задержав на мне взгляд, добавил: — Теперь слушай. Я расскажу тебе всё, что произошло.

***

Я почти бежал по коридору. Каменные своды отзывались гулким эхом моих шагов, а сердце стучало так, будто готово было вырваться наружу. Разговор с Айном окончательно расставил всё по местам. Я больше не мог сидеть сложа руки. Не мог быть вдали от неё — ни минуты. Айн, с усталой тяжестью во взгляде, лишь вздохнул и сказал, что вечер всё равно подходит к концу, и я волен уйти. Ха. Какая ирония… Какая щедрость судьбы — этот дар. Грудь сжимало, дыхание сбивалось от поспешного шага, но мысли были лишь об одном: скорее увидеть её, заключить в объятия, почувствовать её дыхание рядом. Убедиться, что она в безопасности. Чёрт возьми, как же это в её духе — жертвовать собой ради других. Милая… я ведь не просил об этом. Я мечтал когда-нибудь обнять братьев, прижать к себе сестру, но не такой ценой. Я сам не знал, чего хочу сильнее: сорваться на неё за безрассудный, опасный поступок или осыпать поцелуями до головокружения, пока в сердце не останется ни страха, ни боли. Эти противоречия жгли изнутри. Ведь больше всего на свете я боялся потерять её. Я так долго ждал, так мучительно надеялся… и теперь сама мысль, что её поступок мог лишить меня её, была невыносима. Нет. Она не заслуживает моего гнева. Только нежности. Только всей той любви, что переполняет меня. — Ваше Высочество! — окликнула служанка. Я резко остановился. На повороте стояла Мария, опустив глаза и присев в реверансе. — Добрый вечер, Ваше Высочество, — её голос дрогнул, — Королева просила передать, что вас ждёт сюрприз. Краем губ я усмехнулся. — Благодарю, Марта. Меня уже уведомили. Ступай. Она скрылась в темноте коридора, а я остался стоять, не сводя взгляда с двери её комнаты. Гнев — плохой советчик. Особенно рядом с ней. Сейчас мне нужно быть спокойным, сильным. Ради неё. Я толкнул дверь и вошёл. В комнате царил полумрак. Свет свечей мягко дрожал, отбрасывая тёплые золотистые отблески на стены и на её хрупкую фигуру. Она спала. Лицо было спокойно, но слишком бледно. Синий цвет платья резал взгляд, оттеняя её кожу мраморной холодностью. А губы… всегда нежно-розовые, живые, сейчас отливали синевой. Сердце сжалось так, что дыхание перехватило. Я подошёл ближе, сел на край кровати. Провёл пальцами по щеке. Лёд. Холодная… Великий Азий… что же ты сделала, любовь моя? Я приподнял её, осторожно развязывая тесную шнуровку платья. Каждое движение было робким, словно касанием я мог причинить боль. Снял туфли, украшения — всё, что только утяжеляло её. Казалось, эти вещи не имели права быть рядом с её хрупкой нежностью. Потом переодел её в лёгкую розовую ночную сорочку, ткань которой мягко легла на её бледную кожу. Всё делал с такой заботой, будто оберегал самое драгоценное сокровище. Сняв плащ и обувь, я лёг рядом. Только рядом с ней я мог обрести покой. Осторожно заключил её в объятия, прижимая к себе, словно хотел передать ей всё своё тепло, всю свою жизнь. — Милая… любимая… родная… пожалуйста, береги себя, — прошептал я в её волосы, пахнущие сладкими травами. Она словно услышала меня: тихо перевернулась на бок и, полусонная, прижалась ко мне в поисках тепла. Её тело было ледяным, и холод пробрал меня до костей, но я не отстранился. Наоборот, сильнее заключил её в объятия. Пусть возьмёт всё моё тепло. Пусть живёт.

***

Я тихо вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Слава Азрию, с ней всё в порядке. Губы ещё хранили вкус её поцелуя, а тело жаждало вновь прижать её к себе, раствориться в её тепле. Я закрыл глаза и судорожно вздохнул. Как же трудно держать себя в рамках и отпускать её, когда она так тянется ко мне, испытывая мою выдержку. Но как бы сильно я ни желал её, никогда не стану принуждать. Когда она сама захочет — тогда и будет. Ведь я всегда буду только её мужчиной. Тряхнув головой, я попытался избавиться от нахлынувших образов. Но её лицо, её улыбка и её прикосновения преследовали меня, не давая ни малейшей передышки. Я точно сошёл с ума. С лёгкой, невольной улыбкой я направился в молитвенный зал. Внутри меня уже ждал Джедайт. Его медово-золотые волосы мягко блестели в свете ламп, а глаза с теплом смотрели на меня. Он улыбнулся и поклонился: — Судя по вашему счастливому виду, с Королевой всё в порядке. Я нахмурился. — Ты знал, что она задумала? Джедайт отрицательно качнул головой. — Нам с Кунсайтом стало известно только тогда, когда всё уже закончилось. Мой взгляд упал на серебряный постамент из хрусталя. На нём покоился Святой Грааль, сияющий мягким золотым светом. От чаши расходились четыре светлые нити, похожие на дыхание самого неба, и они ласково оплетали тела моих родственников, словно возвращая им жизнь. Первой очнулась Изумруд. Её густые тёмные ресницы дрогнули, и она распахнула карие глаза, в которых на миг отразилось недоумение. Девушка медленно села, растерянно оглядываясь по сторонам. — Где это я?.. — прошептала она, нахмурившись, будто пытаясь выловить из памяти последние обрывки. Чёрное короткое платье и длинные перчатки сидели на ней так же безупречно, но взгляд выдал беспокойство. Изумруд прижала ладонь к виску, словно пыталась унять шум в голове. Следом простонал Рубеус. Его сильное, мускулистое тело будто сопротивлялось слабости. В красной жилетке и коричневых штанах он выглядел, как всегда, вызывающе. Поднявшись, он резко взъерошил свои ярко-алые волосы. — Не знаю, где мы… но выглядит это как больничная палата. Всё белое, стерильное… — он скривился и поморщился. — Ай, чёрт, голова раскалывается! — красные глаза полыхнули раздражением. — Эй! Кто меня по башке огрел?! Его возмущение вспыхнуло быстро, как пожар в сухом поле, и поглотило всё вокруг. От его громкого крика Сапфир едва заметно поморщился, будто от надоедливых мушек. — Не кричи… — тихо бросил он, поднимаясь с кушетки. Голос его был спокоен, но в нём звенела усталость. — У меня тоже всё гудит в голове. Сапфир в своей привычной синей рубашке с узорами и белых штанах казался воплощением холодного рассудка — даже измученный, он сохранял сдержанность. Вероятно, тяжесть в теле и боль в висках были следствием разницы в гравитации. Луна и Немезида — слишком разные миры, их притяжение ломало привычные ощущения. Когда все наконец собрались с силами, вперёд выступил Джедайт. Его шаг был размеренным, а осанка прямой, словно он находился на параде. Голос звучал мягко, но в то же время твёрдо, с оттенком глубокой вежливости: — Рад приветствовать вас, члены Королевской семьи Чёрной Луны. Моё имя Джедайт. Я первый генерал Лунного Королевства. Для меня великая честь приветствовать вас в Серебряном Тысячелетии. Сапфир нахмурился, его глаза — холодные, синие, как зимнее небо — затуманились сомнением. В каждом движении, каждом взгляде читалось: он не доверяет ни единому слову. — Насколько я помню, Серебряное Тысячелетие было уничтожено Королевой Погибель более ста лет назад. Как мы можем быть здесь, если самого Королевства давно нет? В его голосе звучала сталь, холодная и острая. Джедайт попытался смягчить напряжение, улыбнувшись чуть теплее: — Ваше Высочество, Королевство восстановил наш нынешний Король Айн. Он вечный. Сапфир нахмурился ещё сильнее, но прежде чем он успел ответить, в разговор вмешалась Изумруд. Её пальцы лениво закрутили зелёный локон, взгляд стал насмешливо-хитрым. — Согласно древним писаниям, именем Айн — "Первый" — называли самого Хаоса, князя тьмы. Так это ведь он, верно? — её улыбка стала острее, словно лезвие. — И зачем князю тьмы понадобилось наше воскрешение? Я видел, как в её глазах мелькнула паника, хотя внешне она держалась с язвительной уверенностью. Недоверие витало в воздухе, густое и тяжёлое, словно туман. Никто не верил Джедайту, и они имели на это полное право. Генерал бросил на меня быстрый взгляд, полный мольбы о поддержке. Я же, прячась в тени, только развёл руками: мол, сам выкручивайся. — Вас воскресил не Король, а его дочь… — начал он осторожно. — Чушь несёшь! — взорвался Рубеус, красные глаза вспыхнули, будто угли в огне. — Дочь князя тьмы? Да ты издеваешься! Мы влипли, нас поднял какой-то ублюдок тьмы ради своих целей! Я с трудом сдержал смех, наблюдая, как Джедайт увязает в перепалке. - Успокойся, Рубеус, — твёрдо пресёк его Сапфир, и снова повернулся к генералу. — Допустим, нас действительно вернула дочь Хаоса. Но, во-первых, какое к нам это имеет отношение, если она нас даже не знает? А во-вторых, в хрониках нигде не упоминалось, что у Хаоса вообще была дочь. Как вы собираетесь это доказать? Ну всё, Джедайт попал. Увидев, как тяжело ему справляться, и вспомнив его собственные тайны, скрытые от меня когда-то, я решил выручить беднягу — и заодно слегка подшутить. Тихо вышел из тени, наслаждаясь их ошарашенными взглядами. — Дочь Хаоса и Лунной Королевы зовут Серенити, — произнёс я твёрдо, словно ставя печать на истину. — Она же Нео-Королева, Сейлор Мун, которую вы все знаете. Она вернула вас к жизни, желая сделать мне подарок к дню моей помолвки. Давно не виделись, братья и сестра. Честно признаться… я скучал. Они замерли, ошеломлённые моими словами, и в воздухе повисла тишина, звенящая, как тончайший кристалл. Но первой очнулась Изумруд. Её глаза блеснули, и она сорвалась с места, словно ветер вырвался из оков. В следующее мгновение она уже была в моих объятиях. Я распахнул руки и крепко прижал её к себе, чувствуя, как дрожит её тонкое тело. — Брат… ты тоже здесь… — её голос дрогнул, как треснувшая струна, и лицо скрылось в складках моего камзола. Я гладил её по мягким, волнистым зелёным волосам, вдыхая лёгкий аромат, такой родной и забытый. — Здравствуй, малышка Эсме… — прошептал я, и сердце защемило от нежности. Мой взгляд скользнул дальше — к Рубеусу и Сапфиру. В их глазах боролись сомнение, радость и недоверие. И, конечно же, первым не удержался Рубеус. — Так вот что нужно было, чтобы ты наконец женился! — усмехнулся он, и в голосе звенела привычная дерзость. — Просто умереть и воскреснуть! А мы-то голову ломали, переживали, что останешься холостяком! Я рассмеялся, покачал головой и, чувствуя тепло их присутствия, ответил: — Нет. Я ждал именно её. Смех Рубеуса ещё звенел в воздухе, когда Сапфир шагнул ближе. Он не бросился ко мне, как Изумруд, и не прикрывался насмешкой, как Рубеус. Его шаг был медленным, взгляд — испытующим, будто он хотел убедиться, что всё это не иллюзия. — Ты действительно здесь… — произнёс он наконец, и в его голосе дрогнула тень той нежности, которую он так старательно прятал. — Я уже и не верил, что мы сможем снова встретиться. Я протянул руку, и он пожал её крепко, по-мужски, но пальцы его дрожали. Этот сдержанный жест значил для меня больше любых слов. — Я тоже скучал, брат, — сказал я тихо. Рубеус, наблюдая за нами, шумно фыркнул, но уголки его губ предательски дрогнули. — Ну всё, хватит этой слащавости, а то я раскисну, как девчонка. — Но, шагнув ближе, он вдруг заключил меня в крепкие медвежьи объятия. — Рад тебя видеть, идиот, — прошептал он уже почти нежно, и голос его предательски охрип. Я рассмеялся и хлопнул его по спине. — И я тебя, Рубеус. Изумруд всё ещё прижималась ко мне, не отпуская, словно боялась, что это сон, и я исчезну. Её тёплое дыхание щекотало шею, а в груди у меня распускался невидимый цветок — нежный, трепетный, но полный силы. Я оглядел их всех — моих братьев и сестру, мою семью. Мы были разными: пылкий Рубеус, холодный Сапфир, непокорная Изумруд… Но именно это делало нас целыми. И там, за гранью пространства, я чувствовал её — Серенити. Она подарила мне этот момент. Подарила их. «Любимая, ты даже не представляешь, насколько бесценен этот дар…» — прошептал я мысленно, зная, что она услышит сердцем.

***

Сначала я действительно хотел пройти мимо и вернуться в свои покои, но шаги предательски замедлялись, а сердце всё сильнее сжимал страх. Тяжёлый комок в груди не отпускал, и я понял: оставить её одну я не смогу. Поэтому тихо вернулся, осторожно вошёл в её покои и остановился у изголовья. Серенити спала спокойно. Её дыхание было ровным, тёплым, и оно едва слышно касалось тишины. Я всматривался в её лицо, запоминая каждую черту — изгиб ресниц, мягкий румянец на щеках. Но перед глазами всё ещё стояла ужасная картина: её бледность, синеватые губы, безжизненный холод на моей памяти. От этого воспоминания внутри всё сжалось, и я ясно понял — уйти не смогу. Пусть простит меня моя Королева за эту слабость. Я тяжело вздохнул, чтобы унять дрожь в груди, и ушёл в душ. Горячая вода стекала по телу, смывая тень страха, и я позволял пару окутывать меня, пока сердце не стало биться ровнее. Вернувшись, на мне уже была наколдованная пижама из мягкого тёмного хлопка. Ткань приятно холодила кожу, но я знал — в её присутствии всё равно будет тепло. Обычно я не сплю одетым, но иначе нельзя: проснувшись утром, она могла бы испугаться и неверно всё понять. Я нашёл длинную подушку и положил её между нами, как тонкую стену. Укрылся отдельным одеялом и повернулся к ней лицом. Лёгкий аромат её волос — что-то между свежестью лугов и сладкой нежностью цветов — тихо тянулся ко мне, смешиваясь с запахом чистого белья. Её тело источало тонкое, почти невидимое тепло, которое будто струилось сквозь пространство и касалось меня. Я задержал взгляд на линии её позвоночника, на плавном изгибе, и в этот миг мне показалось, что её дыхание стало чуть глубже, как будто она чувствует мой взгляд даже во сне. Она пошевелилась, перевернулась лицом ко мне, и её дыхание коснулось моей щеки — лёгкий, тёплый поцелуй воздуха. — Алмаз… — прошептали её губы во сне, и тут же заиграла улыбка. Такая счастливая, чистая, искренняя, что у меня перехватило дыхание. Будто в груди распустился целый сад, а сердце больше не вмещало этого света. «Я ей снюсь…» Мысль обожгла меня сладким счастьем. Я закрыл глаза, вдыхая её запах, впитывая её тепло, словно оно окутывало меня невидимым покрывалом. Сон пришёл быстро, мягко, и я утонул в нём, будто в её объятиях, хотя мои руки так и не коснулись её.

***

Я проснулся от тяжести, ласково придавливающей меня к матрасу. Вставать не хотелось — всё тело затекло, но куда сильнее мешало движение нечто тёплое и живое. Опустив взгляд, я замер: золотая макушка Серенити покоилась у меня на плече. Её волосы мягко щекотали кожу, горячее дыхание обжигало шею, а её руки и ноги обвили меня так крепко, что я чувствовал каждый изгиб её тела на своём. Моя же рука, непослушная и своенравная, прижимала её ближе, будто даже во сне я боялся потерять это тепло. Чёрт… Я же клал между нами подушку — широкую, длинную, настоящую стену. Но, видимо, для моей Королевы не существует преград, если её сердце решает иначе. Судя по тому, как ломит тело, я ни разу не шевельнулся за ночь. Значит, это не я её держал — это она сама нашла меня во сне. Она прижалась ко мне всем существом, доверившись без остатка. А ведь я клялся себе соблюдать приличия… Она пошевелилась. Её ресницы дрогнули, голова поднялась, и вдруг Серенити, ещё не до конца проснувшись, села верхом на меня. Сорочка задралась, обнажив нежную кожу её бёдер и округлость бледных ягодиц. Я ощутил их тепло, её вес, её дыхание — и кровь зашумела в висках. Она сонно улыбнулась и наклонилась к моим губам, коснувшись их поцелуем. — С добрым утром, любимый… — прошептала она, и её слова обожгли меня сильнее любого огня. Но в следующее мгновение её глаза распахнулись шире — осознание вернулось. Она замерла, губы чуть приоткрылись в испуге. А я лишь проказливо улыбнулся и крепче прижал её к себе, чувствуя, как дрожит её тело в моих руках. — Значит, я часто тебе снюсь? — тихо спросил я, скользнув ладонью по её спине и чуть ниже, наслаждаясь гладкостью кожи. Серенити вспыхнула, щёки её налились алым, словно мак в утреннем поле. Смущение разлилось в воздухе, делая его вязким и сладким, но в её взгляде уже горел другой огонь — решительный, жадный до близости. Она скользнула ладонями по моей груди, царапнув ноготками сквозь ткань рубашки, и сильнее сжала коленями мои бёдра. Я задохнулся от этого движения — слишком откровенного, слишком явного. — Да, ты частый гость в моих снах, — её голос дрогнул, но в нём было больше страсти, чем страха. — Поэтому… поцелуй меня так, как умеешь только ты. Я видел, как в ней борются стыд и желание. Но её губы сами тянулись ко мне, дыхание сбивалось, а сердце колотилось в такт моему. — С превеликим удовольствием, — прошептал я ей в губы и впился в поцелуй. Он был жадным, голодным, но в то же время бережным. Её пальцы впивались в мою спину, её бёдра прижимались всё плотнее, а наши дыхания смешивались в одно, превращаясь в огонь, распаляющий каждую клеточку тела.