JUNGKOOK (YOONGI). CHAPTER V: HELL OR HEAVEN?
13 сентября 2018 г., 16:11
— Это правда? — резковатый голос у входа заставляет вздрогнуть от неожиданности и поставить на пергаменте жирное пятно, погребающее под собой много всего важного: сложные расчёты средств, какие-то замечания и комментарии по поводу стройки Академии и реставрации некоторых участков Дворца (не то чтобы ему не подсказали). Это всё он должен передать Юнги лично, как только он вытащит себя из неясной суеты и соизволит принять документ на рассмотрение.
Дерьмо. Чонгук с раздражённым вздохом откидывает испачканный лист в сторону и берёт новый, чтобы только потом поднять глаза на того, кто потревожил.
— Это правда? — и Хосок с грохотом опускает руки по бокам от чистого пергамента и смотрит в глаза раздражённо.
— Ты о чём? — тянет огневик, откладывая перо в сторону: разговор с бывшим наставником будет неприятный и долгий — это видно сразу по сверкающим молниям в чёрных глазах.
— О вашей с Чимином скорой возможной кончине! — восклицает молотоносец, снова ударяя ладонями о несчастное дерево, что отдаётся на это жалким скрипом.
— Это ещё не точно, — вздыхает Чонгук. — Всевышний, Хосок, не начинай, пожалуйста, суеты!
— Что ты имеешь в виду? Разве твоя собственная жизнь — не повод для того, чтобы начать что-то делать?
— Хосок, ты сейчас пытаешься развести панику, — разжёвывает Чонгук ему, как маленькому. — Тебя кидает из крайности в крайность, и своё волнение за меня ты выплёскиваешь на меня же. Тебе не кажется это несколько… нелогичным?
Молотоносец смотрит на него в упор.
— Ты понимаешь, что нет нужды ни мне, ни Чимину сейчас начинать переживать и биться в истерике? Хотя бы потому, что ни он, ни я совершенно не используем свои силы и даже тренировались с энергией последний раз месяца два назад: государственные дела и дети съедают слишком много времени, тебе ли не знать. Юнги сейчас перебесится у себя в кабинете, и Чимин ему объяснит всё то же самое, — и кривит душой ужасно, потому что, на самом деле, безумно боится. За Чимина, конечно: лучший друг всегда был ершистым, ещё со времён их пребывания в северном корпусе, но в глазах носил боль такую, что неясно было, уйдёт или нет. С появлением Юнги — ушла, оставив место желанию жить и любить, а не вести бесцельное существование. Неужели судьба настолько несправедлива, что решила отобрать у целителя всё разом? Что-то внутри огневика вопит истошно: «Несправедливо, это же так чертовски несправедливо!».
Ведь так нельзя.
За себя Чонгук не боится. Совсем. Относится ко всему, скорее, философски: когда есть он, смерти нет, но когда она придёт, его уже здесь не будет. Он прожил немного, но хапнул на своём веку немало горького опыта, чтобы сделать логичный вывод: не стоит бояться умереть, но стоит бояться смерти близкого человека, когда понимаешь, что жизнь в глазах напротив угасает всё больше, а ты не можешь сделать совсем ничего. Знает, как сильно ударит его кончина по Тэхёну с Тэёном, потому что, несмотря на все проделки первого, верит. У него была целая ночь на то, чтобы принять тот факт, что его может резко не стать. Но разве это не логичный исход всего живого в этом мире?
А Хосок стоит напротив, побелевший, лицо идёт красными пятнами, зубы сжаты. Его можно понять, потому что он тоже рискует потерять близкого ему человека: друга, товарища, ученика, в которого всю душу вложил. Попробуй Чимин Чонгуку выдать что-то похожее на то, что сам Чонгук сообщил бывшему наставнику прямо сейчас, Юнги в своём кабинете бы охнул от боли в лице, а потом и в других участках тела, потому что огневик бы отмутузил лучшего друга ногами. С чувством.
По Хосоку тоже видно, как сильно он хочет Чонгука побить прямо здесь и немедленно. Возможно, даже насмерть, и закопать в саду без права на то, чтобы быть когда-либо найденным. И, кажется, он ломает сам себя прямо сейчас, когда прикрывает глаза, побелев лицом и поджав губы, а затем выдыхает прерывисто и говорит снова, а Чонгук эти интонации в голосе молотоносца уже как-то слышал, когда тот нашёл его, потерянного и разбитого, после болезненного расставания с Тэхёном, от которого огневик так и не оправился. Потому что тут было лишь только одно действенное лечение.
— Чонгук, — и голос у рыжего надломленный, хриплый, и что-то заставляет огневика подорваться, обойти стол, чтобы встать напротив и положить руки на чужие плечи в немой поддержке. — Чонгук, пожалуйста, не надо так делать.
— Как? — хлопает глазами юноша в замешательстве. Хосок приоткрывает рот, очевидно, хочет что-то сказать, но то ли передумывает, то ли слов не находит — вздыхает глубоко, нормализует свой речевой аппарат, а затем, откашлявшись, поясняет.
— Не нужно пренебрегать собой. Я же знаю, что тебе не плевать. На Чимина не плевать, Тэёна. Ты знаешь, что смерть первого ударит по тебе, а твоя собственная сломает второго. Ты на самом деле не относишься к этому всему так поверхностно, как хочешь показать, просто… храбришься? Стараешься не думать? Скорее, первое: ты никогда не откладываешь неприятные мысли в долгий ящик, — и Хосок осторожно касается пальцами чужих ладоней на своих острых плечах, сжимает несильно: — Ты нужен им, Чонгук. И мне… — замолкает на пару секунд, чтобы зажмуриться, а после резко распахнуть глаза и будто нырнуть с головой в ледяную воду, — и нужен мне, Чонгук. Всегда был и всегда будешь.
У Чонгука, кажется, сердце ёкает и чувство нежности начинает зашкаливать. Не то чтобы бывший наставник сейчас сказал ему что-то новое, но дело непосредственно в подаче и какой-то такой хрупкой доверительности, что почти что хочется плакать. Но не плачет, обнимает крепко и шепчет на ухо:
— Спасибо, Хосок. Это очень важно для меня. Ты очень близкий мне человек и я рад понимать, что тебе не всё равно, не то чтобы у меня были сомнения раньше.
А Хосок всем телом, кажется, дрожать начинает от этих слов, отстраняется, снова смотрит в глаза, а нижняя губа ходуном ходит, будто разрыдается прямо здесь и сейчас:
— Я люблю тебя, Чонгук.
— Я тебя тоже, — улыбается огневик.
— Нет, Чонгук. Ты не понимаешь. Я люблю тебя, — и выглядит так, будто умрёт в эту секунду прямо на месте.
— Я тебя тоже, Хосок, — немного непонимающе отвечает Чонгук, удивлённо убирая руки.
Молотоносец издаёт странный звук. Такой может вырваться из человека, который устал, настрадался или, быть может, был доведён до края в эту секунду, но неожиданно смотрит серьёзно, почти что безумно, шипит это своё: «За что ты такой идиот?!» и делает страшную вещь.
Целует.
Резко, глубоко, вцепившись в рукава плотной алой рубашки, прижимая к себе и прижимаясь всем телом отчаянно, выстрадано, со всей болью мироздания, будто зависимый, будто сошедший с ума, касается чонгукова языка своим собственным, а огневик будто к месту прилип от удивления и всё, что сделать может — стоять на месте и позволять себя целовать. Поцелуй Хосока весь насквозь пропитан болью и горечью, невыносимостью бытия, а ещё — очень солёный, потому что кто-то из них двоих неожиданно плачет, но вряд ли Чонгук. У Чонгука мысли лопаются одна за другой, оставляя лишь пустоту и абсолютное непонимание, но ровно до громкого удара двери о стену: тогда Хосок отстраняется и смотрит на вход затравленным зверем, а Чонгук в таком ступоре, что опирается ладонью о стол, потому что ноги не держат, и поворачивает голову медленно-медленно.
Тэхён, замерший на пороге, выглядит, быть может, воплощением плохо контролируемой ярости в этом своём приталенном тяжёлом дорожном плаще: вернулся из города, куда ездил по своим делам с утра. Гибок, строен, но не уязвлён ни разу, а на любовника своего внимания не обращает от слова совсем. Он впился злыми, искрящимися фиолетовым, глазами в самую хосокову душу. А потом нарушает страшную напряжённую паузу, и голос его, рычащий, рокочущий, отлетает от стен и вонзается в самое сердце Чонгука:
— Не так мы должны были начать взаимодействовать друг с другом, Хосок. Абсолютно не так.
И, резко сократив дистанцию, пинком отправляет рыжего на встречу со столом, который переворачивается навзничь, столько сил и гнева было вложено в удар.
… — Я не знал.
Эта фраза зависает в воздухе, разрывается десятками искр и по итогу оседает на ковёр вязкой субстанцией. Никак не комментируется, потому что Тэхён даже не смотрит, лишь задумчиво качает бокал с вином из стороны в сторону, наблюдая за красными разводами по хрусталю изнутри, а вид у него при этом глубоко задумчивый, пугающе равнодушный, будто в этот самый момент думает о том, что хочет на ужин, но никак не о том, что Чонгук сейчас сидит подле него, смотрит своими глазами красными, широко распахнутыми. Предельно откровенный и честный в эту минуту, вдыхает судорожно и не оправдывается, но констатирует очевидную правду.
— Я не знал о его чувствах ко мне, — повторяет, но Тэхён не прерывает своего увлекательного занятия, лишь только взгляд тёмных глаз переходит на стену напротив, изучает красный шёлк обивки, портьеры на окнах, балдахин над кроватью. — Я не ответил на его поцелуй. Я был в ступоре. В шоке, если угодно.
— Я знаю, — тянет негромко, а потом упирается тяжёлым взглядом в Чонгука, руку протягивает и касается мягких красных волос. — Хония с поцелуем передала мне многие знания, Гукки. В этом государстве ничего не проходит мимо меня. Ты думаешь, я оказался там случайно в нужный момент?
— Но тогда почему ты злишься на меня? — упавшим голосом интересуется огневик.
— Потому что ты глуп и не видишь очевидных вещей, — объясняют ему так же спокойно. Чонгук почти что боится, когда Тэхён вот такой: собранный, серьёзный безумно, распространяет вокруг себя волны силы с могуществом, что давят, заставляют подчиниться, вызывают желание поджать хвост и сдаться.
Но всё же это привлекает и в каком-то извращённом смысле даже немного сводит с ума. Чонгука ведёт от Тэхёна обычного, но такой Тэхён воли лишает, вызывает дрожь в коленях и, если бы не всепоглощающее чувство вины и несправедливости, кто знает, быть может, огневик давно бы стоял на коленях и умолял взять его.
Но пока держится. Хватается за последнюю ниточку гордости, немного, быть может, себя не контролирует, иначе почему же тогда его пальцы сжимают чужую руку, ту, что с перстнем алым, отчаянно, цепко?
— Может быть, это всё потому, что я никого не вижу, кроме тебя?
И этот вопрос также падает в котлован гробового молчания, в процессе которого Тэхён переплетает их пальцы, смотрит из-под полуприкрытых век, а потом тянется свободной рукой к жестяной коробочке, выуживая полоску с табаком, которую Чонгук зажигает без лишних вопросов.
— Не нужно растрачивать себя даже на мелочи. Мы ещё не разобрались с проблемой, — говорит иллюзионист, но со вкусом затягивается: глубоко, чувственно, смакуя ощущение дыма на своём языке и в глотке.
— Ты говоришь о той проблеме, которая возникла, когда ты отмутузил своего товарища по оружию?
— Не время для шуток. Он заслужил. В конце концов, он женат и с ребёнком, а ты замужем, глубоко, надёжно, прочно и без шанса на расторжение клятвы, — и Чонгук не может сдержать счастливой улыбки, а потом — и порыва привстать и оставить на чужих губах влажный, терпкий поцелуй. Тэхён отвечает рваным выдохом, тем самым, когда сизый дым изо рта — на двоих, глаза полуприкрыты, а сигара летит в треклятый винный бокал, где гаснет с тихим шипением, чтобы руки смяли ткань на пояснице, подтолкнули на свои собственные колени.
Чонгук отвечает на это стоном тихим, позволяет чужому языку с винным привкусом вести себя в жаркий ад или же возносить на небеса. Здесь уж как посмотреть.
Но, к чёрту, ему везде будет великолепно, он готов стерпеть всё, что угодно, пока у него именно этот самый проводник, что в поцелуй улыбается и шепчет это: «Я люблю тебя, Гукки» так, что в груди костёр горит.
***
Чимин входит почти бесшумно: только ручка двери тихо щёлкает, обозначая в кабинете постороннего. Не совсем постороннего, конечно, скорее, того самого, благодаря которому есть возможность дышать, но это всего лишь лирика, которая никак не оправдывает покрасневших от перенапряжения глаз, болезненно трясущихся пальцев и настойчивое «Нет-нет-нет» в голове, потому что Юнги, кажется, с ума сходит немного от того, что накопилось. Юнги выть волком готов, потому что слуги с ног сбились, таская в кабинет свитки и пыльные талмуды, а у него самого сейчас глаза лопнут от перенапряжения. Ну, или сердце. Больно очень. Он не готов отпустить Чимина так легко, сдаться, пустить всё по течению. И дело совершенно не в том, что если Чимин умрёт, то Юнги умрёт тоже. Даже не так: если Чимина не станет, Юнги больше не будет смысла существовать пустой оболочкой, потому что этот чуткий, отзывчивый мальчик со светлыми прядями, что постоянно на лоб падают и извечно убираются пальцами назад, стал для него… всем? Смыслом жизни? Будто на нём свет клином сошёлся до дрожи в кончиках пальцев и во всём теле — от усталости и перенапряжения, а ведь ещё только лишь полдень. Душный, тяжёлый, изнурительный полдень, или это сам Юнги душит себя, гоняя чёрные мысли от затылка к кромке волос на макушке. — Эй, — и Чимин не встаёт перед столом, не замирает в проходе, вовсе нет: закрывает за собой дверь плотно, чтобы обойти громоздкий, сейчас заваленный бесполезными кусками бумаги предмет мебели, прикладывает усилие, отодвигая немного в сторону стул с Юнги на нём. Действует уверенно, без тени сомнения, и когда брюнет поднимает на него убитые горем глаза, только лишь усмехается мягко и понимающе, чтобы сесть на колени, обнять за шею, зарыться носом в изгиб плеча, аккурат там, где оно переходит в шею и промурчать: — Перестань терзать себя, пожалуйста. Разве ты мало настрадался за три года? У Юнги к мирозданию тот же вопрос. Не то чтобы он не думает о том, что заслужил. Заслужил, чёрт побери, больше, чем многие на этой земле, но разве расплаты в лице груза вины, который не снять с плеч ни за что, здесь недостаточно? В жизни должны быть чёрные и белые полосы, но цвет его существования — он постоянен и созвучен с глубокой безлунной ночью. Юнги, на самом деле, о многом думает, ведь у него было достаточно времени на подобное. Думает о том, что не было ли ошибкой подпускать Чимина, привязывать его прочными цепями прямо к себе, и не гуманнее ли было отпустить и позволить жить в относительно душевном спокойствии в кругу друзей. Чимин свободен от оков системы все эти три года, мог бы уже успеть найти себе милую миниатюрную родовитую девушку по типу своей служанки и, кто знает, может, имел бы уже ребёнка, а то и двух, и бед бы не знал. Не старался бы вытащить Юнги из его ракушки, не сидел бы сейчас на этих коленях, обнимая за шею и, отстранившись немного, склонив голову к плечу, доверительно в глаза заглядывая. Открытый и чистый, добрый и доверчивый — и непонятно уже, кто чьё проклятье, потому что чёрная душа Юнги всё это время тосковала ужасно. И по сей день тоскует, потому что Чимина ему мало очень, и всегда будет мало, он не позволит просто так взять и забрать его у себя, потому что он эгоист и собственник до мозга костей. И, кто знает, разверни Чимин сейчас свою жизнь в кардинально обратную сторону, женись, действительно, смог бы Юнги его отпустить? Смог бы жить дальше, видеть его если не каждый день, то на каких-то светских балах или заседаниях Совета? Наверное, нет. Юнги от Чимина зависим. Юнги от счастья с ума сходит каждый день, зная, что этот юноша принадлежит ему целиком и полностью, даже не ведая, что держит его дурацкое сердце в своих ладонях и ему только сжать достаточно, чтобы раздавить его к чёртовой матери. — О, нет, я знаю этот взгляд, — недовольно надувая губы (зацеловал бы, да никогда не насытится), бормочет Чимин, а потом дарит ему очередную острую улыбку, ту самую, что одним уголком губ и как воли лишает, так и рассудка. Что в Чимине поразительно, так это то, что он даже не догадывается, что может заставлять людей сыпаться только одним лишь своим видом. Юнги уж точно. — Не надо думать о всякой чуши, хорошо? Дай угадаю: сидишь и гадаешь, чего заслужил в этой жизни, а чего нет, верно? Я знаю тебя слишком хорошо, Мин Юнги. Прекращай терзать свой и без того уставший ум. — Я люблю тебя больше всего на свете, ты же знаешь? — выходит просто и хрипло, а у Чимина, он видит, от прямого зрительного контакта в совокупности со сказанным дыхание перехватывает. Это так странно, на самом деле — любить кого-то спустя четыре года также сильно, как и в первый день. Нет. С каждой секундой любить ещё сильнее, с ума сходить от желания близости. Юнги Чимина всегда не хватает, даже сейчас, в это мгновение. — Я не могу просто так сдаться и потерять тебя. — Нам нужны ответы, — не спорит Чимин, — но это не значит, что ты должен угробить себя здесь, понимаешь? Юнги понимает. Понимает прекрасно, что нельзя всё время жить напряжённым, и разрывается на две части, одна из которых хочет быть с Чимином, пока есть ещё время, а другая — сделать так, чтобы этого времени было столько, сколько Юнги сам того пожелает. — Я скучаю по тебе, — и Чимин ведёт носом по чужой скуле, — очень скучаю. Особенно, когда просыпаюсь один, — и руки Юнги скользят по этим остро очерченным рёбрам под воздушной зеленой рубашкой, задерживаются на талии, но только для одного: чтобы подтянуть ближе, усадить на собственный пах, поцеловать нежно-нежно, получить жаркий ответ и опустить ладони на крепкие бёдра. И, кто знает, чем бы кончилось дело, если бы не стук в дверь и возникший мрачный Намджун на пороге. — Вам с какой новости? С плохой, откровенно дерьмовой или очень плохой? — игнорируя позу двоих за столом, смотрит прямо на бойца. Чимин стонет устало и сползает с чужих колен, смотрит на Намджуна своими умными глазами, понимает, что ответа ждут не от него вовсе, а потому молчит. Юнги вздыхает тяжело и трёт глаза усталые. — С плохой. — На окраине что-то случилось: что-то вроде стычки двух деревень. Хосок с отрядом выдвигается вечером. Не опасно и займет сутки, но ему понадобится целитель. Сокджин через час уезжает со мной в замок очередного аристократа на Запад и мы вернёмся только через пять дней. — Ага, — и Юнги тупо упирается взглядом в блондина. — Ты просишь Чимина? — Его сила вряд ли понадобится, но лучше перестраховаться, да и весу добавит. Они вернутся завтра же вечером. Даёшь добро? Брюнет окидывает долгим взглядом любовника, но получает в ответ хмурые брови, что как будто бы говорят: «Я поеду, хочешь ты того или нет, потому что так надо и я хочу помочь». — Даю, — снова вздохнув, сообщает боец. — Теперь хочу очень плохую. — Тэхён сцепился с Хосоком, — мрачно сообщает лидер и в кабинете виснет пауза, в которую он вставляет добивающее: — До крови. — Что?.. — это получается хором. Юнги с Чимином снова переглядываются между собой, а потом переводят взгляды аккурат на Намджуна, который в ответ пожимает плечами. — Сокджин подлатал обоих, но причину ни тот, ни другой, не сообщает. Но в «семёрке» разлад. — Так, хорошо, — Юнги кивает. — Что тогда для тебя является откровенно дерьмовой новостью? — и нет, ему не нравится веселье в глазах Намджуна. Ни капли. Потому что когда лидеру весело и смотрит он при этом прямо в его лицо, это значит, что плохо будет лично ему, «серому кардиналу». — Ну, даже не знаю, как сказать тебе, — и Чимин неожиданно фыркает, значит, тоже в курсе. — Говори, как есть. — Тэхён пользуется тем, что сказала ему Хония, и уезжает завтра по каким-то срочным делам на полдня, — начинает целитель, откровенно забавляясь. — Чонгук будет на стройке до вечера. Дия берёт Чону и отправляется к Далтану с предложением об укреплении Юга. Намджун и Сокджин уезжают. Мы с Хосоком — тоже, а это значит… — и целитель начинает хохотать в голос. — Присмотришь за Тэёном, пока папуля будет в городе? — Юнги почти готов кинуть чернильницей загоготавшему Намджуну за плечо, потому что хитрая рожа иллюзиониста, возникшая там как никогда кстати, бесит неимоверно. — А что с кормилицей? — тянет, делая над собой усилие. — Отпросилась на свадьбу к сыну утром, — заливается птицей Тэхён, огибая лидера и проходя внутрь. — И знаешь, что я сделал? Я её отпустил, а постороннему, сам знаешь, ребёнка не доверить. Возможно, немного детской наивности позволит тебе, Мин Юнги, перестать быть такой задницей, — и проворно уворачивается от таки полетевшей в его сторону чернильницы. — Я вам, что, нянька?! — рычит боец и, нет, Чимин, эти поцелуи в макушку сквозь смех никак не спасают ситуацию. — Дети — это счастье, — удовлетворённо замечает Тэхён. — Кто знает, может, природа даст сбой и когда-нибудь, после стольких ваших попыток, Чимин сможет… С ойканьем вылетает за дверь и несётся по коридору с весёлым гиканьем, едва не сбив слуг с очередной порцией свитков, потому что Юнги вскакивает на ноги резко, чудом не ударяя Чимина. Но всё, что остаётся, так это крикнуть обессиленное: «Сука!». — Знаете, — снова нарушает тишину Намджун задумчиво, — пусть я с ним не разговариваю, потому что он задница, но я по нему скучал.
