Aut viam inveniam, aut faciam: Ave atque vale (Или найду дорогу, или проложу её сам: Здравствуй и прощай)

      За те крупицы времени, что он находился в маленькой вынужденной ссылке, в цивилизованном мире поменялось примерное всё — это Тэхён понимает особо отчётливо, стоит только вытащить своё бренное тело за порог Дворца Советов и сбежать вниз по лестнице к тому, что когда-то было фонтаном с фигурой прекрасного человека по имени Кесес Десятый, но сейчас являет собой дыру в земле. Ровно также как и постамент, что пылится в холле. Ещё не затронуты вниманием некоторые закоулки замка, которые требуют реставрации — это всё взрывает в Тэхёне массу негодования, и не то что бы у него есть право на подобные вещи. И всё же, на начальника такие вещи, как внешняя привлекательная оболочка, взваливать абсолютно бесполезно, он и на голой земле поспит с удовольствием, Гукки и без того был завален делами все эти три года (эти реформы образования, отцовство и сбегающие любовники так утомляют…), Намджун, понятное дело, куковал в дальних дипломатических разъездах, а Хосок занимается армией, но куда, боги, смотрели Чимин и Сокджин? Эти ребята основательно подкачали, по скромному тэхёнову мнению, выпустили из внимания едва ли не самый важный атрибут власти, что именуется внешний вид (и многие другие, на самом деле), а ведь он так рассчитывал на их сознательность!       Цивилизованный мир изменился.       Это Тэхён понимает, окидывая взглядом пустынный двор, где раньше многочисленные гости оставляли свои экипажи: ханжа Юнги провёл только девять балов за три года и вообще сократил время пребывания гостей во Дворце без особых причин максимум до двух дней. Но иллюзионист уверен: будь поганкина воля, он бы и вовсе повесил на двустворчатые тяжёлые двери огромную доску с надписью «Закрыто», но против чего-то даже сам Юнги не властен.       На самом деле, все эти нововведения, бесспорно, имеют и положительные стороны (исключая тот незначительный факт, что являются ужасно скучными): были установлены определённые часы для аудиенций, которые, в основном, давали сэр Тельеро, Чонгук, Чимин и Сокджин в силу того, что трое других членов Совета чертовски заняты переписью договоров, устоев и летописи. Юнги распорядился на месте когда-то императорского корпуса построить Академию Энергетиков, которую должен будет посещать каждый энергетик пять лет ровно и с проживанием на территории, разумеется, но безо всякой Арены, жажды крови и зрелищ и внутреннего содрогания каждый раз, когда будет объявлен общий сбор.       Мир изменился, и это чувствуется в воздухе так же, как и аромат гудящей жизнью столицы. Дел ещё — непочатый край. То тут, то там вспыхивают определённые волнения, преимущественно, нервничают предыдущие поколения, но, в общем и целом, люди вокруг чувствуют перемены к лучшему. Откуда же Тэхён всё это знает, если так легко обрубил все связи со своей паутиной три года назад?       Ему очень нравится новая формулировка его кредо. Безумно. И когда к нему подбегает мальчишка-конюх с вопросом об экипаже, он только кивает и, поддавшись щедрости, отстёгивает тому звонкую серебряную монету:       — Купишь игрушку сестрёнке, Пауль. Она хочет деревянную куклу, которую вы видели две недели назад в лавке господина Хумберта.       Мальчишка смотрит на него большими глазами какое-то время, находясь в полном шоке, а потом, запинаясь, интересуется:       — Могу ли я спросить, откуда Вы знаете об этом, господин?..       Тэхён смеётся тихо, запрокидывает голову, подставляясь ласковым утренним лучам, а потом подмигивает:       — В этом государстве ничто не проходит мимо меня, малыш Пауль.       Да, эта формулировка подходит сложившейся ситуации как никогда лучше, и Тэхён обещает подождать пару минут, чтобы экипаж подогнали на задний двор.       Руаль напоминает сейчас очень сложный слаженный механизм, где каждая деталь выполняет свою определённую функцию и лишней быть априори не может. Ему лишь осталось понять, какая ниша здесь принадлежит лично ему.

***

      Чимин просыпается предсказуемо один: в последнее время это происходит почти постоянно в силу того, что много Юнги взвалил на себя и, наверное, зря стоило надеяться на то, что с приходом Тэхёна всё сразу и кардинально изменится. Но, что уж греха таить: ему грустно невыносимо, несмотря на то, что всё понимает прекрасно. А потому садится в постели с тяжёлым вздохом, тянется к серебряному колокольчику на прикроватной тумбочке и делает пару-тройку перезвонов.       Корнелия появляется практически сразу: гибкая, стройная в нежно-зелёном платье и с красиво заколотыми золотистыми волосами, склоняется в вежливом поклоне с хитрой улыбкой, выражая готовность служить. Восемнадцатилетняя, целеустремлённая девушка, которую где-то откопал Сокджин три года назад, а потом передал «лично в руки» с коварной усмешкой, которую Чимин не понял сначала: девчонка значительно уступала в росте даже не такой уж высокой покойной Леа, выглядела кроткой и смотрела своими большими зелёными глазами прямо и верно, а голос её, звонкий и чистый, был не заискивающ, но дружелюбен. Да и в быту Корнелия проявляла аккуратность и точность: за две первых недели не сделала ни одного промаха, с первого раза запомнив где лежат какие вещи и раскусив гастрономические вкусы своего господина уже в течение первого рабочего дня. Сначала он даже терялся с непривычки, советовался с Чонгуком на тему того, как нужно вести себя с личной прислугой, но в ответ лишь слышал почти что издевательский смех и лаконичное: «Как и с любым другим человеком, Чиминни», и нет, это не помогало ни разу, потому что в общении с девушкой блондин всё также продолжал теряться, заикаться и порывался выполнить её же работу, за что удостаивался полного праведного возмущения взгляда. Корнелия была очень тактичной первую неделю, но потом всё же не выдержала:       — Господин, я Вас не устраиваю? — это она спросила у него, стоя в дверях и хлопая глазами в непонимании, что настолько сконфузило Чимина, что он даже прервал протирание поверхности столика, за которым завтракал.       — О чём ты? — удивился он в тот момент, а потом осознал и смутился ещё больше. — О, нет, ни в коем случае. Ты отличная девушка и великолепная служанка. Просто… не хочу тебя напрягать.       — Господин, я получаю деньги за то, чтобы Вы меня напрягали, — начала она гнуть свою линию, впрочем, не забыв перед ответом тяжело вздохнуть и закатить глаза (Чимин от этого смутился ещё больше и почувствовал, что пылает не только лицо, но и шея с ушами). — Пожалуйста, перестаньте делать вместо меня мою работу.       И Чимин перестал. Почти что: извинялся каждый раз, когда не мог застегнуть особо хитрые крючки и пуговицы, или же, когда неосторожно и спешно ел, тем самым неловко кроша на столик. Вообще, в присутствии служанки всё шло через одно место: чем больше он хотел показать ей, какой он хороший, неприхотливый и аккуратный господин, тем чаще что-то проливал, портил, разбивал и по итогу чуть ли не умирал от смущения, когда девушка лишь вздыхала тяжело и просила просто расслабиться в её присутствии.       — Прости меня, просто у меня никогда не было служанки. Я не знаю, как правильно вести себя с тобой, — сказал он ей как-то во время очередного одинокого завтрака.       — Мне не за что прощать Вас, господин Чимин. Вы действительно отличный человек, — и Корнелия улыбнулась широко, когда графин выскользнул из взмокших от стыда ладоней и разбился к чёртовой матери. Чимин сразу же начал суетиться в поисках метлы или хотя бы чего-нибудь, но она лишь рассмеялась звонко и попросила продолжить трапезу.       Чимин осознал причину немого предостережения своего бывшего наставника уже спустя две недели, когда по делам строящейся Академии выехал в город в своём небольшом двухместном экипаже, прихватив с собой девушку: Чонгук попросил добраться до бригадира по имени Тенн, дабы он выслал ещё пару крепких ребят для строительства. И уже на главной улице они столкнулись с проблемой: люди обступили экипаж со всех сторон, узнавая, пугая лошадей и создавая неплохой такой затор. Когда карета начала опасно качаться, Чимин, кажется, вовсе впал в ступор, но только не его служанка, которая приоткрыла дверцу и гаркнула так, что кажется, спугнула птиц на крышах:       — Так, а ну-ка разошлись к чёртовой бабушке отсюда! Совсем больные?! Вы мешаете движению экипажей по улице, чёрт вас дери! — и без зазрения совести с силой наступила на руку какому-то мужику, который потянулся было к её ноге, резко грохнула всё тому же возмутительному наглецу по спине дверцей и, наконец-то, спокойно уселась на место, чтобы рявкнуть новое возмущённое: «Трогай уже, иначе мы так до ночи простоим!», раскрасневшись от праведного гнева. — Нет, господин, ну Вы видели?! Он пытался потрогать меня за лодыжку! Какой нахал, мать его… ох, Всевышнего ради, извините меня за такой эмоциональный всплеск, — и кровь прилила к нежным щёчкам ещё больше, стоило ей заметить этот полный изумления взгляд глаз напротив.       Но Чимин рассмеялся в тот день: звонко и с облегчением. После чего их общение пошло явно на лад: стесняться этой громовой бабы в кукольном обличии он перестал окончательно, осознав, что под юбкой, возможно, скрывается нечто более существенное, чем то, что прикрыто его собственными портками.       — Завтрак, господин? — интересуется Корнелия, склонив голову к плечу и напоминая озорную птичку.       — Да. А где Юнги? — спрашивает целитель хрипло со сна, потирая кулаком глаза.       — Господин Юнги изволил запереться в своём кабинете с семи часов утра и на внешние раздражители не реагирует, — бойко рапортует девушка. Чимину нравится, как плавно их отношения перетекли в лёгкую крепкую дружбу двух светских сплетниц, не то чтобы ему не хватало одного Сокджина для подобных вещей. — Можно вопрос, господин?       — Разумеется, можно, ты же знаешь, — и зевает, прикрыв рот кулаком.       — Что это за очаровательный мужчина в фиолетовых одеждах, который ворвался сюда посреди ночи? — и зелёные глаза зажигаются неподдельным интересом. — Такой… — Всевышний, это, что, смущённое покашливание заинтересованной и бесстрашной юной леди? — Импозантный.       — О нет, Корнелия, забудь как страшный сон, — предостерегает Чимин и машет руками для достоверности. — Просто вычеркни его образ из своей головы. Если ты видишь этого человека в конце коридора, спрячься и моли о пощаде. Я не шучу.       — Я и не думала о нём в таком ключе, господин, — ага, а красные щёки и смущённое бормотание говорят аккурат об обратном, и Чимин мысленно стонет. — Я знаю своё место, он, сразу видно, знатный, ещё и весь Дворец котлом кипит от его возвращения, а я всего лишь служанка, и…       — Если вкратце, то это — отец малыша Тэёна, — обрывает её целитель.       — Отец Тэёна? — вскидывает брови она. — Но разве отцом Тэёна не является покойный слуга господина Сокджина, после смерти которого мальчика усыновил господин Чонгук?       — Всё верно. Любимой Хьюза была Леа. Служанка вот этого самого господина, который тебе так приглянулся. Не хочешь задать мне вопрос, причём здесь Чонгук?       — Возможно, хочу… — тянет девушка, выглядя абсолютно сбитой с толку.       — Потому что этот человек, не побоюсь этого слова, пара Чонгука. Иллюзорный Тэхён, слышала о таком? — и наслаждается произведённым эффектом, потому что Корнелию выбить из колеи ну очень сложно, и сейчас он наблюдает, возможно, настоящее чудо. А потом добивает: — И он немножко конченный.       — Сам ты конченный! — раздаётся обиженный бас от дверей. — А я необычный!       — И тебе доброе утро, — хмыкает Чимин, впрочем, не смущаясь ни капли. — Зачем пожаловал?       — Соскучился до одурения по одной сладкой булочке и решил навестить, — тянет иллюзионист, подмигивая, а потом бесцеремонно заваливается на чужую чистую кровать. — Не хочешь позавтракать вместе, пока твой карлик-трудяга окопался у себя в кабинете и контактировать с простыми смертными отказывается наотрез? — и широко улыбается Корнелии, которая в ответ только лишь бровь вскидывает. — Детка, ты чего? Я только что был пределом очарования в твоих глазах, а теперь это закончилось? Всё из-за тебя, Чимин, — дует губы и щипает целителя за бедро через тонкую ткань покрывала. — Ты рушишь мою репутацию блядуна и сердцееда, ты в курсе?       — Что тебе нужно? — устало интересуется блондин, рассеянно проводя ладонью по затылку. — Ты никогда ничего не делаешь просто так, особенно, когда дело касается Юнги.       — Ничего подобного. Я без всяких иных умыслов занимаюсь с Гукки любо…       — Тэхён. Дай мне время, пожалуйста, чтобы привыкнуть к тебе заново.       — Я смотрю, вы все скучно жили здесь без меня, — иллюзионист закидывает руки за голову, а потом мажет по Корнелии заинтересованным взглядом. — Я буду что-нибудь лёгкое по типу сыра и фруктов. И вина, пожалуйста. Белого. Нет ничего лучше, чем заново привыкать к роскошной жизни путём принятия на грудь с самого утра.       — Я слушаюсь только своего господина, господин Тэхён, — отвечает ему девушка с острой колкой улыбкой. — Прошу прощения.       Тэхён смеётся громко, не обижаясь, очевидно, ни капли, и чувствует себя просто великолепно. В отличие от Чимина, который вздыхает тяжело, а потом повторяет служанке просьбу товарища, добавляя, что будет всё то же самое, за исключением вина. Служанка кивает согласно и без лишних слов удаляется восвояси.       — Красивая, — тянет иллюзионист задумчиво, — и хорошо обученная. Но до Леа всё равно далеко, — и голос Тэхёна опасно надламывается, но шатен быстро берёт себя в руки и продолжает: — Я хотел бы поговорить с тобой.       — Я и не сомневался, — вздыхает тот. — Этот разговор испортит мне настроение?       — Что может испортить твоё настроение больше, чем пустая с самого утра постель? — интересуется Тэхён в ответ, но, впрочем, вздыхает и наконец-то встаёт с чужого ложа, перемещаясь на одно из кресел из светло-зелёного бархата с чёрным рисунком, по которому проводит пальцем и тянет: «Любопытно».       — Это очень дурацкий вопрос, ты знаешь? — интересуется в свою очередь Чимин, протягивая руку к полу и поднимая брошенные на него в порыве страсти домашние штаны, после чего натягивает их под покрывалом и, топая босыми ногами по ковру, садится рядом с гостем.       — Могу лишь только догадываться, — тянет Тэхён, всё также рассматривая обивку. — Не я же три года кряду просыпался в лесной чаще.       — Разве это был не твой выбор? — мягко интересуется Чимин, обхватывая руками принесённую Корнелией чашку.       Тэхён, наконец, отлипает от изучения кресла, потом впивается в него своими тёмными глазами, и Чимин не уверен, чудятся ли ему там всполохи фиолетового, или же они есть там на самом деле.       — Это неправда, — и в голосе иллюзиониста слышится твёрдая, непривычная, пугающая сталь. Такого Тэхёна Чимин не видел ни разу: кажется, того резко прошивает еле контролируемым бешенством от подобных слов, и только, видимо, перспектива получить от Юнги ещё раз сдерживает пришедшего от необдуманных поступков. — У меня не было выбора, Чимин. Ты думаешь, я бы оставил Чонгука одного?       — Я не знаю, Тэ, — вздыхает целитель миролюбиво. — Мне всегда было сложно предугадать твои действия.       — Раз уж ты так думаешь, то не хочешь ли узнать, почему твой благоверный снова отправил себя в добровольную ссылку, закопавшись в книги и свитки по самую макушку? Из-за тебя. Удивлён? — кажется, Тэхён всерьёз уязвлён: взгляд из ледяного становится откровенно болезненным, но он выдыхает прерывисто, прикрывая глаза и позволяя Чимину наблюдать целый противоречивый эмоциональный спектр на своём красивом лице: иллюзионист будто ломается и строит себя заново, перед тем, как открыть свой рот снова:       — Ты скоро умрёшь, Чимин.

***

      Перед тем как ехать по своим делам, Тэхён заходит в кабинет и рассказывает: сбивчиво, с толком и расстановкой, делая акцент на расплате и разуме. Голос после сна и выпитого накануне хрипит ещё больше, и, помимо прочего, немного дрожит, потому что это всё действительно важно. Пересказывает все главные события трёх лет, не скупится на подробности и видит, что с каждым его словом лицо Мин Юнги цепенеет всё больше и больше, но боец молчит, лишь цепляется побелевшими пальцами о край стола, губы его являют собой одну бескровную нить, а глаза — чёрное мутное стекло.       — Никто точно не знает, как с этим бороться, — вздыхает Тэхён и обхватывает себя руками, силясь унять дрожь по всему телу. — Боги так и не дали нам точного ответа. Я работаю над этим, у меня ещё остались некоторые рычаги и теперь я знаю, к кому можно обратиться за помощью в случае чего. Она дала мне знаний на три года вперёд, Юнги, но многие из них, самые тревожные, как будто подёрнуты дымкой — и это самое страшное, потому что… также было и с Леа, по её словам, — здесь голос снова даёт осечку и ему нужна пара особо глубоких вздохов, чтобы продолжить: — Я не хочу больше смотреть на то, как умирают члены моей семьи, даже если её часть со мной не разговаривает.       Юнги молчит, и это пугает.       Когда Юнги молчит так, это значит, что он держит в себе множество эмоций прямо сейчас, что могут прорваться плотиной в совершенно неожиданный для всех момент. Когда Юнги глаза закрывает и дышит размеренно, это значит, что он силится не поддаваться душащей истерике, и Тэхёна это страшит ещё больше, потому что брюнет всегда являлся для него этаким недвижимым столпом уверенности в завтрашнем дне. Юнги дрожит всем телом, сильно и часто, и его руки хочется взять в свои, чтоб поддержать. А потом он срывается с места и выходит, оставляя Тэхёна в своём мрачном кабинете в одиночестве, и иллюзионист знает, куда друг держит путь. Понимает, наверное, как никто другой: он даёт товарищу необходимую фору, что перекатывается звенящим ожиданием, где время медленно капает в неизвестность, с каждой секундой приближая то самое. А потом встаёт, выходит следом, едва переставляя ноги, что будто потяжелели невыносимо, и заставляет себя добраться до приоткрытой двери чужих покоев, и точно: Юнги стоит, склонившись над спящим Чимином, чьё безмятежное лицо сейчас выглядит почти что детским и всё таким же мягким, безумно красивым. Тэхён заходит именно в тот самый момент, когда длинные узловатые пальцы замирают над нежной щекой, видимо дрожа, а потом касаются нерешительно, почти невесомо. Тэхён и сам сегодня уйму времени потратил на то, чтобы зависнуть над пребывающем в царстве снов Чонгуком, чьё мерное дыхание и вздымающаяся грудная клетка будто отсчитывали тот самый момент, когда станет слишком поздно. Тот самый момент, когда Ким Тэхёна не станет.       А потом Юнги поднимает голову — и в этих глазах иллюзионист видит столько неприкрытой боли, что непременно бы вздрогнул, не испытывай он то же самое. У брюнета, кажется, душа раскалывается в этот самый момент и крошится на пол, а сам он оседает на колени бесшумно, утыкается лбом в маленькую чиминову руку и какое-то время старается просто дышать, но выходит чертовски плохо, надрывно и хрипло.       — Я люблю его, — говорит Юнги, закрывая дверь и приваливаясь к ней затылком. — Тэхён, я люблю его так сильно, что это страшно. Я готов бросить всё и сойти с ума вместе с ним, чтобы по итогу погибнуть — вот насколько я его люблю, понимаешь?       — О, прекрасно понимаю, снежок, — отвечают ему с невесёлым смешком.       — Не говори Сокджину. Он не захочет слушать, разорвёт Клятву снова, а я не смогу уже жить без биения второго сердца в груди, — чёрные глаза кажутся совершенно безжизненными, больными, безумными. — Не говори ему, Тэхён, ради всего святого, что в тебе ещё осталось, не говори, пожалуйста, Тэхён, не… — и прерывается вместе с хлёстким ударом пощёчины, что откидывает его голову вбок.       Иллюзионист с тихим шипением потирает ушибленную руку, мнёт каждый палец — всю душу вложил, кажется.       — Спасибо, — хрипит Юнги, утирая кровь с разбитой губы, но глаза у него, слава богам, сухие. Второго раунда коллективного рёва их самооценки бы не пережили.       — Обращайся. Никогда не откажусь вмазать тебе ещё разок, — пожимает плечами Тэхён. — Это как наркотик. Ударил Смертоносного Юнги разок, потом хочется ещё и ещё, — и испытывает определённую долю облегчения, когда слышит тихий смех в ответ. — Мы справимся, Юн-Юн. Всегда справлялись. Подумаешь, очередная угроза смерти. Что, первый раз, что ли?       Юнги ухмыляется мрачно, кивает. А потом, взмахнув полами плаща, без лишних слов устремляется обратно в свою обитель, где запирается на долгое время, а Тэхён отправляется на разведку в город, потому что, да, это ещё не самое дерьмовое, с чем им предстоит столкнуться. Но ещё больше плохих новостей брюнет сегодня вряд ли осилит, тем более, что иллюзионист пока что ни в чём не уверен. Но маленький, гадкий червячок в груди подсказывает, что догадки верны, пусть об этом думать не хочется от слова совсем.       И не удивляется, когда, вернувшись в покои, находит Чонгука проснувшимся, а ещё — с Тэёном в кровати. Сын визжит весело, стоит ему заметить иллюзиониста на пороге, скатывается с колен огневика и бежит в его сторону, обнимает за ноги и прижимается маленькой детской щекой куда-то к левому колену.       — Папа! — и смотрит своими ясными голубыми глазами с бордовыми прожилками силы, и Тэхёну думается отстранённо, что нужно будет заняться обучением собственного, кто бы мог подумать, ребёнка. Подхватывает Тэёна на руки, целует в тёпленький лобик, наблюдая, впрочем, как растягиваются кое-чьи губы в широкой улыбке, где два передних зуба — чуть больше других. И понимает, что нужно расслабиться. Устроить этакую эмоциональную встряску, а то все они здесь заплесневеют скоро, право слово.       — Ты рад папе, Тэённи? — мурлычет ребёнку на ушко. Малыш кивает радостно, весело, обнимает за голову и целует в щёку — влажно и со всей душой. — Любишь папу?       — Да! — и ребёнок снова качает головой вверх-вниз, широко улыбаясь.       — А кого больше любишь? — и в этот момент ловит несколько вопросительный взгляд Чонгука. Чонгука, что знает своего любовника слишком хорошо, чтобы заподозрить неладное. — Папу? — перехватывает сына в одну руку. — Или же… — и указывает длинным пальцем на постель, дожидается, пока сын повернётся к огневику тоже. — Маму, Тэённи? — и почти слышит щелчок в детской черноволосой головке, с которым впечатывается в маленький мозг новое слово.       — Скотина! — вопит Чонгук в попытке вскочить, но позорно путаясь в покрывале.       — Папу. И маму! — и Тэён снова широко улыбается, а потом тыкает Тэхёну в грудь и повторяет. — Папу! — и в сторону Чонгука: — И маму!       — Ты мой маленький гений, сыночек, — нежно воркует иллюзионист, чмокая мальчика в носик. — Папина радость, папина умница!