TAEHYUNG. CHAPTER II: HOME
10 сентября 2018 г., 18:51
— Ну, а что ты хотел? — с усталым вздохом интересуется Сокджин справа. — Что они оба кинутся к тебе с распростёртыми объятиями, особенно Юнги? Скажут: «Ах, Тэхён, мы так соскучились, как хорошо, что ты не умер, а просто обманул нас всех»? Ещё и меня в это дерьмо втянул: со мной теперь даже Намджун не разговаривает, большое спасибо.
Тэхён очень хочет ответить. Честное слово, ему есть, что. И рассказать тоже может о многом, предоставить особо заинтересованным все аргументы «за» и «против», расставить по полочкам и заявить, что все они могли сначала бы и выслушать, а только потом — томно курить в стороне, глядя на то, как любви всей жизни выбивают челюсть хорошим точным апперкотом. Но не может: челюсть всё ещё находится не на своём месте, болит до рези в глазах, наливается страшным нехорошим отёком, но исцелять его, разумеется, никто не спешит — тогда не будет возможности посмаковать проповеди, что сейчас льются рекой и раздражают.
— Разумеется, со временем все друг друга простят, — говорит Чимин миролюбиво, похлопывает по предплечью своего бывшего наставника. Или до сих пор наставника, хуй пойми, Тэхён пропустил всего каких-то три года. — Чонгук тебя, например, уже простил, просто эмоций слишком много. Поверь мне, он и без того настрадался, как и все мы. Особенно мы. Почему ты не стёр нам память? — бормочет, а потом касается болезненного участка пальцами нежно, заставляет зашипеть сипло, но — чудеса, право слово — челюсть сама встаёт на место, а боль исчезает мгновенно.
Чимин смотрит своими умными глазами, ждёт ответа. Тэхён глядит в упор, чувствует на себе тяжёлый взгляд Джина: из тех, что говорят красноречивое: «Ну, и за что же я страдал?». Но весь иллюзионист только в тех глазах, что напротив; тёмных, тёплых и добрых настолько, что тошно становится; и то ли мерещится, то ли правда, но в тёмно-карей глубине видит светло-зелёные красивые искры, что завораживают. Чимин — он знает — обижаться не будет; Чимин привыкший и понимающий. Он примет правду такой, какая она есть, но что-то для этих плечей ещё пока слишком тяжкая ноша, и поэтому Тэхён треплет его по голове и отвечает только на один вопрос из сотни:
— Честно? Я не успел.
Чимин молчит, лишь смотрит в ответ со всей щемящей душу прямотой, выжидает, но будто видит насквозь, и это… пугает. Тэхёну неуютно под таким проницательным взглядом.
— Вообще-то, я умирал, — бросает в тишину, словно объясняясь, хотя не обязан.
— Но когда ожил, не стёр всё равно, — парирует Чимин мягко и сжимает его ладонь двумя своими. — Я не осуждаю тебя, просто хочу знать, почему именно мы трое. Все мы хотим, потому что это важно для нас, Тэ.
Тэхён вздыхает. Обводит глазами покои, выдержанные в чёрно-зелёном цвете, и абстрактно думает о том, что сочетание красно-фиолетового для глаза может быть не очень приятным, в отличие от того же, например, бело-жёлтого. Его голова, она за эти три года очень устала, разрываемая муками горя разлуки и всевозможными думами. Тэхён тосковал, готов был на стены лезть и лез, мать вашу, но верни его кто во времени туда, на поляну, он бы без раздумий подставился под клинок снова, защищая Чонгука.
Был ли он уверен в том, что его всё же спасут?
Скорее, нет, чем да, и был рад ошибиться.
— Мне нужны были те, кто бы помнил, — выдавливает, наконец, и выходит из комнаты, сгорбившись то ли под грузом вины, то ли усталости, потому что причины действительно были.
***
Она встречает его у самой лесной кромки, усталого, грязного, вымотанного до такой степени, что иллюзионист в прямом смысле валится с украденной лошади прямо под босые ступни. Настолько прекрасная, как он и помнил, и даже ливень не портит её безупречного внешнего вида, возвышенного и одухотворённого. Смотрит своими слепыми глазами куда-то туда, будто за стену воды, и молчит. Тэхён, лёжа у неё в ногах в мерзкой вязкой луже абсолютно без сил, чувствует себя так ничтожно, как никогда: слабым, болезненным, истерзанным дальней дорогой практически без остановок, и ощущает лишь только адовую боль в ногах, там, где мышцы закостенели от долгой нагрузки, а кожа протёрлась о седло до самого мяса. От самой ситуации смеяться хочется тихо: она сказала, и он пришёл. Она видела, но он не верил, а по итогу предал своего мальчика снова, позорно сбежав. Можно сколько угодно говорить о том, что это во благо, что Чонгук справится (конечно же, справится, ведь это Чонгук); говорить себе о том, что он вернётся обязательно, рано или поздно, но факт остаётся фактом: сбежал. Рванул сразу же, при первой возможности, бросился вон за ответами в одиночку, опустошённый, отощавший как бродячий кот, грязный, мокрый до нитки. — Не кори себя, — и голос её всё также мелодичен и звонок даже в этом всепоглощающем шуме капель вокруг. — Ты поступил мудро. Не эгоистично. — Я бросил его, не сдержал обещания, — хрипит Тэхён, глядя в тёмное небо, что щедро поливает его лицо своими слезами. — Бросил их всех. Разве это не грех? — и кривит губы в горькой усмешке, когда она начинает тихо смеяться, понимая его блёклую шутку. — Ты сделал это ради них всех. Поступился своей природой, отказался от почёта и лавров, не стал триумфально въезжать в вашу столицу, принёс себя в жертву ради того, чтобы спасти не только любимого, но и любовь всей жизни твоего лучшего друга. Хорошо, что ты поплакал, Ким Тэхён. Тебе легче? — Леа погибла, я умер сам, бросил всё то, что мне дорого, чтобы узнать у тебя ответы на все вопросы, — и он резко садится, скидывая в лужу грязный фиолетовый плащ, о цвете которого знает уже лишь только из своих собственных воспоминаний. — Мне легче, как думаешь? Хония присаживается подле него. Касается линии подбородка мягкими холодными пальцами, улыбается нежно, как мать могла бы улыбаться ребёнку. Зарывается в грязные волосы, шепчет своё: «Тише-тише», и только сейчас иллюзионист понимает, что влаги на лице заметно прибавилось. — Скажи это, — шепчет она. — Лучше принять и не терзаться. Может, Тэхёну просто нравится быть страдальцем? Нравится мучить дорогих сердцу людей только затем, чтобы терзаться самому от подобного? Но вот только душу рвёт на тысячу частей простое незатейливое осознание того, что или он, или никто. Никому другому она не откроется, верно? За всё в этом мире нужно платить чуточку больше нужной стоимости, и если ей так нужно, чтобы он был рядом один всё это время, то почему бы и нет? Если это спасёт Чонгука. Если это поможет Чимину. — Мне страшно, — сипит, наконец. — Умница, — улыбается добро, а потом поворачивает его лицо к себе, целует, нежно и глубоко, и Тэхён ахает, потому что мир вокруг вспыхивает ослепляющим белым. …— Ты не сказала Далтану? — интересуется спустя первый месяц пребывания в домике у Священного Озера, однокомнатном, чистом и светлом. Тесном для двух человек, на самом-то деле, но Хония не отпускает далеко от себя, а ему рядом с ней… спокойно, что ли? Будто бы боль воспоминаний, как и вся прошлая жизнь, уходит на второй план, оставляя разум чистым и ясным, что та же вода за дверью из белого дерева. — Нет, Ким Тэхён, — и она, стоя на пороге, кивает, заставляет следовать, подчиняет его скотский характер себе, будто держит на короткой привязи, зная, что как только он получит ответы, то свалит к чёртовой матери. — Как вернётся, скажу. Пока что тебе нужно вновь обрести Веру в богов твоего народа. То, что я показала тебе месяц назад — всего лишь начало, — и она идёт к зеркальной озёрной глади, заходит в воду по щиколотки и оборачивается в ожидании. Но Тэхён, он упёртый, когда нужно. Смотрит хмуро, скрестив руки на груди, приваливается плечом к дверному косяку. — Ты можешь дать мне пару стимулирующих ответов? Знаю, что можешь. Это не грех, а благое дело, ведь так ты просто укрепишь мою веру в ребят на небе. Она снова смеётся, и будто весь лес смеётся с ней вместе. Иногда Тэхёну кажется, что она тоже своего рода божество: они живут бок о бок уже несколько недель, но он ни разу не видел, чтобы Хония отлучалась по нужде, ела или пила. Из мирского, человеческого в ней только сон и речь, ведь даже внешность у неё какая-то… Не такая? — Что ты хочешь знать, Ким Тэхён? — звенит в тишине её голос, а улыбка, безупречная и милая, украшает лицо. — Ты знаешь, — хмурится он, не сходя со своего места. — Иди сюда, — и она тянет к нему руку, а иллюзионист, вздохнув тяжело, нагибается, закатывает грубую ткань кожаных штанов до середины икры и то же проделывает с простой широкой белой рубашкой, жгутами фиксируя ткань на сгибах локтей. И идёт: заходит в прохладную воду босыми ногами, берёт в ладонь эту маленькую кисть, снежно-белую на фоне его смуглой кожи, рядом встаёт. У Хонии закрыты глаза, лицо запрокинуто к своду листвы над головой, а лицо безмятежное. Ему хочется спросить, нужно ли повторить её позу, но не решается почему-то, будто не хочет портить этот тягучий волшебный момент. — Тебя напугала переписка твоего отравителя с помощником вашего свергнутого владыки? — интересуется девушка безо всяких предисловий спустя пару мгновений. — И да, и нет, — тянет он, глядя куда-то сквозь изумрудную чащу; туда, где на тяжёлых листьях весело играет солнце, лишённое всяких невзгод. — Я был заинтригован, а потом увидел на поле боя то, что увидел. Сначала не понял, занятый схваткой, а потом, на секундочку, умер. Но когда воскрес, а потом ехал сюда — многое осознал. И понял, что жизнь — та ещё сука. — Ты же не просто за ответами пришёл, да? — усмехается дева, всё ещё не меняя положения тела в пространстве. — Там было написано о Цие. — Та самая, что чуть не грохнула Юнги?! — и от удивления он даже ладонь вырывает. — Которой я по морде надавал?! Это она?! Хония открывает глаза, поворачивается, смотрит внимательно белыми омутами, а потом кивает медленно, так, что волосы воздушным белым водопадом обрамляют мягко очерченные скулы, и от этого он чуть было задницей в воду не садится. — Когда ты увидел красные волосы и глаза своего любимого, Ким Тэхён, — и она оглядывает его с ног до головы, будто действительно может увидеть, — о чём ты подумал? Тэхён вздыхает. Снова обхватывает себя руками, отводя взгляд — смотреть на деву сейчас тяжелее обычного, — и роняет негромко: — О том, что Чонгук — это самое прекрасное, что я видел в своей жизни. — А о чём думал, когда воскрес? — О том, что хочу разузнать об этом так много, как только смогу. — А пока ехал? — О том, что если я не успею и погибнет кто-то из них двоих с Чимином, то это будет целиком на моей совести, — произнесённые мысли звучат как приговор. Тэхён, на самом деле, очень хочет успеть. Очень хочет помочь и спасти. Когда Хония садится прямо в воду, он не удивляется почему-то, а опускается рядом, чувствуя, как стремительно намокает одежда. На душе всё ещё спокойно до странного, будто бы поцелуем вместе со знаниями она передала ему частицу собственной мудрости. — Боги готовы ответить на два твоих первых вопроса, Ким Тэхён. Потому что ты честен сам с собой, — и он пользуется возможностью немедленно. — Откуда Дюпуи знал о том, что некоторые, особо одарённые энергетики, могут переступить через себя и свои духовные резервуары и совершить силовой скачок? — и хмыкает, видя, как она вскидывает бровь. — Брось, Хония. Я не идиот. Я перерыл весь чёртов комод и нашёл. У него это было подробно расписано: и про тысячекратное усиление способностей, и про пропуск энергии через тело, столь масштабный, что оставляет «вечные» изменения, много — о странных смертях. Они делали ставку на Чимина — и не прогадали. У него же не может быть больше семи образов, это и без того слишком талантливо, если верить тем знаниям, что ты мне передала. А о Чонгуке даже не догадывались. Никто не догадывался. Она усмехается грустно. Ведёт ладонями по водной поверхности, вызывая рябь, будто задумалась. А потом говорит: — Мальчик, что бежал, предав. Это он всё узнал. Тэхён хочет спросить рвущееся наружу «Откуда?», но вовремя кусает себя за язык: сейчас это не так уж и важно, в отличие от другого, куда более терзающего его душу вопроса, того, что подгоняло и не давало отдыхать всё это время: — Хорошо. Тогда мой последний на сегодня вопрос будет о такой вещи, как расплата. У него это было указано именно так. Если смотреть архивы про обычных энергетиков, можно увидеть слово «цена», оно не ново: мы расходуем свою выносливость и силы для того, чтобы пользоваться своими умениями. Но расплата звучит куда более… — мнётся, кусает нижнюю губу, пытаясь подобрать нужное слово. — Страшно? — подсказывает девушка. — Именно. Какова расплата за то, что Чонгук и Чимин приобрели подобные силы? Она молчит, снова, как настоящая любительница красноречивых пауз, но эта давит почему-то куда сильней, чем все, что были до. Возможно, потому что Тэхён задал действительно важный вопрос. Действительно тот, ответ на который ударит так, что придётся ползти зализывать раны. И не ошибается. — Трезвость разума, — бросает девушка наконец. — Эта энергия негативна по природе своей, разрушительна, опасна, но безумно могущественна, но и ставка куда выше, Ким Тэхён. Тела разрушатся, душа почернеет, сознание перестанет быть ясным. Она поглотит их целиком, как почти поглотила Цию, что стала мстительной, злой, импульсивной. Тот мальчик, Чимин, он очень расстроился, когда узнал, что Далтан приговорил её к смерти, но знаешь ли ты о том, что ей и без того оставалось немного? Тэхён молчит. Цепляется пальцами в мягкий белый песок, что на дне, чувствуя шок и настоящий сумбур глубоко внутри. Во рту пересыхает, а тело начинает мелко и нервно подрагивать, потому что Хония, даже Хония, что обычно ясна, чиста и добра, сейчас мрачнеет грозовой тучей и смотрит куда-то в середину Озера своими слепыми глазами. — Такие долго не живут.***
И всё же здесь очень красиво и каждый камень любим. Каждая статуя — словно старая знакомая, давно забытая, казалось бы, но стоит взглянуть, и мир крахом; каждую ворсинку ковра — наизусть, вызывая в груди какое-то ошалелое чувство тоски и нежности по тому, что оставил надолго и, наконец-то, снова нашёл. Это выбивает из колеи, разумеется, немного смещает внутренний мир, что в кои-то веки един, но отдаётся в груди бесконтрольным чувством тепла: настолько яркого и счастливого, будто он снова вернулся в детство, когда у него не было никаких забот, кроме тех, что нужно привезти в поселение немного еды. Как человек, который с детства не засиживался долго на одном месте, а затем был помещён в нечеловеческие условия жизни, Тэхён привык считать, что дом — это не крепкие надёжные стены, не крыша над головой и даже не тёплый очаг. Дом — это люди, что тебя окружают; это гармония и чувство спокойствия глубоко в душе, абсолютная Вера, быть может, но точно не бездушные здания с дверьми, что могут сдаться под натиском сильного удара. У Тэхёна до определённого момента в жизни и такого-то дома не было, пока, наверное, судьба не подкинула пару любопытных фигур, а потом ещё две, и ещё. Его вынужденный отъезд заставил о многом подумать, на самом деле. Он столкнулся лицом к лицу с душевным самоизгнанием, что скреблось кошкой по внутренней стороне грудной клетки, жалостливо, будто прося о пощаде. Боль разлуки стучала в висках не ежедневно, но ежесекундно, немного сводила с ума, где-то закаляла, но по большей части не причиняла ничего, кроме страданий, особенно тогда, когда он возвращался мыслями, например, в этот самый сад и представлял. Представлял, что в то самое время, пока он занимался с иллюзионистами Барристана в знак благодарности за информацию от богов, где-то здесь Чонгук, что совершенно не помнил его, играл с их маленьким сыном. Юнги, быть может, снова хмурился и грязно ругался, Хосок и Намджун мотались по Руалю с различного рода делами, пока Сокджин и Чимин, быть может, заседали в местных Архивах, впитывая в себя всё то, что было малодоступно до. Жизнь здесь шла своим чередом, пока его собственная была остановлена, и пауза эта тянулась три года исправно в скулящем ожидании чуда, но чудес ведь не бывает. Бывает лишь сила, специфика, энергия, что током по венам. Бывают лешие, огры и оборотни, где-то там, примерно на севере, но это просто что-то другое, до конца никому не понятное. Тэхён ждал три года, чтобы, наконец, переступить порог и увидеть лицо, что дрожь вызывает одним своим видом. С ума сходил, думая о том, что чувствуют те трое, которые помнили, кто таков Ким Тэхён и с чем его можно было съесть. Ждал — и дождался, наконец, и пусть сейчас прекрасно всё понимает, но от этого не менее больно, а чувство одиночества топит с головою не меньше. Тэхён ведёт рукой по белой колонне, спускается в сад по вертлявой дорожке, выложенной розовым камнем, прислушивается к шуму фонтанов, что разбивают эту блаженную, миролюбивую тишину сада, а потом находит себе мраморную лавку и садится, откидываясь на высокую спинку, и прикрывает глаза. Ему есть, что сказать. Очень многое, на самом-то деле, но пока что это, получается, невозможно совсем? И если выдастся шанс и кто-то из толпы обиженных наконец-то захочет выслушать и понять, то как лучше преподать информацию так, чтоб не шокировала? Как поступить правильно? — и Тэхён тихо смеётся сам над собой, проводя параллель с тем, кто погиб там, на поляне лесной, и собой — тем, кто сидит сейчас здесь, получив второй шанс. Тот Тэхён не думал бы даже. Наверное, просто лишь пёкся о благополучии своего мальчика Гукки, но теперь за мальчиком Гукки стоит его лучший друг Чимин, а за Чимином — поганка и его сотоварищ Сокджин. За спиной Сокджина, в свою очередь, перманентно маячит намджунова тень, что держит за руку образ Хосока и уже его семьи — всё это удивительное хитросплетение судеб и жизней, где Тэхёну, кажется, больше нет места. — Ты не можешь просто так взять и ворваться в мою жизнь без объяснения причин, предварительно наврав с три короба. Ты же понимаешь это, надеюсь? — интересуются сзади. Иллюзионист не слышал, как к нему подошли, но не вздрагивает, лишь смеётся с толикой горечи, совершенно негромко, а потом поворачивает голову и кивком приглашает сесть рядом. — Я и не рассчитываю на это… — хочет как-то скрасить. Что-то добавить, назвать, выдумать, но теперь не уверен, может ли. Тот, кто сидит перед ним — это абсолютно другой человек, вроде всё тот же внешне, но старше этак года на три и мудрее. Поэтому иллюзионист лишь вздыхает тяжело, а потом переводит взгляд на ровную гладь пруда, где то тут, то там, рыбки обозначают своё присутствие круглыми разводами по поверхности. Но надолго его не хватает, конечно: — У меня были причины. Просто дай мне шанс их озвучить, — и косится, выжидает реакцию. Юнги вздыхает, скидывая с плеч дорожный плащ. Трёт лицо ладонями с силой, оттягивает кожу немного вниз, глаза закатывает, а потом смотрит — и выражение это, безгранично усталое, но с глубокой тлеющей радостью в чёрных глазах, Тэхён принимает за шанс. И начинает, потому что знает точно, что этому парню он сможет доверить всё абсолютно: от воспитания сына до собственной жизни. — Когда ты уехал догонять Акио в тот день, я влез в документы Дюпуи и нашёл переписку с сенешалем Вон. Они действительно планировали революцию, но Лерой не сказал нам всего: и верно, ведь мы не знали, какие вопросы лучше задать, — делает паузу, смотрит испуганно даже, но боец лишь гипнотизирует взглядом всё тех же рыбок, что явно рискуют стать гвоздями программы этого неловкого разговора. — Продолжай, — роняет брюнет в полной тишине. — Там я прочитал много всего интересного. Акио подробно рассказывал им, что происходило в императорском корпусе, но также поведал о том, что некоторые энергетики рождаются от природы одарённее других. Как именно это происходит — не ясно, но кто мы такие, чтобы всё знать? И вот когда эти самые энергетики доходят до определённого предела, они раскрывают в себе новую силу. Например, могут умножить тысячекратно образы или вспыхнуть факелом так, что волосы и глаза так и останутся неизменными знаками невероятного. В Чимине после докладов Акио они не сомневались, а Сокджин умеет воскрешать мёртвых — поэтому их и хотели оставить. Но было в их переписке странное слово расплата, которого я не понял. А потом произошёл бой, где мы все стали свидетелями двух интересных вещей, а я… — Тэхён сглатывает ком в горле и уже боится смотреть. Юнги молчит очень долго. Или не очень, иллюзионист точно не знает, потому что время будто бы останавливается в одном конкретном промежутке, и даже фонтаны, кажется, не шумят больше. А последующие слова бойца врезаются, кажется, в самое сердце, жгут не хуже огня и ранят до крови, настолько в них сквозит болью и горечью. — Три года, Тэхён. Тебя не было три ёбанных года. До Барристана и обратно — максимум полгода пути. Тебя могло не быть год, но не три. О чём ты думал? — Боги не дают ответов так просто, поганка, — грустно ухмыляется он, а потом будто бы делает глубокий вдох перед прыжком в ледяную пучину и… всё же решается. — А я понял, что не так уж и нужен буду вам всем в строительстве нового мира и могу позволить себе найти что-то для всеобщего блага. Я бы мог рассказать тебе, но стал бы ты тогда спокойно поднимать здесь всё? Ты нужен им всем, Юнги, а я — это так, языком почесать, — и смотрит побитой собакой немного снизу вверх. Юнги… потрясён, кажется. Голову поворачивает, сталкивается с ним взглядами и только брови, взлетевшие к корням волос, выдают крайнюю степень удивления. А потом лишь смеётся негромко в ответ и тоже делает шаг навстречу, произнося: — Никогда не смей думать так больше, ясно? Ты будешь нужен всегда, Ким Тэхён, вне зависимости от того, будем ли мы разрушать или же воздвигать, безбожно пьянствовать или же не делать ничего абсолютно, — и взгляд у него при этом какой-то болезненный, а ещё глаза блестят подозрительно. Да и сам Тэхён тоже хорош: чувствует, как дрожит жалко нижняя челюсть, а глаза начинает резать сначала, а потом облегчение проливается чем-то тёплым и влажным на скулы. — Мне-то уж точно, Тэ. Хватит реветь! — Да ты сам ревёшь как девчонка, снежок! — и смеётся сквозь слёзы с ноткой истерики, но с ощущением, будто гора с плеч свалилась, а ещё тыкает в чужие бледные щёки в обвиняющем жесте. — У меня палец мокрый, видишь? Почему? Дождя-то нет! — и челюсть конкретно даёт сбой, начинает жить своей жизнью, а дыхания не хватает на ещё одну дурацкую реплику, и он находит себя в один момент в чужих крепких объятиях, сжимающим в ответ в столь же сильных. И если бы поднял голову, то обязательно увидел в широком окне двоих. Один из них, тот, что пониже, светленький и улыбается счастливо. Лицо же второго, чьи волосы и глаза отмечены красным, будто раскалывается облегчением напополам, будто тихонько сходит с ума от бесконтрольного счастья. И хорошо, что не поднимает. Сдох бы от стыда, наверное. И без того — на грани, но, кажется, в эту секунду понимает, что дома.
