Aut viam inveniam, aut faciam: Ave atque vale (Или найду дорогу, или проложу её сам: Здравствуй и прощай)

      За окном снова дождь, что заставляет наморщить нос и, вздохнув тяжело, откинуться на высокую спинку кресла с отвратительной, по его субъективному мнению, обивкой «цвета только зарождающихся листьев», что в народе означает простое человеческое «бледно-зелёный». Этот цвет — цвет высших, говорит его мать, когда выбирает мебель. Этот цвет — он благороден, успокаивает глаз и создаёт в доме иллюзию света и лёгкости, и это, на самом деле, вызвало бы усмешку, если бы не было такой абсурдной, горькой правдой.       Иллюзия света и лёгкости. Да, пожалуй, это то самое, нужное определение. Их мнимая счастливая семейная жизнь, их лживые ценности, жёсткие рамки, жизнь по принципу «чтобы люди не говорили» — всё это действительно одна большая, душащая Юнги иллюзия. Ложь, враньё, обман — он может подобрать десятки синонимов, благо, что много читает, но итог один: всё, чем он живёт, оно ненастоящее. Он дышит фальшивым воздухом, завтракает с лицемерами по утрам, ему прислуживают, улыбаясь, те, кто обливает помоями за спиной, и невольно всплывает вопрос: а не ложь ли он сам, весь, целиком?       Жизнь Юнги делится на две условные категории: до четырнадцати, когда его воспитанием серьёзно занимались — и он сам собой занимался, изучал дополнительно арифметику, географию, историю и почти не участвовал в светских мероприятиях; и после четырнадцати, когда отец посчитал его достаточно взрослым, чтобы показать своё настоящее лицо. Лицо любителя женщин, табака, алкоголя, азартных игр, а также нравоучений в духе: «Вот так живут настоящие мужчины, мальчик мой».       Не то чтобы Юнги удивился тогда: в отношениях его родителей не было ни толики романтики. Они и поженились-то только потому, что мать была правнучкой Кесеса Седьмого, а отец был молодым, амбициозным, богатым аристократом. Выгодный брак. Сделка, если угодно, но такое открытое проявление неуважения к собственной жене покоробило. Что самое любопытное: в отцовском кругу друзей было множество точно таких же влиятельных женатых особ. И у каждого, как оказалось, было по две-три постоянных любовницы.       В общем, да, ничего нового, кроме вкуса крепкого дорогого алкоголя, постоянного секса не с мальчишкой-конюхом, а с представительными родовитыми людьми, открытия дара к азартным играм и появления интереса отца к его персоне, Юнги не приобрёл.       — Ты сегодня особенно грустен, — шепчет юная госпожа Кюго, расположившись на его острых обнажённых коленях. Госпоже Кюго девятнадцать, она старше Юнги на четыре года, а ещё светловолоса, красива духовно и недурна собой. Госпожа Кюго хочет замуж. Мать госпожи хочет кошелёк семьи Мин и главу этой самой семьи, но, в отличие от дочери, выросла в жабу вместо нежного лебедя, и поэтому отец на неё ни за что не посмотрит.       Юнги не хочет жениться. Юнги хочет жить в своё удовольствие и в выдуманном им самим же мирке, отвлекаясь на утоление жажды физической близости и постоянно проклиная свою повседневность. Юнги прекрасно играет в азартные игры, на публике — острослов и галантен. Юнги для всех — любящий сын, великолепный наследник, завидный жених, красив, умён, воспитан, как подобает, гордость семьи. О нём говорят в светских кругах, но репутация его абсолютно чиста, ходит слух, но нет подтверждения. Ему пророчат великолепное будущее при пожилом Императоре Кесесе Девятом, с которым его отец, говорят, знаком лично и сохраняет крайне тёплые отношения.       Юнги — воплощение вежливости. А ещё хорошо занимается сексом, несмотря на возраст, и юная госпожа Кюго, нагая и великолепная, что сидит на его коленях и смотрит влюблённой кошкой — тому подтверждение. Юнги смотрит на неё в ответ, но не чувствует ничего. Абсолютно. Совсем. Кроме желания обладать. Но это, по его мнению, естественно для молодого юноши с учётом факта обнажённой красавицы в зоне видимости.       — Я хочу, чтобы ты мне отсосала, — говорит он просто, а она, улыбаясь остро и озорно, стекает с колен на пол, чтобы выполнить его волю.       … — Ты как твой отец, — говорит мать: красивая, стройная, гибкая в этих шёлковых дорогих одеждах лазурного цвета. Ей очень идёт синий цвет, считает Юнги. Он подчёркивает фарфоровую бледность кожи, которую он унаследовал, и делает выразительнее миндалевидные тёмные глаза.       Госпожа Мин очень красива. Особенно с этой сложной причёской и тяжёлыми серебряными гребнями с синими камнями, что сдерживают её длинные чёрные волосы на затылке. Но красота её, как лёд — обжигающе холодна, к ней не хочется притрагиваться без лишней нужды.       — Мы связаны кровным родством, матушка. На кого ещё я могу быть похожим? — фыркает он, подходя к стеллажу и выбирая новое чтиво. Юнги пятнадцать, и он устал от своей жизни, хотя она и не началась ещё толком. Его утомляют балы, знаки внимания, новые знакомства, но он исправно танцует, играет восторженным на рояле и улыбается остро, выбирая себе ту, с которой проведёт ночь. Или же того, в зависимости от того, кто больше понравится. Юнги не знает отказов. Ему не доводилось с таким сталкиваться, но умеет отказывать сам и делает это почти каждый чёртов день.       — Это всё его пагубное влияние, — и женщина вздыхает, но неглубоко, так как корсет не позволит, а потом устало касается пальцами лба. — Ты был другим, Юнги. Не таким, как все они. Мне очень жаль, что он испортил тебя и твой удивительный характер не сохранился.       — Я всё ещё остаюсь занозой в задницах многих представителей знати, — бормочет задумчиво, пролистывая страницы и убеждаясь, что напоролся на очередной роман о рыцарях и принцессах, со вздохом раздражения возвращает книгу на полку.       — Юнги, если тебя не затруднит, выбирай выражения!       — Матушка, если Вас не затруднит, выберите мне другой жизненный путь, — парирует.       — Разве ты недоволен? — хмыкает она, кажется, несколько развеселившись подобной колкости. Отец у него, конечно, тоже за словом в карман не лезет лишний раз, и Юнги упорен и прямолинеен, как и он, но вот эта издевательская подоплёка, которой Юнги оперирует столь талантливо и искусно, передалась ему от той самой, что стоит сейчас, руки на груди сложив. Он похож на неё как две капли воды, что внешне, что внутренне, но только определённые обязательства, что отец гордо именует «мужскими» (чертовски раздражающие, порочные, грубые, совсем как у скота), не дают ему раскрыть свой, то бишь — материнский, колкий, равнодушный, прямолинейный характер.       — Ненавижу рамки, матушка. Есть, в кого таким быть, — и да, поворачивается. Они оба начинают смеяться, потому что мало того, что стоят в позе одной — скрестив на груди руки в защите и упорстве, — так ещё и каждый бровь вскинул аккурат левую.       Она улыбается: широко, открыто, дёснами. Улыбки у них тоже точь-в-точь одинаковые, и он знает, что его лицо сейчас точно такое же.       — Иди ко мне, сын, — надломленно и с особым нежным чувством произносит она, и Юнги идёт, позволяет вовлечь себя в эти объятия, обнимает в ответ сам и кладёт голову на хрупкое женское плечико доверительно. Он уже выше её на голову, она такая маленькая, хрупкая, нежная, но стойкая, сильная до невозможности — сильнее, чем её собственный муж и сын вместе взятые. — Я так сильно люблю тебя, знаешь?       И маска падает. Трескается с хрустом, летит на дорогой ковёр цвета только зарождающихся листьев, разбивается на осколки. Юнги вжимается в женщину крепче, забывает о том, что он уже взрослый, распутный, часто несдержанный и что вообще завидный жених и сексуально искушённый. Ему будто бы снова десять, и он обнимает так сильно, но осторожно, чтобы прошептать в ответ:       — Знаю, мамочка. Я тоже тебя очень люблю. Я не буду как отец, обещаю тебе.

***

      — Ты разрушил всё, сукин ты сын! — у господина Мин лицо идёт багровыми пятнами, губы белые, а его трясёт от бешенства. — Ублюдок! Отродье! Нелюдь! — а Юнги стоит, смотрит прямо на него, и ему плевать абсолютно на то, что вокруг него вулканы взрываются прямо сейчас. Юнги шестнадцать, и на прошлой неделе он занимался сексом с сэром Ли, впился в спинку кровати и за мгновение до экстаза почувствовал что-то странное. Небывалое, доселе незнакомое, как будто внутри него что-то разорвалось резко и устремилось по телу невиданной концентрированной силой, что грозилась разорвать на кусочки, но вылилась через руку аккурат на всё ту же спинку кровати, переломив надвое, смешавшись с оргазмом. Юнги замер тогда, но только лишь на мгновение — даже если это то самое, то сэр не должен понять.       — Ничего себе… — прохрипел Ли под ним. — Что это было?       — Вы настолько хороши, господин, что я не могу сдержать себя, — рыкнул наследник династии Мин в губы чужие, всё ещё отходя от страшного коктейля удовольствия и энергии, что высвободилась резко и всё тем же слитным толчком.       Юнги думал три дня после этого.       В первый — отчасти надеялся, но пальцы вспыхивали чёрным раз за разом, стоило только подумать. На второй поехал в одиночестве в лес и переломил пополам вековое дерево одним ударом. Третьим же днём принял справедливое решение и написал письмо в ближайший, северный корпус, но вот только отец прочитал ответ раньше, чем это сделал сам Юнги.       — Ты разрушил меня! Под корень разрушил! Сделал какие-то свои дурацкие выводы, может, ты не из этих! — орёт господин Мин, замахивается для удара было, но неожиданно белеет ещё больше, потому что глаза сына вспыхивают пугающим чёрным огнём, предостерегая, что лучше не стоит. — Я убью тебя, — сипло шепчет глава семейства. — Я убью тебя своими руками, нелюдь, а обществу скажу, что ты трахнул очередного бродяжку и сдох! — и замахивается снова.       Но происходит невозможное.       — Не смей трогать моего сына, отребье! — визжит госпожа Мин, бросаясь наперерез под аханье слуг и с силой толкая мужа. Тот не ожидает подобного, делает неловкий шаг, спотыкается об один из множества столиков и падает навзничь. Он ударяется головой о ножку дивана и теряет сознание — и с этого момента начинается новый виток визгов слуг, что кидаются к своему господину, стараются привести в чувство, но Юнги не смотрит. Взгляд его прикован к родной матери, что стоит, зубы сжав, дышит тяжело и взгляд её прошивает бесчувственное тело мужа такой ударной волной ненависти, что Юнги страшно становится.       — Мама… — это всё, что получается выдавить из себя.       — Уходи, солнышко, — и неожиданно она поворачивает к нему голову резким движением: их глаза сталкиваются, и ярость её сменяется на всепоглощающую тоску. — Уходи, покажи, на что ты способен и поднимайся над нами всеми. Живи так, как всегда хотел и помни, что ты навсегда останешься моим сыном, Мин Юнги, и я буду любить тебя, пока дышу. Иди! — и она указывает пальцем на выход. — Пока он не очнулся. Я разберусь с этим ублюдком сама.       Юнги хватает сил только на то, чтоб кивнуть. Он резко разворачивается на пятках, быстрым шагом выходит вон и устремляется в сторону конюшен с выжженными на сердце навсегда словами: «Поднимайся над нами всеми» и «Я буду любить тебя, пока дышу».

***

      Юнги не может сказать, что в корпусе живётся легко, но ему выживать здесь определённо проще, чем другим, в силу собственной специфики, в которой он сам ещё не до конца разобрался, а обучить его некому. Здесь вышка занята лишь тем, чтобы выбивать из них всё живое, отыгрываясь за свою жалкую долю. Юнги не заводит друзей — они ему не нужны, не заводит недругов, почти не разговаривает и живёт в камере со смазливым шатеном, который начинает его глазами жрать с первых секунд, но задавать вопросов не решается. А потом погибает на очередном жестоком задании, становится ещё одной бесполезной жертвой системы, но, что самое ужасное — Юнги с ней солидарен. Юнги понимает, что может нести окружающим вред, но и жить тоже хочет, а потому даже смиряется с суровой действительностью, стараясь не видеть разницы между жёсткой плесневелой койкой и мягкими перинами в Руале. Позволяет слабенькому водному энергетику ввинчивать себя в голое стадо по утрам, дабы окатить неприятно пахнувшей водой, методом кнута теперь узнаёт своё место и не бесится — жизнь дороже. Не сдаётся, нет, просто принимает как данность. Он монстр. Действительно монстр, который переломил чёртову спинку кровати, просто легонечко сжав. После отбоя спит плохо, чувствуя, как прёт изнутри, старается как-то дышать глубоко, медитируя, подчинить свою силу контролю, действует, опираясь на догадки и ощущения, но прогресс идёт откровенно дерьмово.       — Ты больше не Мин Юнги, ясно? — говорит ему командор Ромильтон в их первую встречу, когда с него срывают дорогой дорожный плащ и вталкивают в тесное помещение. — Ты ублюдок, несёшь опасность и разруху, как и все ваши. То, что ты сдался, не даёт тебе никаких привилегий, это был вопрос времени, когда бы мы нашли тебя сами.       Юнги хочет ответить ему в тот день, но засовывает язык в задницу, потому что ему даже кажется, что этот урод прав. А потом его подхватывают под руки и волочат по тёмному сырому коридору, игнорируя тот факт, что он может идти самостоятельно, и когда спускают вниз по винтовой лестнице, он оказывается… в плену? В темнице? Потому что коридор длинный, широкий, полы из холодного камня, своды высокие, с которых по стенам спускается влага, а по правую и левую руку — камеры, камеры, камеры. Куда ни плюнь — везде камеры, и слышны болезненные стоны, слёзы и надрывный кашель.       — У нас новенький! — орёт прямо на ухо один из конвоиров, и редкая стража в холле начинает гоготать, а потом закидывает его мешком за одну из решёток, с лязгом закрывая дверь на тяжёлый ключ.       И когда Юнги поднимается с шипением с пола, растирая о колени рассечённые ладони, то видит своего соседа — всё того же шатена, который окидывает его полным восхищения взглядом. Возможно, потому что даже с долгой дороги брюнет выглядит лучше него, исхудавшего, с нездоровым цветом лица и в робе из дешёвого сукна.       — Меня зовут Кё, — говорит ему сосед, сидя на одной из двух коек, даже на вид — отвратительных. — Ты, значит, мой новый сокамерник? Предыдущий умер от лихорадки три дня назад.       — Мне не интересно, — прилетает ему честное.       — О, злишься? — не обижается сосед. — Это нормально. Здесь все злые. Как быть не злым, когда все у всех на виду даже сношаются, и банально посрать выводят в строго назначенное время? — и ухмыляется, поджав под себя ноги, а Юнги даже не удивляется тому, что здесь кто-то кого-то, да трахает: очевидно же, что в стадо животных попал. Оленей, быть может, что находятся под контролем падальщиков, настоящие хищники где угодно, но только не здесь. А он среди них всех — главный олень, который сам пришёл в руки.       Больше они не разговаривают. Точнее, Кё ведёт определённого рода монолог, а Юнги только лишь изучает дикую обстановку вокруг, наблюдая, как стража мордует энергетиков в мясо просто потому, что может. Или же как энергетики мордуют друг друга — и всё это в первый же час. Или, может быть, два, он не уверен. Кё же рассказывает о том, что он управляет землёй, и что собственная мамка сдала в руки правосудия, и что его никто не трахал давно, и он, в принципе, был бы не против…       Ад начинается после отбоя: звери просыпаются окончательно, заполоняя помещение нечеловеческим рыком и определённого рода стонами, а его, Всевышний, помилуй, сосед, начинает скулить недвусмысленно. А Юнги боится. Боится того, что будет втянут в эту пучину, что в итоге сломается.       Но не ломается, вырабатывает в себе определённого рода стержень, испытывает отвращение ко всему, что окружает, и все вторичные потребности притупляются, делают из него живого мертвеца без определённого рода нужд. Он будто забывает о том, что ему всего лишь шестнадцать, уходит с головой в выполнение бытовых заданий и попытки контролировать себя самого, но…       — Ты так стонал во сне, — говорит ему Кё спустя неделю совместного проживания, стоит Юнги только оклематься от, на удивление, крепкого мертвецкого сна, в котором к нему в какой-то временной промежуток приходила пара непотребств. И это нормально — ему всего шестнадцать, он молод, а природе не объяснишь, что условия кардинально не те. По крайней мере, он себя пытается этим утешить, но после слов сокамерника всё идёт к чёртовой матери.       Юнги садится в тот день на кровати и крупно вздрагивает: грязные пижамные штаны… теперь ещё чуточку грязнее, и он покрывается толстой коркой стыда, несмотря на то, что его сосед абсолютно не стесняется ублажать себя в его присутствии после отбоя.       А потом он и вовсе не возвращается с задания, и Юнги остаётся наедине с самим собой, не чувствуя ни капли сожаления о столь быстром знакомстве. Всё же жить без вечно пожирающих из угла глаз несколько проще. Возможно, так думать очень дерьмово, и хуже расклад может быть, только если к нему подселят ещё кого-нибудь, кто будет ещё более настойчив. Но не подселяют.       И Юнги пользуется моментом: регулярно тренирует собственное тело по мере возможности, что предоставляют ему четыре сырые стены; пытается разобраться в себе самом, и когда на рассвете исхода третьей недели их выкидывают на первое задание, чувствует себя более подготовлено по сравнению с кем-либо из присутствующих энергетиков.       Свою первую галочку в личное дело он получил уже на исходе дня, когда их отряд гнали вдоль болот и топей в сумерках. Ромильтон неспешно ехал впереди, осторожно огибая особо зыбкие участки и не особо заморачиваясь, отстают ли от него те несчастные, что идут пешком. Возможно, Юнги повезло в тот день, потому что он шёл фактически за самой лошадью, но несколько на безопасном от зада расстоянии, одним из первых. И движение со стороны дремучего кустарника заметил тоже первым, за секунду до того, как огромное создание с рёвом бросилось на командира. Тело тогда само среагировало, энергия залила ступни чёрным свечением, позволяя совершить скачок и дать лешему такого пинка, что тот отлетел на несколько десятков метров, проломил собой ствол одного из вековых деревьев… и больше не встал.       — Любопытно, — услышал Юнги шёпот напуганного Ромильтона. — Очень любопытно, 1.49.

***

      — Папа? — интересуется этот маленький монстр, и Юнги, кажется, выть готов просто потому, что совершенно не знает, как вести себя с маленьким ребёнком. Он никогда не имел удовольствия проводить с детьми время, но, видимо, всё когда-то случается впервые. И вот сейчас Тэён смотрит на него своими большими голубыми глазами, хлопая ресницами в замешательстве. — Мама? — и тыкает пальцем на выход из чёрно-зелёных покоев, а у Юнги невольно возникает вопрос, в честь чего мальчик знает это слово вообще. — Говно?       Интересно, а последнему он где научился?..       …Когда Чонгук, окидывая бойца неуверенным взглядом, передаёт ребёнка из рук в руки, то Юнги мелкого едва не роняет, чем вызывает у огневика всё больше сомнений по поводу правильности идеи. Однако другого выхода нет, и он начинает долгую и монотонную лекцию о том, что с ребёнком нужно разговаривать и играть, кухарка знает, когда его нужно будет кормить, и ни в коем случае нельзя ругаться, потому что Тэён схватывает всё на лету. Юнги кивает, малой елозит в его руках, ужом извивается, но не вредничает, а, скорее, страдает от переизбытка энергии: то за волосы ухватит, то носа аккуратно коснётся, то за шею обнимет. Тэён не капризный, успокаивает друга Чонгук, но склонен к попыткам самоубийства, поэтому за ним нужно следить — и брюнет снова тупо кивает, глядя на ребёнка так, будто тот является самым страшным кошмаром.       — Всё будет в порядке, — кажется, убеждает Чонгук самого себя в первую очередь. — Вы обязательно подружитесь. Тэён, это Юнги, — и треплет сына по щеке.       — Юн-Юн! — восклицает мальчик обрадованно, хлопая в ладоши.       — Верно! Наш малыш Юн-Юн! — гогочет издевательски Тэхён с другого конца коридора, и Юнги бы непременно дал ему в глаз, но слишком смущён наличием живого человека на собственных руках.       …И вот теперь Юнги сидит на кресле, сцепив пальцы в замок, а Тэён стоит напротив, ростом не выше колена, и прыгает в нетерпении — и никто в этом замке брюнету не поможет.       — Хочешь поиграть?.. — интересуется боец у ребёнка.       — Играть? — и голубые глаза вспыхивают бордовым в нетерпении.       — Да. Хочешь? — повторяет Юнги в робкой надежде на какой-то ответ, и ребёнок, слава Всевышнему, яростно кивает в знак согласия. — Что ж, давай поиграем с… э-э-э… яблоком? — и, прихватив со стола, протягивает Тэёну упомянутое. Мальчик честно берёт фрукт в руки, крутит, а потом впивается в брюнета неоднозначным взглядом, в котором отчётливо читается это: «Дяденька, ты дебил?».       — Дерьмо, как ж занять-то тебя? — устало стонет Юнги.       — Дерьмо? — неожиданно бросает малой, и он вздрагивает, смотрит испуганно.       — Сука, нет, забудь это слово!       — Сука?       — Ой, ебать…       — Ебъять? — уточняет детёныш.       — А не шутил Чонгук, — тянет Юнги, ни к кому не обращаясь, и устало трёт глаза, пытаясь осознать масштаб пиздеца, который произошёл только что, а также гадая, что с ним сделает огневик, который предупреждал. Но ребёнок отвлекается, цеплятся за последнее слово и, радостно запрыгав снова, выдаёт:       — Тёнгюк? Мама?       Простите, но, что? И Юнги смотрит на Тэёна большими глазами, забыв продолжить этот сумасшедший диалог.       — Тёнгюк! Мама! — гордо заканчивает малыш.       У Мин Юнги определённо есть пара вопросов в адрес одного пизданутого тандема извращенцев. Или, быть может, к «папуле»-шуту.