JUNGKOOK (AKIO). CHAPTER VIII: A RAT
19 сентября 2018 г., 23:09
Они встречаются тогда, когда отчаяние и ненависть переходят в зенит, сияя чёрным прямо в душу уставшего от жизни человека по имени Танака Акио. Того самого Танака Акио, которого избранный круг лиц знал как талантливого молодого юношу, положившего жизнь и здоровье на благонадёжность семьи Мин. Никто лучше него не мог скрываться под масками на маскарадах, в кратчайшие сроки узнавая всё необходимое. Никто, кроме него, не мог подсыпать отраву столь искусно, совсем незаметно. Никто, кроме него, не мог похвастаться восхитительными манерами и эрудицией — кроме, быть может, сына его господина.
Акио всю жизнь был в тени, но не требовал больше в силу своего безукоризненного воспитания: был чертовски тактичным, знал своё место, не высовывался лишнего раза, но молодого господина Мин ненавидел так ярко, что слепило глаза. Молодой господин не ценил своего положения — никогда, абсолютно, с ума сходил в золотой клетке, пока сам же Акио смотрел на него снизу вверх и задавался одним лишь вопросом: «Почему?». Но вопрос этот был адресован не в контексте «почему Юнги себя так ощущает», отнюдь.
Акио день за днём терзался вопросом: почему ему, человеку, готовому горы свернуть, эта жизнь не отвела ничего, кроме сумрака, а тому, кто этого совершенно не ценит, подарила абсолютно любую возможность? Это мучило его умный разум, почти что сводило с ума, и радости в жизни не придавало и то, как этот птенчик с ним обращался. Весь Юнги сквозил блядской насмешкой и искрами издёвки в глазах: не раз и не два бросал равнодушное: «Завидуешь? Зря», проходя мимо. Видел Акио насквозь, и это вызывало много негодования и эмоций, не достойных мужчины. Он и страшную смерть родного отца пережил, полностью поседев от горя в семнадцать лет, но ни словом, ни делом не обмолвился о горечи утраты. Он продолжал получать порции немой надменности, думая над тем, что лучше бы над ним смеялись открыто.
Когда Юнги покинул родную обитель, Акио испытал ликование, но был потоплен отчаянием: птица рухнула вместе с чёртовой клеткой, порушив всё его бытие. Но когда Юнги поднялся из пепла (и Танака был пронзён стрелой ненависти), вернулся — лишь раз — и нашёл его, будто знал, где искать, то окинул холодным презрением.
И бросил:
— Ты хочешь лучшей жизни, а мне нужен слуга.
И Акио, стиснув зубы, пошёл за ним.
…Они встречаются тогда, когда нервы у Акио начинают сдавать, а злой умысел впивается в голову острой иглой. Смотрит на него снизу вверх, такой хрупкий, но умный до одури, сын священника с Запада, того самого, что один из главных бунтующих. С утратой в глазах, болью в душе и острой ненавистью к энергетикам — в самом своём сердце. Они встречаются один чёртов раз, и всего Акио дрожью пронзает: он как будто нашёл то, что искал всю свою жизнь, вернулся домой после долгой отлучки.
— Как ты очутился здесь? — интересуется хрипло после самого первого акта любви, проводя пальцем по тщедушной голой груди.
— Кое-кто слишком доверчив и повёлся на робость и слёзы мальчика, который ни о чем не знал, — поясняют ему с широкой улыбкой, в которой схоронились все бесы этого блядского мира. — Послушай, Акио. У меня всё ещё есть друзья там, на побережье. И в Руале есть те, кто не хочет. Но у меня нет твоего таланта.
— Ты предлагаешь мне себя или сделку? — хмыкает насмешливо Танака, выдержав паузу.
И любовь всей его жизни смеётся заливисто, обнимает руками-ногами и прижимается слепо, доверчиво, сверкает молниями в зелёных глазах.
— А разве это не одно и то же?
Акио будет гореть в самом низу после смерти. Он грешен, завистлив и чертовски несчастен. Возможно умрёт, возможно — одержит победу, но молитва на его губах, она неизменна.
Простая, пропитанная насквозь чувством глубоким.
Калеб.
***
Сокджин выглядит разобранным по полочкам, а ещё чертовски пьяным, когда пересказывает Чонгуку с Чимином события последних нескольких дней, полулёжа на бело-золотом диване в своих покоях. О том, как Намджун не стал слушать, переехал в гостевое крыло, а потом… А потом сделал то, что сделал — и Сокджин держится молодцом, на самом-то деле, даже шутит, правда, улыбаясь несколько мрачно. И тогда Чонгук кидает на Чимина короткий взгляд, чтобы получить ответный быстрый кивок, после чего подаётся вперёд, аккуратно выуживая из ослабевших пальцев пустой хрустальный бокал, ставит на столик и вбрасывает идею: — Не дело пить, Джин. Тебе нужно занять себя. Отвлечься. Хотя бы попробовать. — Ходит слух, что сам ты не преуспел в этом деле, — мрачно роняет старший целитель со вздохом, и огневик цыкает, уязвлённый. — Ты сильнее, чем я, — и не врёт. — Ты сможешь. Не хочешь заняться преподаванием? Сокджин вскидывает брови: чертовски медленно, нетрезвым мозгом обдумывая предложение, поджимает полные губы, а Чонгук ждёт с неким трепетом. Потому что если откажется — это будет провал по всем фронтам абсолютно. — Не уверен, что я… — начинает шатен, но тут предсказуемо встревает Чимин: — Ты великолепный учитель. И это спасёт тебя от становления пьяницей. Давай, ты же любишь делиться опытом, а там, на полигонах, очень много людей, которые хотят обучаться. К чёрту Намджуна. Как только остынет и переварит свою гордость, сам приползёт к тебе обратно. Это же Намджун, он ни от чего не отрекается просто так. А ты всегда был ему самым дорогим. Сокджин вздыхает, и Чонгук видит по взгляду — победа. Чимин всегда умел находить нужные слова, чтобы утешить или подтолкнуть к нужным решениям. Это признаёт даже Тэхён, который между делом как-то обмолвился, что Юнги стал куда легче и покладистее в общении с появлением в своей жизни целителя, и это нельзя не отметить. Чимин — он персональное солнышко для каждого из них всех, тот самый человек, который поймёт, поддержит и дерьма не посоветует никогда, всегда поступая по совести и крайне осмотрительно. Ещё, правда, Тэхён добавил, играя бровями, что дело также определённо и в том, что бойцу теперь есть, в кого скидывать накопившееся за день напряжение, за что получил подзатыльник, однако Чонгук предпочитает об этом не думать. — Итак, — Чимин складывает пальцы домиком, пока Калеб, слуга огневика, разливает вино по бокалам. — Все эти годы тебе прислуживала Пегги, так? — Так, — мрачно изрекает Сокджин, кивком благодаря Калеба. — Мы с Намджуном всё время были вместе и жили тоже вместе, и ей было не так уж и сложно, тем более, что она получала жалование за двоих. — Но теперь это невозможно, — понимает идею друга Чонгук. — Вы живёте в разных концах Дворца. Тебе нужен хорошо обученный личный слуга. Тяжёлое «такой, как Хьюз», повисает в пространстве невысказанным, но ощутимым: Джин морщится болезненно и вздыхает тяжело, Чимин ощутимо поникает, а сам Чонгук закусывает губу. Но неожиданно в ситуацию вмешивается Калеб, аккуратно ставя графин на столик: — С вашего позволения, я вмешаюсь. — У тебя есть идеи? — вскидывает красную бровь огневик. — Лучше, — и юноша улыбается мягко и добро. — У меня есть человек, что остался там, на Западных берегах. Он как раз долгое время прислуживал лорду Финнесу, пока тот не нашёл себе молодую девчонку, с которой можно развлечься, и теперь вынужден работать на кухне. По характеру и возрастным параметрам Дью прекрасно подойдёт: ему двадцать четыре и он открытый, добрый и честный человек с великолепным воспитанием и вкусом. Я ручаюсь за него, господин Чонгук, и могу написать туда, если угодно. В течение недели, я думаю, он прибудет сюда, — и кивает своей головой в крайней степени уверенности, позволив светлым прядям с медным отливом качнуться. — Ты молодец, Калеб! — обрадовано восклицает Чимин. — Чонгук, как хороший господин, ты обязательно должен ему доплатить за находчивость! Хороший господин лишь только вздыхает тяжело и растирает лицо ладонями, мысленно всё продолжая сводить закупки на постройку и казённый бюджет, а ещё чувствует себя ужасным скрягой, но по итогу кивает вымученно и интересуется: — Напишешь своему другу, Калеб? И парень кивает с широкой улыбкой.
