SEOKJIN (TAEHYUNG, JIMIN). CHAPTER VII: MADNESS
17 сентября 2018 г., 13:27
Едут долго и в гробовом молчании, которое становится уже чем-то привычным, но кажется не менее идиотским, и Сокджин со вздохом смотрит в окошко на скучный однообразный вид луга, что аккуратно проплывает назад. Обиженный до глубины души и по-детски Намджун мог взять с собой Чимина, но почему-то всё же решил не изменять своей привычке, быть может потому, что банально не хочет быть раненным, попади целитель в передрягу, находясь не подле него. Сокджин не знает, совсем не знает, чувствует лишь только чужое глухое раздражение в свой адрес и сам обижен на такую вопиющую несправедливость по отношению к себе, но лидер непреклонен: сохраняет гробовое молчание, спит в гостевой комнате и точно знает, что кто-то из них двоих чувствует себя ужасно, тоскливо, одиноко. Оба, к слову, если верить Клятве, но больное эго Намджуна всё ещё пытается переварить и принять тот факт, что его любовник знал о Тэхёне, но молчал. И да, Джин пытался достучаться до него, аргументировал, но все доводы разбились о ёмкое: «Я понял бы». И спонсор дурацкой ссоры — «Я понял бы». «Я понял бы» — иди к чёрту, Сокджин, и Пегги, что сидит напротив, стараясь смотреть куда угодно, но не на них двоих, легче ситуацию не делает.
— Ты хочешь это закончить? — интересуется целитель после того, как Намджун расплачивается с владельцем постоялого двора за две комнаты в разных концах коридора. Вопрос задаётся в пустом коридоре второго этажа, отбивается от серых невзрачных стен и оглушает немного, а у Сокджина язык к нёбу прилипает, потому что озвучить догадку оказывается куда страшнее, чем он думал изначально. — Просто потому, что я не нарушил обещания, ты просто хочешь взять и закончить всё?
— Знаешь, — говорит ему Намджун, повернувшись, глядя в лицо, и связь, что между ними, опасно натягивается, Джин чувствует это очень отчётливо: лидер сейчас будто стоит на краю пропасти, набираясь смелости для рокового шага, — дело не в нарушении обещания или чего-то подобного. Это был вопрос доверия. Ты ничего не рассказал мне, чтобы облегчить свои собственные страдания. Может быть, это со мной что-то не так и я действительно дерьмовый друг, лидер, любовник? Предал ли ты меня этим? Не знаю. Я думал, ты любишь меня, Джин.
— Я люблю тебя, — фыркает Сокджин, — но ты не ответил на вопрос. Ты хочешь это закончить?
На лице Намджуна смешение. Взгляд больной и задумчивый, губу нижнюю закусил и эта дурацкая привычка его выпячивать подбородок на пике серьёзности, пугает. Целителя сейчас всё чертовски пугает: и сам Джун, и перспективы, которые маячат на горизонте, приближаясь опасно.
— Да, — наконец, произносит лидер, и какая-то струна внутри Сокджина лопается в эту секунду. — Да, Сокджин, я хочу это закончить. Разорви, пожалуйста, нашу связь, в ней больше нет надобности.
И, взмахнув полами жёлтого дорожного плаща, быстрым шагом устремляется к своей двери в конце коридора, за которой скрывается, не оборачиваясь, оставляя ныне бывшего любовника стоять истуканом и без единой пока что мысли.
…Что может быть хуже расставания после нескольких лет тёплых, доверительных отношений, полных обоюдного чувства? Такого, когда знаешь, что никогда не один, есть, на чьё плечо опереться, навсегда в безопасности?
Ладно, как выяснилось, отнюдь не навсегда, но от этого, Всевышний, Сокджину не легче ехать с Намджуном в замкнутом пространстве и со странным чувством пустоты внутри: тем самым, что непривычно, потому что он больше его не чувствует; как и лидер, не знает больше, чем заняты мысли целителя, потому что тот просьбу выполнил и теперь об их связи свидетельствуют только лишь рубцы на руках. Гробовое молчание давит на уши, потому что Пегги не вынесла этой обстановки и пересела на козлы к кучеру, а Сокджин потерялся в ощущениях или, если быть точным, в их полном отсутствии, потому что то, что произошло вчера вечером, кажется чем-то нереальным. Такого просто быть не может, чтобы Намджун, солнечный и рассудительный Намджун, больше был не его. Но действительность бьёт по лицу, и, да, лидер сидит, снова смотрит в окошко без тени эмоций, и будто ему и правда…
Плевать.
Сокджин не уверен, но, кажется, он задыхается немного в эту минуту, потому что боль накатывает разом и с силой, топит в себе, но всё, что он может себе позволить, так это только вцепиться в обивку и отвернуться, пытаясь свыкнуться с мыслью, что он больше не может чувствовать Намджуна, и это так непривычно, будто они были всю жизнь связаны.
Слёзы катятся бесшумно, но он не удерживается от тихого недвусмысленного всхлипа, быстро голову поворачивает, чтобы проверить, не заметил ли лидер случайно — и сталкивается с полным равнодушия взглядом.
— Мне жаль, — бросает Намджун, а Сокджин хочет показать себя гордым, независимым и сильным, но тот факт, что после этого любимый ему человек снова отворачивается, выбивает почву из-под ног.
И целитель начинает выть в голос, потому что больно невыносимо, Всевышний, ведь поделать с этим ничего нельзя, а залечить — невозможно.
… — Господа, я так рад вам! — восклицает лорд Финнес спустя шесть часов путешествия, из которых Сокджин страдал громко первые два, и куда тише — оставшиеся четыре, и теперь надеется, что солидный мужчина около тридцати пяти с аккуратно стриженной бородой спишет его опухшие веки на усталость. — На границе неспокойно последнее время, вы как никогда кстати. Желаете отдохнуть?
— Неспокойно? — интересуется Намджун, проходя за лордом вглубь большого роскошного особняка, из окон которого видно море. — Что Вы имеете в виду?
— Ох, вы действительно хотите обсуждать проблемы прямо так, с дороги? — интересуется владелец дома, а потом ловит на себе два напряжённых взгляда и всё понимает. — Повстанцы, господа. Некогда ваши люди уже наводили здесь порядок, но до меня всё чаще доходят смутные сведения о том, что те, кто не любят… — мнётся, — таких, как вы, снова начинают волнения. Это ужасно, просто ужасно, дорогие мои гости. Это разрастается болезнью по всему побережью, а зачинщики совершенно неуловимы. Чаю? Или, быть может, вы желаете чего-то покрепче? — интересуется Финнес, падая в кресло. — Вам двоим совершенно необходимо отдохнуть. Проблема никуда не убежит.
— Да, только может становиться хуже с каждой минутой, господин, — вкрадчиво молвит Сокджин, садясь на диван напротив. — Если всё так, как Вы говорите, нам может понадобиться подкрепление. Что Вам известно?
— Немногое, — вздыхает мужчина. — Всё, что знаю — это только лишь два факта. Первый прост до невозможности: бунт зреет в домах — фанатичный, чёрный и страшный. Я не того рода человек, который бежит сразу же, однако и мне становится неуютно.
— А каков второй факт? — отрывисто роняет Намджун. — Быть может, Вы знаете имена?
— Только разве что это, — отвечает лорд. — Один из главарей — приезжий юноша, чьего лица никто никогда не видел. Танака Акио, слышали?
И Сокджин давится воздухом.
***
Тэхён в своей жизни повидал слишком много дерьма. Нет, серьёзно: на его тяжкую долю выпало слишком великое множество всеразличных преград. Он, в конце концов, на секундочку, мучительно умирал даже, чтобы воскреснуть впоследствии, но всё равно. Он три года провёл среди нецивилизованных аборигенов вдали от близких ему людей, по которым безмерно скучал. Аборигенов, которые моются под дождём и рисуют на себе защитные символы, поклоняясь богу леса и милосердия, чтобы по итогу вернуться туда, откуда начинал, но с ворохом знаний. Какие-то из них ранят сознание своей неповторимой чёткостью, какие-то, наподобие тому, что сказала ему Хония тогда, давно, в прошлой жизни, выглядят нечёткими и смутными призраками. Тэхён и хотел бы, чтобы всё было куда проще, но, да: то, что он разнюхивает последние несколько дней, относится именно к категории сумрачного и неуловимого, немилосердно раздражающего прыткий ум и волнующего всё его естество. Всё, что ему доступно на начальном этапе — это Западные берега, и он тактично намекает Сокджину, что неплохо было бы наведаться туда с ревизией. Юнги на эту роль не подходит, потому что начнёт рубить с плеча, Хосок слишком занят армией, Чонгука одного он туда не отпустит, он нужен здесь. Намджун является единственной и идеальной кандидатурой: как глава Совета и человек, что собаку съел на дипломатических миссиях и встречах, он сможет многое узнать, а потом поделиться тактично. А сам же Тэхён устраивает ревизию по домам и тавернам, рассадникам зла и бунтов, скрепляя договорённости звонкой монетой. Деньги в их мире всё решают, понимает иллюзионист совсем скоро — даже куда больше, чем могло повлиять тёплое ложе, но информации раздражающе мало, и всё, что он узнаёт, так это имя и место. Не то чтобы он удивился, правда. Скорее, лишь удовлетворённо хмыкнул, убеждаясь в собственных догадках и опасениях. Танака Акио всегда был парнем не промах: амбициозный, алчный, знающий цену жизни и возможностям, а также от природы одарён умением дёргать за нужные нити, подобно успешному кукловоду. Единственное, что остаётся для иллюзиониста пятном на глазу — источник, но загадка бы была не такой интересной, знай он все подводные камни крайне щекотливой ситуации, что назревает опасным нарывом на мирной (относительно) жизни нового Совета. Танака Акио обосновался на Западных берегах, аккурат там, где проходило первое задание Чонгука по подавлению бунта тех, кто был фанатично против уродов. То самое задание, после которого Гукки вернулся членом элиты, несколько сломленный, но столь притягательно возмужавший в этом своём новом жизненном знании. Но никто не знает, как выглядит Танака Акио: очень хорошо скрывается, а ещё — имеет человека при дворе, которым дорожит очень, потому что нового такого ему не сыскать. Он настроен радикально и агрессивно, ведомый тем, чтобы отомстить бывшему господину за причинённый ущерб (по самолюбию в том числе) и готов бороться за то, что кажется ему справедливым. Забегая назад, Тэхён даже не может не находить юношу талантливым: играть на столько сторон сразу и при этом оставаться незамеченным — это действительно многого стоит. Но что остаётся загадкой, так это то, откуда бывший личный слуга самого Мин Юнги оказался в курсе пары щекотливых моментов, которые не замедлил поведать покойному Лерою Дюпуи? И у иллюзиониста аж зубы сводит от того, что он чего-то раздражающе не знает. Юнги будет… разбит. Юнги вообще выглядит подавленным по понятным причинам, и не то чтобы Тэхёну хотелось тиранить своего близкого друга раньше, чем будет положено, но момент, определённо, настал: он выжал из Руаля всё, что мог, и сделал это в кратчайшие сроки, потому что знал, к кому и куда следует держать свой незамысловатый, но окутанный тысячью безответных вопросов, путь. Слишком много всего навалилось, считает Тэхён, поднимаясь по ступеням крыльца с тяжёлым грузом в душе. Слишком много неконтролируемого дерьма, о котором он и не знает, что думать, потому что… ответов всё также нет. И как бы Чонгук ни говорил, что всё в порядке, иллюзионист подмечает абсолютно, казалось бы, незначительные мелочи: резкость движений, нервозность, лёгкую раздражительность в самых простых ситуациях, и боится, что это станет началом конца. Откуда ему знать, как выглядит безумие в самом зародыше? Но огневик всё ещё трепетно относится к своей семье: к каждому из Совета, где Тэхён купается в лучах неконтролируемой любви, и Тэёну здесь уделяется не менее важное место. Является ли это фактом того, что всё пока что стабильно, просто Гукки, как и все они, много нервничает в последнее время и просто понемногу срывается? И когда он толкает дверь покоев Юнги, распорядившись, чтобы сына забрали практически сразу, и нежно целует бросившуюся к нему с радостными визгами чёрную макушку, то находит бойца абсолютно разбитым и усталым, потому что, да, дети — это невозможно сложно. И иллюзиониста почти что грызёт агрессивный червячок вины за то, что ему предстоит сообщить, но есть ли выбор? — У нас проблемы формата «пиздец котятам, я не знаю, что делать», — сообщает он, надеясь, что сын не выцепит очередное дурное слово из контекста, и, нацепив свою привычную иронично-легкомысленную маску, в глаза смотрит проникновенно так, с чувством. А Юнги вздрагивает: когда Тэхён говорит «у нас проблемы» — это значит, что всё действительно плохо, но роковое: «Я не знаю, что делать» — это приговору подобно. Смертному, да. — Скажу так: тебе красноречиво передаёт привет давний знакомый. Тот самый, который сбежал. Докладывает, что берега Западного моря захватил. Что делать будем, начальник? — и замирает, скрестив руки в ожидании, игнорируя жмущегося к ногам Тэёна, что не хочет идти к одной из служанок. Всё, что сейчас приходит в умную голову — так это простое: «дерьмово быть Мин Юнги», потому что тот мало того, что замирает, так ещё и выглядит абсолютно несчастным в свете последних событий. — Прямо захватил? — уточняет, выдержав паузу, которую Тэхён позволяет ему взять, дабы собраться с разбегающимися мыслями. — Намджун и Сокджин отправились туда. Это плохо. — Прямо захватил, но пока что не высовывается, и они, скорее всего, вернутся к нам целыми и невредимыми, — отвечает Тэхён со вздохом, после чего садится на колено, объясняет Тэёну, что ему нужно пройти с тётей, потому что она его вкусно покормит (и Тэён сопит обиженно, но подчиняется), а папочка непременно придёт к нему чуточку позже. Как только разрулит дела здесь, если, правда, они с Юнги не захотят совершить групповое самоубийство, потому что, знаете, хочется очень. Потому что Тэхён совершенно не знает, что делать и куда дальше рыть. И не то чтобы боец мог дать ему дельный совет в этой области. Просто это очень душит, на самом-то деле, потому что, серьёзно, ему уже порядком надоело это дерьмо, которое они все гребут лопатами, но в котором всё равно безудержно тонут. А Юнги ломается неожиданно — и это настолько внезапно, что Тэхён вздрагивает ощутимо, когда боец вскакивает, и от удара кулака столик переламывается на две половины, стеклянное покрытие которого рассекает белую кожу и даёт возможность появиться на аккуратной кисти алой кровавой перчатке, на которую Юнги смотрит даже с каким-то удивлением, но без страха. — Ты идиот?! — восклицает иллюзионист, подбегая и рассматривая рваную рану. — Чимину, быть может, сейчас очень приятно, да?! Очевидно, не очень: ранение затягивается прямо на глазах, повинуясь Клятве Дуэта, и Юнги цыкает раздражённо, только сейчас осознав, что только что самолично приблизил своего любовника ещё на один шаг к безумию. Лицо становится той самой непроницаемой маской, с губ срывается тихий выдох, и он снова падает в кресло безвольной куклой, глядя в потолок. — Я не знаю, что происходит со мной в последнее время. Я, кажется, иногда неподвластен себе самому, — делится переживаниями внезапно. А Тэхёна прошивает догадкой: робким, страшным зачатком, который он не решается озвучить, потому что, нет, это может быть и не то самое, просто в последнее время на друга действительно навалилось слишком многое, помимо скопа работы, и он морально истощён и потому сдаёт. Пожалуйста, пусть это будет так. Боги свидетели, он этого очень сильно хочет, поскольку и Чонгук вчера буквально факелом вспыхнул из-за какой-то незначительной мелочи. Ладно, возможно, не такой уж и мелочи, потому что Тэхён кончил ему на лицо без всякого предупреждения, но, что, первый раз, что ли? Чонгук борется со своим безумием в одиночестве. Ладно, не совсем в одиночестве, но дело в том, что между ними двумя нет особой связи, что могла бы… Разделить это всё на двоих? Или же… позволить кому-то одному, более сильному, взять на себя этот груз? — Юнги, держи себя в руках, — говорит Тэхён, присаживаясь на корточки рядом. Брюнет смотрит в упор взглядом болезненным, а потом тяжко вздыхает. — Кто, как не ты, господин Контроль? — и боец смеётся невесело, а потом встаёт, не сдержавшись и потрепав друга по голове как ребёнка. — Как только Намджун и Сокджин вернутся, устроим собрание по поводу ситуации на Западе. А пока… — и замолкает. — Ага. Пока тебе нужно срочно идти перелистывать талмуды, которые всё равно никак не помогут. — Именно, — устало вздыхает Юнги в ответ. — Но я не могу не делать ничего, — и с этими словами он выходит за дверь, брезгливо глядя на кровь на собственной руке, тем самым оставляя иллюзиониста в одиночестве в их с Чимином покоях. Нет, он определённо не будет взваливать на Юнги ещё и свою догадку. Возможно, за это сильно получит впоследствии, но, нет, с брюнета пока что определённо хватит. В конце концов, сам Тэхён ещё ни в чём не уверен.***
Это происходит спустя два дня после его возвращения. Стоит ли говорить о том, что Чимин задал Юнги пару вопросов по поводу рассечённой руки, но ответ предсказуемо был скомкан и сжат, как тот лист пергамента, что Чонгук со вздохом сминает и отбрасывает в сторону. — Это невозможно сложно, — жалуется огневик. — Они требуют больше денег, но Юнги велит слать их к чёрту с такими запросами. Проблема только в том, что он не углублён в это так, как я, а пока я найду новых людей, будет потрачено время. Я не могу позволять бывшим курсантам и новоприбывшим людям занимать всё западное гостевое крыло дворца — оно не бесконечное. Многие и без того живут по двое. Им нужно место для обучения. Преподавателей не хватает, пусть Хосок и без того взял на себя очень многих бойцов. Имею в виду, больше трёх сотен. Это же непосильный труд. — Объясни это, — советует целитель, сидя напротив в обшитом алым бархатом кресле. — Юнги сейчас крайне не объективен. У него много других забот, я не могу взваливать на него ещё и обучение новеньких. Нас с тобой не допустят до работы с энергией, пока не разрешится… наша ситуация. Я бы мог пожаловаться Намджуну или Сокджину, они что-нибудь обязательно придумали бы, но приедут только вечером. С другой стороны, ничто не может помешать им приступить к занятиям уже завтра и… — А Тэхён? — мягко перебивает Чимин, и Чонгук смотрит на него своим красным глазом сквозь пальцы, предварительно уперевшись в ладони лицом. — Из Тэхёна крайне дерьмовый учитель. Я знаю, о чём говорю, поверь. — Брось, он отлично тебя натаскал. — Его методы слишком жестоки. Он уложит больше курсантов, чем воспитает. Тем более, что у него больше нет Леа, которая могла бы дать ему по голове в случае чего, а сам я не могу постоянно сидеть подле него и контролировать, чтобы он случайно не проткнул кому-нибудь печень. Или не стравил двух магов ради веселья. Это очень плохая идея, Чимин. — Брось, — смеётся блондин и мягко касается чужого запястья. — Он не такой придурок, каким был раньше… ну, я надеюсь на это. В конце концов, он, как минимум, постарел. — Не постарел, а вошёл в тот прекрасный возраст, о котором говорят «в самом соку», — раздаётся насмешливое от входа, и Чимин закатывает глаза в лёгком раздражении. — Ты игнорируешь такое понятие, как «стучать, перед тем, как зайти» специально или просто не очень хорошо воспитан? — Я великолепно воспитан, — парирует Тэхён, падая на соседнее кресло мешком усталой картошки. — Лучше, чем многие. Намного лучше, чем многие, скажу я тебе, мальчик мой… — Я не твой мальчик. — …просто я настолько хорош, что мне нет нужды стучать перед тем, как войти, — и играет тёмными бровями с широкой улыбкой, намекая и вызывая у Чонгука усталый стон. А потом поворачивается к любовнику и выглядит уже серьёзным. — Я могу помочь, Гукки. Мне нет резона доводить этих детей так, как тебя в своё время: с тобой всё было по-особенному. Так что давай, дай мне сотню-другую ребят и… — И к исходу недели их останется не больше пяти человек, — мрачно бросает огневик. — Я тебе не доверяю в этом вопросе, Тэтэ. — Ты боишься доверить мне обучать людей, но доверяешь мне обращаться со своей зад… — Обращаться с моей «зад» у тебя выходит определённо лучше, чем учить, — перебивает Чонгук. — Я не могу доверить тебе жизни людей. Я и собственную тебе доверяю на свой страх и риск! — Ты доверяешь мне сына! — не обижается иллюзионист, вскинув указательный палец вверх для лучшего убеждения. — И ты уже научил его называть меня мамой! — восклицает Чонгук, глядя обиженно уже на Чимина, который заходится в приступе смеха. — Серьёзно? Он научил его этому? — Ты такой зануда, Гукки. Я считаю, это все влияние поганки. Вы общались слишком плотно долгое время, но теперь я здесь и я готов вдувать в тебя тягу к жизни! Даже знаю, с какого места начать, — и Тэхён снова играет бровями. — Ты иногда бываешь таким невыносимым, Тэтэ. — Поддерживаю предыдущего оратора, — ввинчивает Чимин, всё ещё посмеиваясь, — но, простите, это чертовски смешно. — Но ты всё равно любишь меня, — удовлетворённо замечает иллюзионист, откидываясь на спинку. — Брось. Позволь мне. Я справлюсь. Чонгук какое-то время смотрит с сомнением в эти большие честные глаза и да, Чимин понимает, что, в принципе, вопрос этот уже решён в пользу Тэхёна, просто лучшему другу нужно поломаться для галочки. — Откуда такая резкая тяга к преподаванию? — аккуратно интересуется красноволосый у своего любовника. — Я просто уверен в том, что это — моё призвание, — пожимает плечами тот. — Когда я могу начать? Чонгук обречённо вздыхает. — Хоть прямо сейчас. Найди Хосока, он скажет тебе время, когда свободны полигоны, даст тебе списки и… — О, нет, я ещё долго не буду разговаривать с этим куском дерьма, — хмурится Тэхён. — Всевышний, Тэхён, хорошо, найди Хио, чтобы она нашла Хосока, чтобы он сказал ей время, когда свободны полигоны и дал списки, чтобы потом она передала их тебе, пожалуйста, избавь меня от того, чтобы я объяснял тебе очевидные вещи, — тараторит Чонгук. — У меня много работы. — У тебя здесь Чимин! — Он мне помогает. — А я поддерживаю! Чем это плохо? Чимин, скажи ему! — Тэтэ, детка, я сейчас сделаю из тебя один большой факел, — нежно обещает Чонгук. — Со всей любовью. Иллюзионист дует губы, скрестив руки на груди — и, ну, конечно, огневик встаёт со вздохом, обходит стол, присаживается на подлокотник и зарывается пальцами в чужие тёмные волосы, и взгляд его полон столь искренней нежности, что Чимин невольно смущается и начинает гипнотизировать стену. — Я люблю тебя, но чем быстрее ты уйдёшь, тем быстрее я разберусь со всем этим, и мы проведём время вдвоём. — Обещаешь? — всё ещё обиженно канючит Тэхён и, Всевышний, Чимин не хочет быть здесь прямо сейчас. Но хочет быть с Юнги, сидеть вот так же на подлокотнике и дарить свою любовь, однако что-то определённо есть в том, что боец сказал ему аккурат то же самое перед тем, как выставить его за дверь кабинета. Чимин, на самом деле, чувствует себя абсолютно бесполезным в этом Дворце последнее время. Отчасти поэтому он и пришёл к Чонгуку, хоть не помочь, так выслушать. — Обещаю, — и целитель слышит тихий чмок. — Иди, помогай новеньким грызть гранит науки. И Тэхён, радостно взвизгнув, исчезает за дверью. …А потом это происходит и, да, планы разрушились, обещания были не сдержаны, потому что под вечер в кабинет вваливается Сокджин… в изрядном подпитии, чем удивляет обоих энергетиков. — Ты это… чего? — тупо интересуется Чонгук, глядя, как старший целитель подпирает собой дверной косяк. — Я теперь — свободная птица! — глубокомысленно икнув, заявляет гость. — В смысле? — уже обозначает себя Чимин, переглядываясь с лучшим другом. — Намджун бросил меня, — надломившимся голосом сообщает Сокджин, и что-то внутри блондина ёкает от этих слов. — Я ему больше не нужен. Мы разорвали связь. Мне нужно отвлечься, мальчики. Мне нужна… — и голос его предаёт, а слёзы начинают течь по щекам. — Помощь?
