JUNGKOOK (HOSEOK, YOONGI). CHAPTER III: PRICE
11 сентября 2018 г., 14:00
— Ты должен его простить, — говорит Дия с усталым вздохом, стоит только столкнуться с мужем в очередном коридоре. Хосок не идиот. Он понимает, что ей ничего не стоит поймать его, как бы быстро он ни бежал, как от неё, так и от собственного хаоса глубоко внутри. Эта молодая женщина, уже не дикарка-девчонка, что взирает на него снизу-вверх пронзительными светлыми глазами, столь великолепно контрастными со смуглой кожей, видит его абсолютно насквозь, но, что не менее важно, она его понимает. — У него не могло не быть причин, чтобы так поступить.
— Даже если так, — молотоносец скрещивает на груди руки, смотрит хмуро, — то это его не оправдывает.
— Откуда ты знаешь? — жена кривит губы. — Вне зависимости от того, как вам двоим было сложно ужиться друг с другом, вы, в первую очередь, не чужие люди. Ты не можешь так взять и разбрасываться своими друзьями, Хосок. Других таких у тебя не будет больше никогда, поэтому не будь идиотом и хотя бы выслушай его.
Хосок смотрит в стену упрямо, чувствуя себя обиженным глупым ребёнком, но как ещё можно чувствовать себя тому, чья голова раскалывалась на кусочки от резко нахлынувшей боли и воспоминаний? Все эти три года он не мог понять тоски в глазах Чимина, Юнги и Сокджина, не мог понять, почему Чонгук выглядит потерянным. Да, сам Чонгук, наверное, сейчас зол не меньше. Но у Чонгука не было жены, которая знала. Помнила всё до мельчайших деталей, но скрывала, носила в себе, переживала эмоциональный вулкан в одиночку, смотрела своими полными любви глазами, но предавала каждый чёртов день снова и снова.
Хосок имеет все права быть уязвлённым и чертовски обиженным, не чувствует ни капли раскаяния за то, что сейчас смотрит на иллюзионистку волком, но раздражается от по-бычьи упёртого взгляда в упор. Дия всегда его понимала, как и он тонко чувствовал её в ответ, но сейчас, кажется, они говорят на разных языках, и это фактически ранит столь же сильно, как и поступок Тэхёна.
— Ты можешь позволить себе дуться, — чеканит она, взмахнув длинными чёрными волосами, которые упрямо не желает убирать в сложные модные причёски, вызывая вздохи негодования у местных барышень. — Но только, пожалуйста, делай это осмысленно.
— Что ты имеешь в виду? — скользит взглядом по дорогому шёлковому платью насыщенного тёмно-синего цвета с чёрными оборками и открытой линией плеч и декольте.
— Просто подумай о том, что бы было с тобой, если бы он не стёр тебе память. И что бы ты с собой сделал, если бы я тебе рассказала, а ты не помнишь? Представь на секунду, как может быть больно узнавать про того, кто решил избавить тебя от боли воспоминаний, будто бы заново. Ты бы себя сожрал заживо. Так что, да, обижайся, сколько влезет, но, будь добр, делай это с пониманием. Иногда мне кажется, что Чона умнее тебя, а ведь ей всего два, — и с этими словами Дия, гордо вскинув подбородок, подбирает подол, разворачивается на каблуках и, гордо цокая по каменному полу, удаляется прочь.
Хосок хочет побежать за женой. Извиниться, понять всё и выслушать эту мудрую деву, что родила ему его продолжение, что радует день ото дня. Хосок, на самом деле, хочет многое сделать, но откровенно путается в себе самом, не в силах совладать с потрясающим разум градом мыслей. Не сейчас и не скопом, но он решит их по одной, отойдёт, а потом придёт в свои покои и упадёт к ногам той, что мудра и разумна, в отличие от того, за кого вышла. А потом найдёт одного охочего до приключений придурка и хорошенько ему всыпет, последовав примеру Юнги.
Это всё будет, конечно. Но не сейчас, а чуточку позже.
Потому что на данный момент ему очень сложно.
…Рядом с Чонгуком ему… хорошо. Это так странно: чувствовать себя лучше всего рядом с тем, кто, сам того не ведая, нанёс больше увечий, чем многочисленные враги и соперники, но факт остаётся фактом: Хосоку рядом с бывшим учеником спокойно до одури и голова проясняется хотя бы немного. Старые раны ноют до сих пор, разумеется, как больная нога в непогоду; иногда даже кровоточат, стоит ему случайно сковырнуть особо приметную корочку. С Чонгуком их связывает нечто глубокое, взаимно необходимое, то, что никогда не разрушится, но именно Хосока к Чонгуку привязывает нездоровой болезненностью, возможно, даже абсурдной. Чем-то таким, что, кажется, никогда и ни за что не пройдёт, сколько бы раз он ни женился и как сильно бы жену ни любил.
Чонгук ему даже снится. Ничего запретного не делает почти никогда, маячит на периферии сознания силуэтом, окаймлённым красным, улыбается тепло-тепло, а иногда — обнимает нежно-нежно, прижимает к себе как самое ценное и даже целует, а Хосок жмётся покорно и целует в ответ.
В своих снах Хосок уверен, что любит Чонгука больше всего в этом мире, а Чонгук любит его в ответ столь же сильно. В них нет Тэхёна, нет Дии, морали, боли утраты и даже горячо обожаемой дочери нет — только чернота, и они вдвоём на тысячи миль абстрактного пространства вокруг. А затем он просыпается, ненавидит себя очень сильно за подобное, и каждое утро наскоро латает раны четырёхлетней давности, задвигает лишнее куда-то вглубь разума и учится заново любить ту мудрую прекрасную девушку, с которой связал свою жалкую жизнь, но успеха достигает весьма относительного. В хлёсткой, жестокой реальности Хосок уверен, что любит Чонгука больше всего в этом мире, а Чонгук любит его в ответ столь же сильно, но немного в ином ключе. В ней теперь есть Тэхён, Дия, мораль, обязательства и попытки жить или выжить, и каждое утро Хосок умирает немного, но улыбается, потому что по-другому нельзя.
Хосок любит Дию. Дия любит его разумно и пылко, а ещё, кажется, не просто подозревает, а знает, но не говорит никогда ничего, лишь прижимается, доверяя и оставляя его в одиночестве биться с собственной совестью. Хосок её любит, честное слово, но только имя дочери даёт определённое, повторяя ошибку Чонгука когда-то. Но только ошибка Чонгука, она была очень смешной и умильной, ошибка Хосока же — роковая и объясняет примерно всё.
— Почему тебе не попробовать? — говорит ему Намджун, который забыл, а Хосок, который тоже не помнит ничего абсолютно, лишь плечом ведёт, ибо откуда-то знает, что это всё бесполезно. — Хорошо. Почему бы тебе не перестать терзать собственную жену?
Намджун, он очень умный и доверительный, а ещё видит всех как на ладони. Хосок с ним открыт — ставней настежь распахнут, и не врёт, когда отвечает:
— Я люблю её.
— Но Чонгука ты любишь больше, — вскидывает тёмные брови лидер, — или же Дию любишь, но немного не так.
Хосок не пытается, честно. Но на протяжении трёх лет кряду старается быть рядом всё время, не даёт упасть духом, но немного сходит с ума. Если бы раны были физическими, он бы умер от потери крови уже, но на деле же — жив, но лишь существует. Отгоняет с ревностью чувственной барышни сэра Тельеро, что намекает ничего не понимающему в лучших традициях огневику на всякого рода сближение поначалу. Одними глазами говорит, что не выйдет и пытаться не стоит, но против попыток того вытащить Гука куда-нибудь у него аргументов не находится, но здесь Чонгук и сам говорит категоричное «нет». А Намджун, который всё вспомнил, лишь смотрит мрачно и не говорит ничего. Потому что сказать-то и нечего, верно?
Рядом с Чонгуком ему… хорошо. Чонгук — он как лекарство, как наркотик или хорошее вино, за которым тянешься ещё и ещё. Тут уж как посмотреть. И когда они сидят на ковре в полумраке библиотеки напротив камина, когда Чонгук читает вслух нерасторопно и мерно, когда хосокова голова — на этих массивных бёдрах покоится, а Тэён и Чона лежат рядом, молотоносец чувствует себя абсолютно счастливым. Будто и нет никакой дурацкой любви, никакого Тэхёна, что дорог сердцу тоже, нет Дии, в чьих глазах застыл вечный укол понимания. Хосок не думает о том, что он не заслужил такую девушку, влюблённость к которой прошла, оставив лишь чувство уважения и благодарность с привязанностью. Хосок вообще ни о чём не думает.
Сегодня ему спокойней особенно. Может быть, дело в том, что Чонгуку сейчас, наверное, тяжелее всех справиться с этим всем скопом резко обрушившихся эмоций. Может быть, потому что механизм работает исправно и как надо, контрастно вышибая из молотоносца всё то, что причиняет хоть толику муки. А может быть, потому что все проблемы остаются за библиотечной дверью, оставляя их четверых, книгу на соседнем от Хосока колене да треск жарко горящих поленьев.
Хосок любит свою жену. Любит свою семью, своих друзей, свой город и людей. Жизнь тоже любит безмерно и рад показывать её яркие краски двум маленьким, постоянно удивленным глазам. Хосок любит показывать маленькой рыженькой голубоглазой девочке по имени Чона весь мир вокруг, любит показывать удивительное в привычном и удивляться самому. Хосок любит любить.
Но Чонгука всё-таки любит чуточку больше.
***
Тэхён заходит внезапно. Открывает дверь, обозначая себя на пороге, вид у него неуверенный, а в глазах стоит это невыносимое: «Можно?», и Чонгук отвлекается от чтения очередного талмуда, поднимает голову и, кажется, в миллионный раз тонет, не учась на своих ошибках ни капли. Тэхён, он как болото с трясиной — наступив, не выберешься ни за что, как ни старайся, и медленно, мучительно тянет на дно. Личная такая трясина одного Чонгука. И он кивает, устало потерев переносицу. Можно, конечно, придурок. Тебе-то уж точно. Но Хосок не разделяет его мнения, кажется. Хмурит брови, упирается взглядом тяжёлым в иллюзиониста, а потом поднимается с бедра огневика, на котором примостился столь традиционно уютно, и тянется гибким ленивым котом. — Я думаю, нам пора, Чона. Девочка расстраивается заметно, поникает плечами, грустно вздыхает. Тэён без лишних слов обнимает подружку, как бы говоря, что всё будет хорошо и они обязательно дослушают чуточку позже, когда злой папа Хосок будет готов терпеть провинившегося папу Тэхёна на одной территории. Хорошему папе Чонгуку кажется, что это случится очень нескоро: всё идёт к тому, что два оставшихся бойца соизволят выйти из своего укромного уголка обиды и злости только для того, чтобы выслушать — что уж говорить о прощении — только через крайне весомый временной отрезок. А пока что Хосок подхватывает дочь на руки и демонстративно ожидает, пока Тэхён сделает шаг в сторону, выпуская, после чего удаляется быстрыми широкими шагами, пинком закрыв за собой. Иллюзионист ещё какое-то время прислушивается к злым шагам, а потом берёт на руки сына, подбежавшего с требовательным выкриком: «Папа!», и тянет задумчиво: — Кто называл девочку? — Хосок, — спокойно отвечает маг, поднимаясь с пола и откладывая книгу на ближайший стол, не забыв о закладке. — Хосок назвал своего ребёнка в твою честь? — вскидывает брови чонгукова персональная кара за все нехорошие деяния, очевидно, в прошлой жизни. Не то чтобы Чонгук жалеет: придурь его любимого человека здорово окупается его поступками и просто фактом нахождения рядом. Но это всё же невыносимо. Самую малость. — Да, — и улыбается. — Это мило, верно? — Безумно, — тянет иллюзионист, а потом устраивает мгновенно задремавшего Тэёна удобнее на своих руках. — Я хочу поговорить с тобой. — Есть ещё что-то, что ты мне не рассказал? — интересуется Чонгук, подходя ближе. — У меня есть риск умереть и тронуться умом от чего-то, кроме своей силы и твоих выкрутасов? Тэхён морщится, а Чонгуку смешно почему-то. Чонгук, на самом деле, очень устал за сегодня: переваривать собственную возможную скорую кончину и сумасшествие, пытаться абстрагироваться от этого всего для трезвой попытки найти решение возникшей проблемы… оказалось немного сложнее, чем он планировал. Тоже — самую малость. Но пошутить удалось, а вид Тэхёна с Тэёном на руках настолько уютно-успокаивающий, что не хочется думать ни о чём плохом хотя бы сегодня. Хотя бы один чертов день, потому что Тэхён рядом и его можно коснуться. Настолько близко, что даже руку не придётся особо вытягивать. Чонгук, оказывается, очень соскучился по прикосновениям этого человека, пусть он его и не помнил совсем. Точнее, нет, помнил всегда, но не понимал себя одновременно. — Идиот ты, Гукки, — бормочет иллюзионист, провоцируя появление новой нежной улыбки. — Я хотел просто поговорить. Мы три года не разговаривали, между прочим. — Ага, — ухмыляется огневик этому прозвищу. По нему он тоже скучал очень-очень. Тэхён смотрит в ответ непонимающе немного, вскинув бровь в немом: «И что это значить должно?», а Чонгук подаётся вперёд и шепчет в самые губы: — Но только я не хочу сегодня просто разговаривать. Вдруг ты завтра снова исчезнешь? — Не исчезну, — чертыхается. — Ага, — повторяет, кивает головой медленно и с улыбкой издевательской, — это я уже тоже слышал когда-то. И пока этот дурак снова рот не открыл свой болтливый, сокращает дистанцию так, чтобы губами — к губам, чтобы пальцами — в лацканы очередного фиолетового плаща, а языком коснуться чужого и его дыхание — поймать своим собственным. Из гортани рвётся стон — тихий и слабый, едва различимый только благодаря вибрации от губ к губам. Потому что скучал по каждой частице Тэхёна так сильно, что душу рвало пустотой три года кряду, и сейчас как никогда правильным кажется тот простой факт, что он никому и никогда не позволял себя трогать, будто… Будто ждал, но это будет неправильным, потому что действительно ждал только его одного. — Я люблю тебя, — шепчет почти неразличимо Чонгук, разрывая поцелуй на долю секунды. — Всевышний, как же сильно я люблю тебя, Ким, тупица, Тэхён, — и ответа не ждёт, потому что не нужен, и целует его снова. И снова. И снова. …Он входит медленно, распирая изнутри, сбивая дыхание ещё больше, но установкой в голове это спокойное, привычное: «Больно не будет». Тэхён так сказал, и Чонгук ему верит охотно, подставляется под умелые руки, чувствует давление пальцев на рёбрах и то, как губы горят от поцелуев-укусов, что смещаются ниже, на подбородок, шею, а затем и ключицы. Чонгуку непривычно и сложно немного, у него три года не было никого, кроме собственной правой руки и только лишь после особо эмоциональных всплесков, кои случались нечасто. Чонгук эти три года будто бы спал в отношении чувств, чувственности и чувствительности, стойко игнорировал такое понятие как секс, а теперь, наконец-то, проснулся, стоило Тэхёну оказаться поблизости. Иллюзионист — он как катализатор, заставляет вспомнить о сексе не как о чем-то абстрактном, стороннем, а о том, что с ним тоже может быть. «Больно не будет», — сказали фиолетовые глаза. Чонгуку не больно, не тогда, когда эти пальцы обхватывают его член и начинают двигаться в такт томным рывкам там, внизу. Чонгук сходит с ума, скулит щенком, цепляется то за простыни, то за чужие острые плечи и силится не кричать, ведь за стенкой спит ребёнок. Их ребёнок. «Будь, что будет», — решает Чонгук, впиваясь поцелуем в эти губы и скрещивая ноги на чужой пояснице. Хнычет, насаживается, просит ускориться, но Тэхён издевается, нежно и трепетно сводит с ума и только тихо порыкивает. Всё, что остаётся — это только вжиматься в чужое тело и дышать громко, задыхаясь в собственных, давно забытых ощущениях. Слиться, впитать в себя без остатка, никогда не отпускать и любить так сильно, как никого в этой жизни. Если Чонгуку и суждено умереть очень быстро от собственной силы, то всё, что нужно ему до конца его недолгого срока — всего лишь один Ким Тэхён, что будет рядом и сорвёт с губ последний мучительный вздох.***
Дверь распахивается с силой, ударяется о стену, и грохот этот вырывает из сна, заставляет вздрогнуть и случайно даже, кажется, ударить того, кто лежит рядом в абсолютной темноте. Того, кто тоже вздрагивает и щурится, глядя на яркую полоску света, что создают факелы в коридоре. — Ты мне нужен, — басят от входа надрывно и хрипло. Юнги морщится, узнавая голос, садится в постели и почти что стонет от бессилия. — Ты не видишь, что я немного занят? — интересуется сипло и получает тычок в бок от предателя, что лежит рядом. Лежал, точнее: Чимин тоже принимает относительно вертикальное положение, позволяя тонкому чёрному покрывалу соскользнуть с груди к бёдрам. — Это очень важно, — почти умоляет Тэхён и, Всевышний его подери, опасно качается и хватается за дверной косяк. Юнги даже немного пугается. Думает испуганно, что друг, быть может, ранен, но понимает быстро, вслушиваясь в интонации знакомого голоса: не ранен, но изрядно в подпитии. — Иди, — шепчет громко Чимин, снова тыкая в обнажённое бедро под почти невесомой тканью. Юнги рычит раздражённо, а потом позволяет себе вздохнуть тяжело: — Выйди нахер отсюда. Я оденусь. — Ой, да что я там не видел? — хмыкает иллюзионист, уже не стесняясь привалиться к несчастному косяку. Пытается делать вид, что трезв, но разумеется, тщетно. Юнги говорит очень неприличное слово. Снова косится на целителя, что сонно трёт глаза, роняет негромко: — Ты?.. — Иди, — давит Чимин, смотрит хмуро. — Я не ребёнок, смогу заснуть без тебя. И это приговор, кажется. Боец говорит ещё одно неприятное слово, а потом встаёт с постели, силясь игнорировать это выражение крайней заинтересованности на пьяном лице иллюзиониста, как и возглас «У-ля-ля!», что вырывается из идиотского рта. Юнги не комментирует — только лишь впрыгивает в домашние широкие штаны чёрного цвета, мягкие полусапоги в тон и поворачивается: — Если это будет какая-нибудь очередная лажа в твоём духе, Ким Тэхён, то Чонгук овдовеет. …Чонгуку действительно чёрными чернилами по белому холсту жизни предписано страдать: всё же сегодня он овдовеет. Чонгуку и, заодно, бывшему наследнику династии Мин, который друзей выбирать не умеет совсем, очевидно. Потому что… — Стоило только на секунду отвернуться, а его уже пытается охомутать Тельеро, ты представляешь?! — Тебя не было три года, еблан, — напоминает боец, игнорируя бокал красного вина перед собой. Тэхён не обижается. Напротив, берёт чужое и вливает в себя содержимое, чтобы снова налить и поставить, видимо, руководствуясь какими-то непонятными пьяными принципами. Ну, и ещё… — Хосок назвал дочь в честь него, поганка! — ноет пьяно, пьёт так, что красная капля по подбородку течёт. Юнги вздыхает. — Он любит его, и это ты тоже знаешь. И всегда будет любить. — Он, блять, женат! — Мы часто не властны над тем, что чувствуем, — и да, брюнет понимает, что ни хрена не скучал. Совсем. Абсолютно. Спать ночами в постели без подобных пьяных перлов было просто великолепно, но, как говорится, имея — не ценим, но потеряв… И, пожалуй… — Я так люблю его, Юнги, — уже фактически мычит, приложившись щекой о прохладную поверхность низкого столика, — очень люблю, — кажется, пускает слюну. — Безумно, безмерно, сильнее всего на свете, ты понимаешь? — Охотно верю. Я могу пойти спать? — Подожди, — и иллюзионист снова пьяно вздыхает. — Знаешь, что? — Что? — Его люблю, а ещё тебя люблю. Ты, Мин, жопа, Юнги — мой самый-самый лучший друг, — бормочет уже в полудрёме и к концу своего небольшого сольного выступления, в лучших традициях, проваливается в сон. Юнги сидит, скрестив руки на голой груди, и едва ли не головой качает то ли в недоумении, то ли в приступе странной нежности, лишённой всякого интимного оттенка. Тэхён — придурок, абсолютный кретин, выдернувший его в один из небольших кабинетов просто потому, что устал пить в одиночестве. Дверь открывается, а на бойца нападает этакое чувство того, что где-то он подобное видел уже. Потому что на пороге — Чонгук. В штанах для сна, сонный, усталый, явно встревоженный, но закатывающий глаза при виде открывшейся взору картины. Они смотрят друг на друга в течение пары мгновений. А потом губы брюнета трогает усмешка, а огневик отвечает ему точно такой же, абсолютно зеркальной: — Это моё, кажется. Я разберусь, — и смеётся негромко. Юнги кивает, понимая, а потом встаёт, тянется лениво и тащится на выход. Ладно, чёрт с ним. Скучал. Очень сильно. Но сейчас — только спать.
