Aut viam inveniam, aut faciam: Ave atque vale (Или найду дорогу, или проложу её сам: Здравствуй и прощай)

      Когда Намджун открывает дверь его покоев со словами: «Я хочу представить тебе кое-кого», Юнги не испытывает ничего, кроме вежливого равнодушия, что присуще человеку, который ото всего откровенно устал: у него нет времени на то, чтобы ему кого-то представляли, потому что до секретной миссии на границе, на которую они едут вместе с парнишкой, что только недавно присоединился — Хосоком, остаётся всего неделя, и всё своё время боец тратит если не на сбор доступной информации, то на тренировки. Но уважение к рассудительному Намджуну, что смог завоевать звание лучшего друга в кратчайшие сроки, перевешивает, а потому брюнет, сидя в кресле с бокалом вина и документами наперевес, поднимает глаза ко входу и только лишь обозначает своё согласие кивком.       Тот, кого он видит, стоит двери открыться шире, вызывает раздражение с первых секунд. Быть может, искренним удивлением и долей дикости, с которой юнец окидывает помещение, будто только из Зала Тайн выпущенный; а, может быть, своей мгновенно сверкнувшей широкой квадратной улыбкой, хорошо отрепетированной. Но высокий худощавый и, разумеется, бесспорно красивый парень с копной тёмно-русых волос, который стоит на пороге, держится молодцом, упирается изучающим взглядом тёмных глаз прямо в Юнги и склоняет голову в издевательском знаке приветствия, сверкнув длинной серьгой в правом ухе. Настолько длинной, что касается обтянутого фиолетовой тканью плаща.       — Меня зовут Ким Тэхён, — говорит, и голос его абсолютно контрастен его кукольной внешности: низкий, грудной, с толикой хрипотцы, а улыбка становится ещё шире, ещё квадратнее, стоит ему заметить вскинутую в недоумении чёрную бровь.       — Тэхён — иллюзионист, — говорит Намджун, не замечая напряжённо вспыхнувшей искры. — Очень сильный и, по указанию Императора, теперь он с нами. Прибыл из Зала Тайн. Я очень надеюсь, что вы двое найдёте общий язык: теперь нам всем предстоит работать в команде.       — Найдём, лидер, можешь не сомневаться в этом, — и улыбка эта, что не сходит с лица, раздражает Юнги ужасно. Весь Тэхён раздражает, хотя, вроде бы, ничего такого не сделал. Знаете, иногда ты просто видишь человека и понимаешь, что из-за него у тебя будет множество казусных ситуаций и проблем.       Это тот случай, и Юнги убеждается в этом на собственной шкуре уже на следующий день, когда двери его покоев распахиваются снова, являя новенького глазам. Тэхён ни капли не смущён: стоит, улыбается опять дерзко, раздражающе и широко.       — Ты мне мешаешь, — чеканит брюнет, делая пометки на документе.       — Я знаю, — тянет иллюзионист и направляется в сторону обитого чёрным дивана. А Юнги не может не отметить, что тот двигается по-кошачьи грациозно и гибко, будто парит над ковром, чтобы аккуратно присесть рядом, снова склонить к плечу голову и протянуть. — Ты красивый.       — Я в курсе, — отвечают ему. — Что тебе нужно, Ким Тэхён?       Тэхён осторожно касается губ указательным пальцем задумчиво, и Юнги рычит про себя. Красивый. Безумно, раздражающе привлекательный, манящий всем своим видом, а у бойца последний секс в прошлой жизни был, и, да, не думать о гадостях, когда новенький покусывает кончик пальца, касаясь смуглой кожи губами, сложно неимоверно — сексуальный неимоверно. Смотрит этими хитрыми глазами, будто читает насквозь, и вот-вот выдаст своим тягучим шёлковым голосом что-нибудь вроде: «Ай-яй-яй».       — Ты, — наконец, отвечает, и Юнги теряет дар речи. — Ты кажешься мне привлекательным, Мин Юнги. Не хочешь попробовать?       — Иди на хуй отсюда, — рычит боец, но вызывает только провокационный тихий смех, и иллюзионист действительно встаёт и подмигивает перед тем, как скрыться за дверью.       А потом Ким Тэхён превращает его жизнь в ад. В кипящий котёл неконтролируемого, сжирающего заживо желания: начиная от его в задумчивости закушенных губ за столом Совета, а заканчивая лёгкими полупрозрачными рубашками в крыле золотой «четвёрки», которые он носит, очевидно, без задней мысли, но искрит улыбкой каждый чёртов раз, стоит им в коридоре столкнуться. А Юнги в голове это дурацкое «ты» каждый раз, и закушенные в бессилии губы в купальне, когда он едва держится, чтобы униженно не приласкать возбуждённый от одного воспоминания орган. Займётся самоудовлетворением — предаст себя. Всё это время, пока в зоне видимости не было кого-то настолько провокационного, у него и мыслей подобных не возникало: ни Хосок, ни Намджун не отличаются подобной манящей сексуальностью, а Тэхён своим невнятным поведением мозг тушит словно свечу водой, оставляя лишь только это хочу.       Юнги даёт осечку лишь один только раз.       Потому что Тэхён играет с ним, провоцирует, выводит его больной рассудок на эмоции, издевается. Доводит до белого каления, когда его хочется придушить к чёртовой матери или, быть может, оттрахать до звёзд из глаз. Даёт дурацкие прозвища с унизительными намёками, и вроде бы со всеми общается так, но только про Юнги говорит громко мастеру над монетой, Лерою Дюпуи, это придурковатое: «Вам не кажется, господин, что нашему снежку нужна барышня, чтобы злился поменьше?», и в этом столько бесстыдства, а в глазах окружающих — искры понимания и веселья.       — Или, быть может, Смертоносному Юнги нужен мальчик? — добивает иллюзионист, и стол Совета взрывается смехом и причитаниями главы Церкви Рузольда, а Намджун сжимает запястье бойца под деревом, потому что нужно держать лицо. Или просто держаться.       В тот день он почти убивает Тэхёна — в переносном смысле. Но зажимает в тёмном коридоре крыла «чётверки» с рядом пустующих дверей после отбоя, шипит злое, что ещё хоть раз, ещё только раз, сука. Но Тэхён не боится, напротив, цепляется пальцами за удерживающие его за лацканы руки, и снова мурлычет большой смертоносной кошкой:       — И что, Юн-Юн? Что ты мне сделаешь?       И Юнги с ругательствами бьёт его спиной о холодный камень стены, чтобы ворваться к себе, хлопнув дверью и испугав Акио.       А перед сном всё же шумно кончает в тёплую воду, представляя губы Тэхёна на своём члене, и оргазм этот лишает рассудка, сил и возможности дышать, настолько он разрушителен в своём великолепии.       …Это происходит ровно за сутки до отъезда Юнги на миссию вместе с Хосоком, и это единственный раз за всю историю знакомства, когда ему прямым текстом дают понять, что Ким Тэхён устал ждать. Когда Ким Тэхён устаёт, кому-то будет совсем не до смеха. Или злости, раздражения или негатива впоследствии, потому что Ким Тэхён, очевидно, всегда получает то, что хочет и вовсе неважно, какими способами.       — Что тебе нужно опять? — выходит устало и вымученно. Иллюзионист снова приходит в полутёмные чёрные покои без приглашения и на ночь глядя, опять в «домашнем», и застаёт бойца стоящим посреди комнаты в одних только лёгких штанах, босого, с торсом голым, и в глазах новенького зажигаются огни нехорошие. А Юнги хочется сбежать, хвост поджав, особенно, когда тот проходит внутрь и закрывает дверь на чёртов ключ, не сводя с товарища по оружию плотоядного влажного взгляда.       — Мне надоело, — хрипит Тэхён и приближается непозволительно близко.       — Наконец-то отвалишь от меня? — интересуется брюнет без задней мысли, но неожиданно ловит взгляд вспыхнувших в полумраке фиолетовым глаз.       — Я хочу знать одну вещь, — и мурчащий голос гостя заполняет всю его голову в эту секунду, пока смуглые изящные кисти касаются голой груди. — И ты ответишь мне честно. Ответишь же?       Всё естество Юнги в этот момент встаёт на уши в тщетной попытке сопротивления иллюзии, в которую его откровенно засасывает, но всё идёт крахом, и этот фиолетовый огонь становится последней остановкой относительно трезвого рассудка.       — Да, — произносит его рот без участия владельца.       — Ты же испытываешь по отношению ко мне определённого рода желания, а, Мин Юнги? — рокочат прямо на ухо, опаляют мочку жарким дыханием. — Хочешь меня?       И всё внутри бойца начинает орать это: «Сопротивляйся», и он пытается: настолько, что почти достигает успеха, но Тэхён снова заглядывает прямо в глаза, заставляет волю бойца потонуть, раствориться в своих чёртовых фиолетовых омутах, и потому измученное, надломленное, хриплое: «Да» всё-таки разбивает эту загустевшую от желания паузу. Тэхён рокочет довольным котом, упирается в грудь, не разрывая зрительного контакта, вынуждает сделать шаг назад, наступая.       Ещё один. А за ним — и ещё, аккурат до заправленного чёрного ложа, что упирается рамой под колени с задней стороны.       — Сильно хочешь? — улыбается криво. — До дрожи в коленях?       — До помутнения рассудка, — отвечает кто-то за Юнги, но голосом Юнги, вызывая у иллюзиониста тихий грудной смешок.       — Тогда, может быть, поцелуешь меня, Смертоносный Юнги? — поступает предложение, и тот, к кому обращаются, откровенно сдаётся. Что уж, раз всё равно всю подноготную выложил?       И Смертоносный Юнги целует. С резким выдохом, зарываясь в мягкие тёмные волосы на затылке, сжимая их пальцами, оттягивая назад, вынуждая застонавшего Тэхёна откинуть голову, оголить шею, позволить изучить вкус собственной кожи. Иллюзионист в его объятиях смотрится как никогда гармонично, плавится воском, гибкий, податливый, и позволяет утянуть себя на постель с гортанным стоном, который вырывается, стоит Юнги очертить рукой контур вставшего члена под тонкой фиолетовой тканью. Очень чувствительный, отзывчивый, цепляющийся пальцами за спину в немой мольбе.       Сводящий с ума — и брюнет стягивает широкую шёлковую рубашку новенькому через голову, чтобы впиться в губы снова, терзать, покусывать, обозначая своё жаркое «хочу».       — Эй, — и Тэхён, хоть и дышит прерывисто, но оттягивает чёрные волосы на затылке, заставляя Юнги поднять голову, оторваться от рисования неясных узоров языком по открытой новой местности. Оторваться и снова утонуть в фиолетовой вспышке. — Будь солнышком, снежок. Ляг на спину и не двигайся, пока я не позволю тебе, потому что ты привязан к этой постели, — и тело Юнги падает на мягкие перины без всякого движения, безропотно подчиняясь чужой воле, пока разум бьётся в агонии: ему мало. Ему чертовски мало блядского Ким Тэхёна прямо в эту секунду, что иллюзионист нависает над ним, смотрит из-под упавшей на глаза тёмной чёлки, а губы расплываются в маниакальной улыбке. Такой Тэхён сильно отличается от того, которого видеть доводилось эти шесть дней, что говорит о стольких подводных камнях, что песка на дне не видно. Такой Тэхён сильно отличается. И заводит ещё больше.       Юнги ведёт. Юнги с ума сходит, когда на его губах оставляют особенно развязный поцелуй, засасывая нижнюю, а потом, не прерываясь, рывком срывают штаны и бросают на пол, не глядя. Юнги готов обтекать по всей поверхности собственной постели, когда Тэхён прокладывает дорожку из укусов к низу живота, опаляет дыханием член, но идёт ещё ниже, к самым ступням, где массирует каждый палец умело, цепляя ногтем кожу подошвы. И Юнги почти что взрывается, когда по большому пальцу ноги мажут языком аккурат перед тем, как прикусить зубами. Это сладко, невыносимой пыткой тянется со всего тела в единую точку, где огнём горит, кажется: внизу живота становится жутко мокро от вязкой естественной смазки, а он даже не может позволить себе поднять головы для лучшего обзора, ибо фантомные верёвки обвивают всё тело, ненастоящие, но такие реальные. И когда Тэхён неожиданно лижет широко по головке, Юнги мычит. Юнги почти что скулит, всеми силами желая толкнуться навстречу, но ему ещё пока никто не позволил. А сам Тэхён ведёт языком по хитросплетению вен, очерчивая рисунок каждой, смеётся негромко и вязко, очевидно, догадываясь о вулкане внутри бойца, а потом обхватывает губами ствол, издеваясь, чтобы впоследствии насадиться ртом на чужое возбуждение, вовлекая в жаркий, влажный плен.       И Юнги даже не может понять, кому от этого лучше: ему, потому что чёрные искры смаргиваются подобно слезам, или же самому Тэхёну, что сосёт с таким видом, будто это ему минет делают, и даже стонет, тихо и глухо, и по всему члену идёт от этого вибрация, от которой Юнги зубы сжимает, силясь терпеть.       — Юнги, — раздаётся шёпот: иллюзионист с пошлым причмокиванием выпускает чужой член изо рта, и он с влажным шлепком касается чужих губ и даже носа немного. — Юнги, ты можешь взять меня за волосы одной рукой. Я разрешаю, — и боец незамедлительно зарывается пальцами в тёмные пряди на затылке, с силой оттягивая чужую голову назад, и выдыхает прерывисто, когда слышит: — Ещё. Сделай мне больнее, Юнги, — скулит Тэхён задушенно, и неожиданно красноречиво трётся о постель недвусмысленной выпуклостью на лёгких светлых штанах, свежее влажное пятно от смазки на которых видится очень хорошо. — Ещё, — хнычет ребёнком, а трение усиливается: новенький закусывает нижнюю губу, закрыв глаза, выгнувшись, и то ли от боли, то ли эмоций, у него в уголках глаз выступают слёзы, ровно за секунду до того, как этот блядский рот складывается в самую сладкую «о», а гибкое тело струной напрягается, выдавая пару особо резких рывков. Юнги обволакивает запахом секса и духотой, когда он видит, как пятно на чужих штанах расплывается в ещё более крупное, а выдохи-поскуливания становятся ещё более чувственными. Весь Тэхён сейчас до ужаса чувственный, доводящий до пика, и когда наклоняется над членом снова, уже без промедления взяв его в рот до основания, втянув щёки и лаская языком сильно, грубо, то выглядит совершенно безумным. А Юнги понимает, что ему не нужно многого: и, действительно, как только иллюзионист несильно, но ощутимо цепляет зубами головку, в глотку ему выстреливает вязкой, бурной, белой струёй в несколько залпов, которую он проглатывает, не задумываясь.       А потом нависает сверху: и снова вид хитрый, игривый, с широкой квадратной улыбкой.       — Ты будешь свободен через двадцать минут после того, как я выйду за дверь, поганка. Остынешь к тому моменту как раз: я не хочу умирать от твоей руки, когда нам с тобой теперь предстоит провернуть о-очень многое. Как только вернёшься со своего задания, конечно, — и снова целует, позволяя бойцу почувствовать его собственный вкус.