JIMIN (TAEHYUNG). CHAPTER IX: FEAR
20 сентября 2018 г., 17:58
Тэён упорно не желает спать, пока не увидит маму — это смешит, но в силу того, что с этой самой мамой иллюзионист хочет провести время наедине, на самом-то деле чертовски расстраивает.
— Детка, мама занят. Он спасает дядю Сокджина от пучины отчаяния и беспросветного пьянства. Ты же любишь дядю Сокджина? Вот дай ему шанс на исцеление и ложись уже спать, — он поправляет маленькое детское одеяло, наклоняясь вперёд, но не отрывая задницу от такого мягонького кресла у постели. — Рассказать тебе сказку, чудовище ты малолетнее?
— Мама, — упорно хмурится сын, сжав ручки в кулачки, а Тэхён подавляет в себе желание закатить глаза, потому что, ну, пусть они и не родные по крови, но черты характера Чонгука видно невооружённым глазом. Как говорится, что посеешь, то и пожнёшь. Но бычье упорство огневика вкупе с таким себе умением идти на компромисс, кажется, передаётся по воздуху. Тэхён вообще ни разу не удивится, если в будущем Тэён, так и пойдя по стопам Чонгука, влюбится в какую-нибудь абсолютно прекрасную во всех отношениях девушку с искристым чувством юмора. Совершенно неземную, чудесную, обворожительную…
— Эй, — и дверь открывается, перебивая мысли, что отдают ноткой собственного превосходства, но пропуская внутрь Чонгука с мягкой улыбкой на губах. — Как у вас дела?
— Мама! — восклицает ребёнок, резко принимая вертикальное положение.
— Э, нет, детка, — и Тэхён укладывает сына обратно. — Лежать и не шевелиться. Маму ты увидел, мечта исполнилась, можно и баю-бай теперь. Носики сопят, феи танцуют во сне, обнявшись с медвежатами, или что там снится четырёхлетним монстрам, я не знаю.
— Хочешь, я уложу его? — иллюзионист чувствует руки на своих плечах, что нежно массируют, а потом почти что визжит от восторга как Тэён только что, потому что получает сладкий, почти невесомый поцелуй в затылок. — У меня это получится куда быстрее.
— А ты повторишь потом вот это вот? — интересуется Тэхён, кладя ладонь на чужие пальцы, что уже перебрались ближе к шее. — Это определённо то, что я хотел бы испытать этим вечером в качестве аперитива.
— Без проблем, — тихо смеётся Чонгук. — Вставай тогда, и иди в постель. Я скоро.
Но стоит Тэхёну приподняться немного, как Тэён цепляется пальчиками за полы плаща и смотрит хмуро опять. И иллюзионист не удерживается от раздражённого выдоха и посылает сыну в ответ такой же мрачный взгляд, немой обмен которыми откровенно затягивается, когда сын хмурится ещё больше, а потом иллюзионист чувствует на разуме лёгкое воздействие. Оно как нежное прикосновение, лишённое какого-либо злого посыла или конкретики, но здорово передаёт ощущения: детское упрямство, а также стойкое желание того, чтобы он остался здесь и не уходил до утра.
Забавно, но злит от такого проявления наглости и разбалованности. Тэхён, хмыкнув, даёт сыну небольшой ментальный щелбан. Мальчик ойкает, хватается за лобик своими крошечными пальчиками, а голубые глаза наполняются было слезами, что высыхают ровно после того, как иллюзионист, складывая руки на груди, посылает ребёнку суровый взгляд.
— Только попробуй зареветь, и я обижусь на тебя.
— Что происходит? — интересуется Чонгук откуда-то сзади.
— Процесс воспитания, — бросает отрывисто. — Тэён, папа будет очень расстроен, если ты сейчас расплачешься. Ты, что, девочка? Быть может, тебя зовут Чона? — и, дождавшись отрицательного робкого взмаха головы, кивает, удовлетворённый. — Вот именно. Мужчины не плачут от того, что им дали щелбан. Мужчины слушаются маму и папу. Ясно?
Тэён закусывает губу, как настоящий терпила, а потом неуверенно кивает, посылая новый импульс, но только согласный.
— Отвечай нормально. Я знаю, что ты умеешь. Ты понял меня?
— Да, — шепчет сын, явно обиженный, но потом вздыхает так, будто прожил долгую, насыщенную событиями жизнь, и смотрит на Чонгука. — Мама, иди!
И Чонгук выглядит почти что обиженным таким поворотом событий, а Тэхён бы непременно заржал от таких выкрутасов, если бы его весёлый вид не испортил всю картинку воспитательного процесса.
— Я уложу. Иди.
И Чонгук, не сдержав вздоха разочарования, снова удаляется восвояси.
…Тэён по-прежнему… не капризничает, вовсе нет. То, что Тэхён действительно ценит в воспитании, которое огневик дал их сыну в его отсутствие — это напрочь выбитая из головы ребёнка любовь к тому, чтобы поныть, но, опять же, что мешает ему пытаться попробовать?
Тэён не капризничает. Но смотрит хмуро и обиженно, сверкая бордовым из-под одеяла, которое натянул до самого носа, явно намереваясь устроить небольшой детский бунт, а иллюзионист невольно вздрагивает, представляя, что его будет ждать тогда, когда сын войдёт в тот прекрасный возраст, когда будет считать себя единственно правым.
Если он это застанет, конечно.
— Тебе удобно? Ладно, чем бы дитя ни тешилось. Сказку, детка? — и, дождавшись мрачного кивка, откидывается на спинку кресла. — Ну, значит, слушай. Жила-была прекрасная принцесса. Была она толковая, но совсем непутёвая, по сути, а жизнь, собака, закинула её в нечеловеческие условия обитания. Но принцесса у нас, хоть и непутёвая, но сильная, почти как дядя поган… Юнги, и сумела выбраться, прихватив с собой фрейлину. Долго скитались они по сказочной стране и в итоге набрели на замок, где встретил их прекрасный принц и его паж. Паж, к слову, парень тоже был не очень, мрачный немного, да и умом не блистал. А вот принц… принц, да, был невыносимо горяч, но своенравен. И влюбилась принцесса наша с первого взгляда, совсем как паж — в её фрейлину. И начала принцесса принца всячески добиваться: то спровоцирует его на создание иллюзий, то всячески пытается его соблазнить…
— Соблязныть… — раздаётся детский лепет из-под одеяла, но Тэхён делает вид, что не расслышал, да и сказка получается себе очень даже, аж дух захватывает от своей правдивости, поэтому продолжает:
— Но принц был непреклонен. Говорил принцессе, мол, нет — и всё тут. Не для тебя цвёл мой цветок, окаянная. А паж, он же дурак, помнишь? За фрейлиной ухаживал очень неумело и глупо, но фрейлина тоже была туповатой, поэтому они быстро нашли общий язык и проблем у них не было. А принцесса-то была непутёвая и сильная, но ещё хитрая. И украла она как-то у принца его любимый перстень весьма необычным способом…
…Сын засыпает примерно на той самой части, где красавчик принц приходит к глупой принцессе на сложный разговор перед балом и безо всяких усилий уговаривает ту помириться. Тэхён чувствует в себе стойкую уверенность в том, что он мог бы стать великолепным летописцем на старости лет, но, боги, пока ему всего двадцать три, и меньшее, что ему нужно — это запираться в каком-то архиве и творить людскую историю. В конце концов, если спросить его о том, чем он бы действительно хотел заниматься в глубокой старости, ответ можно получить незамедлительно: пить вино, вторгаясь в дрябловатое, но всё ещё привлекательное тело такого же старого Гукки (интересно, красные волосы его поседеют?), прерываясь только на то, чтобы написать древнему, поросшему плесенью Юнги парочку нелицеприятных писем с острой ноткой ностальгии по принципу: «Эй, пердун, а помнишь, как мы случайно убили скрягу Рузольда?». И ещё — умереть во сне, одновременно с Чонгуком. В обнимку. Обязательно в обнимку, чёрт побери. Не так уж и плохо, в самом-то деле: что может быть лучше спокойной, размеренной жизни?
Действительно, думает иллюзионист, едва не насвистывая от чувства глубокого морального удовлетворения, выходя из комнатки сына аккурат в их покои и плотно запирая дверь за собой. В принципе, и сейчас жизнь не так уж плоха — в смысле, вот в эту самую секунду, когда он не думает об Акио на Западе и возможной скорой кончине любимого человека. Сейчас у него в планах нежное, тягучее любовное соитие, после которого он планирует поспать до самого утра без всяких помех.
В покоях… ярко. Ярче, чем могло бы быть от пары запалённых свечей, которые горят стабильно в это время. Тэхён не любит яркий свет, который режет по глазам. Ему куда больше по душе интимный полумрак. Но сейчас по стенам гуляют густые тёмные тени, а в комнате так светло, будто солнце вошло в зенит, и он не сразу понимает, почему.
А когда понимает, то даже замирает у двери в детскую комнату, широко распахнув глаза, потому что то, что им предстаёт — это чушь какая-то абсолютная. Красивая с эстетической точки зрения, бесспорно, но иррациональная чушь, места которой здесь, в этот самый момент, быть не должно совершенно.
Чонгук сидит на краю их кровати, абсолютно босой и с голым торсом, и его профиль кажется восковым и резким из-за всё тех же блядских теней. Сидит, не моргая яркими красными глазами, которыми сейчас можно осветить самый тёмный коридор, и немного ссутулившись, выставив перед собой руки, но немного согнув в локтях, чтобы почти у самого лица, и… светится. Светится весь, прожилками красного, что оплетают его кожу страшными энергетическими сосудами, уходящими под ремень штанов, и, боги, даже ступни его оплетены этим дерьмом подобно земле корнями в дремучем лесу. А на каждой ладони — по искрящемуся огненному жаркому шару, что трещат от переизбытка силы, перепрыгивают с одной руки на другую, как у чёртового жонглёра из бродячего цирка. Изредка они меняют траекторию, улетая к двери, оставляя после себя шлейф из красной сверкающей пыли, но неизменно возвращаются в исходную точку, разгораясь всё ярче, настолько, что на них невозможно смотреть.
Но Чонгук смотрит. Стеклянным, невозможно ярким и жарким взглядом наблюдает за ними так, будто то, что происходит — самое прекрасное, что он когда-либо видел. Всё также не моргая, явно пребывая где-то не здесь и вгоняя Тэхёна, вжавшегося в дерево двери, в настоящую панику хотя бы тем, что иллюзионист фактически видит, как ускользает из любимого ему человека трезвость разума с каждым разом, как шары снова отправляются в путь до двери и обратно.
— Чонгук… — получается тихо и хрипло. Тэхён очень боится его спугнуть прямо сейчас: мало ли, резко придёт в себя, испугается и случайно сожжёт заживо к чёртовой матери, а потому начинает издалека, но повышая голос с каждым разом: — Чонгук! Чонгук, очнись! Чонгук!
Но огневик не реагирует: каждый кончик пальца на руках вспыхивает ещё десятью маленькими яркими вспышками, что взлетают к потолку и грозятся вернуться обратно, и он смотрит на них с каким-то больным восхищением, словно это — самое важное, что он когда-либо видел в своей жизни; энергия его искрится уже вполне себе слышимо, разряжая воздух.
— Чонгук! — Тэхён на свой страх и риск подходит медленно, пытается потянуться ментально, сковать хоть какой-то иллюзией, но в этот самый момент обжигается разумом так больно и сильно, что не может удержаться от болезненного стона. И чувства ужасного, животного страха, когда огневик поворачивает к нему голову и смотрит с нежной улыбкой, немного склонив к плечу голову, а огонь в больших ладонях вспыхивает ещё ярче, с ноткой предостережения: «Не подходи, будет больно». — Чонгук, это я, — получается жалко и сипом. — Чонгук, пожалуйста, приди в себя, прошу. Гукки! — последнее вырывается почти отчаянным криком из лёгких, и тот вздрагивает, а комната мгновенно тонет в остро необходимом для Тэхёна сейчас полумраке, в котором он может различить лишь потухшие красные глаза, всё такие же стеклянные, неживые. Но огня нет, и иллюзионист цепляется за чужие ослабевшие плечи отчасти для того, чтобы самому не упасть. — Чонгук, пожалуйста! — и вздрагивает, когда улыбка на любимых губах становится шире, откровенно безумнее, а помещение снова вспыхивает ярким и огненным.
Энергия Чонгука не предупреждает теперь, а встаёт против того, кто мешает вулкану прорваться, и первый шар снова срывается с чужих пальцев и идёт по опасной дуге, словно… прицеливаясь, а Тэхён смотрит на него, как кролик на змею, не в силах разомкнуть пальцы на резко нагревшейся, сверкающей красным, коже.
— Чонгук, не надо! — кричит.
А шар замирает в пространстве, будто какой-то обратный отсчёт происходит прямо сейчас, чтобы по итогу сжечь его до углей.
— Чонгук, очнись! Пожалуйста, очнись! — но эффекта нет.
Дверь распахивается, с грохотом ударяя о стену и поток неконтролируемой чёрной энергии врывается в покои так мощно, что полы фиолетового плаща встают на дыбы, как при сильном ветре. Юнги стоит на пороге, дышит тяжело и шумно, смотрит испуганно, вцепившись в косяк. Но чёртов огонь затухает, а иллюзионист снова панически смотрит в любимое лицо, что оживает резко, становится мягким, полуобморочным.
— Тэтэ?.. — сипит огневик, узнавая мгновенно, а потом издаёт невнятный хрип. Неожиданно тонкие струйки крови начинают течь из его носа, обильно капая на подбородок, а красные глаза опасно закатываются.
Чонгук в его руках опасно кренится назад, обмякая.
— Чонгук! — выходит громким, нечеловеческим воем, и Тэхён бросается вперёд, сгребает в охапку, чувствуя, как сотрясается грудь от подступившей истерики.
— Тэхён, отойди назад! — рявкают от двери, но он не слушает, лишь только смотрит на безжизненное, залитое кровью лицо прямо перед собой, игнорируя шум и возню у дверей.
— Тэхён, отойди от него!
— Позовите Сокджина! — кричит кто-то. Хосок?..
— Он может не успеть, пустите меня!
— Ты не можешь!
— Он мой лучший друг!
— Мама?! — раздаётся истерическое детское из-за спины.
— Блять, только этого не хватало! — раздаётся злое над самым ухом. — Намджун, уведи ребёнка! Тэхён, отойди от Чонгука, ты мешаешь Чимину! — и чьи-то сильные бледные узловатые пальцы начинают отдирать его собственные от бесчувственного тела.
— Как отцепишь, убери его нахрен отсюда! Хосок, беги за Сокджином! — вопит Намджун уже откуда-то сзади, перекрикивая рёв Тэёна. Или самого Тэхёна, поди разбери.
— Тэхён, если ты не отпустишь сейчас, то Чонгук умрёт, — рычит Юнги над самым ухом и да, иллюзионист наконец-таки слушается, выпуская любимого из своих медвежьих объятий. Боец подхватывает огневика со спины аккуратно и так, будто тот вовсе ничего не весит. — Чимин, давай.
— Положи его и выведи Тэхёна и Тэёна отсюда. Нечего им здесь делать. Вообще всем нужно уйти, вы мне очень мешаете, — неожиданно спокойно изрекает Чимин, появляясь в поле зрения в одних только пижамных штанах. И выглядит при этом чертовски рассудительным и собранным: глаза сияют зелёным, пока он испепеляет иллюзиониста с пару мгновений, а потом окидывает взглядом всех присутствующих и серьёзно чеканит это своё:
— Пошли все вон. Немедленно. Сюда может зайти только Сокджин.
***
— Я устал, — вздыхает Юнги, вытягиваясь на кровати большим ленивым котом, а потом смотрит из-под полуприкрытых век и рукой тянется, нежно касаясь чиминовой щеки. — Как дела у Сокджина? — Тебе нужно поговорить с Намджуном, — и Чимин покорно перекатывается на чужую сильную грудь, болтая ногами в воздухе. — То, что он сделал — это какой-то бред. Неаргументированный и с высосанной из пальца причиной. Будто он решил, что Тэхёну нужно немедленно перестать быть королём драмы и водрузил на себя эту тяжкую ношу, — и фыркает. — Поговорю с ним утром после заседания по поводу Акио, — Юнги, закусив губу задумчиво, рассеянным жестом касается чужой горячей кожи спины, а Чимин вздрагивает от прикосновения приятно холодящих пальцев, но испытывает такое облегчение, будто гора с плеч свалилась. — Уверен, он просто… вспылил. Не знаю. На него не очень похоже, — а проворные пальцы пробегают по оголённым рёбрам целителя, вызывая приятную щекотку. Чимин не дурак. Он очень хорошо понимает намёки, а потому подтягивается на локтях выше, ложится пластом на бойца, чтобы запечатлеть на тонких жестковатых губах очередной тягучий и сладкий поцелуй, что предсказуемо перерастает в куда более глубокий, стоит Юнги с выдохом податься вперёд и прижаться всем телом. Блондин очень любит, когда он вот такой вот чутко отзывчивый и податливый, как глина — возьми и только форму придай. А потому мурлычет в чужой рот, поощряя подобное поведение, опускается чуточку ниже, нежно прикусывая кожу на подбородке, чувствуя, как зарываются в его волосы чужие пальцы, провоцируя на большее; опускаясь всё ниже и ниже по шее, чтобы достигнуть острой ключицы и осторожно обхватить зубами, но до красноречивого отпечатка. Чтобы вылизать это немедленно, отстраниться и помочь быстро расстегнуть пуговицы на чёрном шёлке рубашки и оголить рельефное, поджарое тело. Юнги под ним откровенно ведёт, и Чимин просто обожает такие моменты до щенячьего визга: ему до безумия нравится это чувство обладания (несмотря на то, что почти все четыре года обладают всё-таки им), но это знание того, что в жизни Мин такой из себя беспринципный и жёсткий, только с ним рядом может позволить себе ослабить жёсткую хватку и действительно поддаться течению, сводит с ума. И от этого стон Юнги, когда полные губы наконец-то обхватывают налившуюся кровью головку члена, бьёт по рассудку вдвойне. «Моё». Чимину безумно нравится делать брюнету приятное: нет ощущения лучше, чем когда ты осознаёшь, что чувства и переживания другого человека находятся целиком в твоей власти. От этого его самого плавит ужасно, как свечной воск, и, заложив корень языка и приподняв нёбо, он привычным движением насаживается ртом до самого основания, чтобы с силой толкнуться языком внутри и очертить то горячее, что истекает в рот смазкой. И да, вид Юнги, там, наверху, что закусывает ребро ладони — это прекрасно. Весь Юнги, он абсолютно прекрасен, особенно, когда снова путается пальцами в его волосах, осторожно толкаясь глубже, задавая темп побыстрее, а Чимин не против совсем. Чувствует, как тяжело становится в собственных пижамных штанах, почти до жалкого скулёжа, который прорывается по глотке вибрацией, заставляя человека под ним выгнуться, зажмурившись и губы кусая. — Чиминни… — доносится сверху густое и хриплое, и целитель выпускает чужой член изо рта, не забыв широко мазнуть языком по всей длине и сделать круговое движение кончиком по самому чувствительному участку головки. Чтобы снова подтянуться на руках несколько выше, потеревшись всем телом о тело Юнги, прижаться сквозь тонкую ткань пижамных штанов своим возбуждением к чужому и толкнуться бёдрами навстречу, царапнув по чужим рёбрам и вырывая из чужих губ сладкий выдох в свои собственные. — Чиминни, подо… — и Юнги сглатывает шумно. — Подожди, — задыхаясь. — Что-то не так? — хлопает глазами блондин, очерчивая языком контур своей нижней губы. Он знает, что бойцу безмерно нравится, когда он делает так. — Я хочу… — и Юнги обрывается, потому что целитель обхватывает его член рукой и делает пару резких движений вверх и вниз, не забыв вовлечь брюнета в новый нежный поцелуй, в котором вибрацией слышится что-то невнятное: — …меня, — и дышит громко, сотрясая грудную клетку, а Чимин отстраняется, в глаза заглядывая, и, серьёзно? Юнги действительно не выдерживает прямого зрительного контакта, алея скулами и немного отворачиваясь? — Что? — выдохом. — Ты надо мной издеваешься? — зло бормочет боец и не удерживается от нового стона: Чимин снова делает движение рукой, пальцем надавив на чувствительную головку. — Немного. Но я действительно не расслышал сейчас. — Я говорю, — и смущённо откашливается, — что хочу, чтобы ты… — и смотрит куда угодно, только не на блондина, что нависает сверху с выражением недоумения на лице. — Взял меня, Чимин. Чимин сначала замирает всем телом, будто пронзённый стрелой, смотрит, глаза распахнув, но быстро приходит в себя, берёт в руки: задавать вопросы он будет потом. Намного позже, быть может, утром. Ну, а пока, он понятливо хмыкает, снова целует, перехватывая инициативу, уперевшись коленями в перины по бокам от Юнги, и снова выдавливает ласку пальцами, с наслаждением впитывая в себя стон, что граничит с болезненным, чтобы в итоге немного отстраниться и позволить брюнету в раздражении стянуть с себя штаны, что были спущены до колен. Он тянется свободной рукой к склянке с маслом, что стоит на прикроватной тумбочке, чтобы вылить на кисть жирно и много, пройтись губами по шее, отвлекая, а двумя пальцами нежного касаясь сжатого кольца мышц. — Последняя попытка передумать перед тем, как ты будешь опорочен до самого конца, — и тихо смеётся в чужое ухо, поймав на себе взгляд искрящихся в темноте чёрным глаз. Ойкает удивлённо, потому что Юнги ведёт бёдрами и насаживается сразу на два, закусив губу с тихим шипением и вовлекая целителя в жаркую тесноту собственного тела. — Вот это рвение, вы посмотрите-ка! — Когда ты стал таким болтливым в постели? — задыхаясь, шипит боец, замирая и пытаясь или понять ощущения, или привыкнуть к ним, а сам Чимин начинает осторожно массировать мягкие горячие стенки с внутренней стороны, силясь не причинять дискомфорта и отвлекать яркими касаниями губ по чужой взмокшей шее, скулам и прикрытым векам. Медленно растягивая брюнета, подготавливая под себя самого, но вздрагивает, потому что… — Да добавляй уже третий! — Так ведь… — «рано», хочет сказать ему Чимин. И, вообще, это несправедливо: вроде бы как ему передали бразды правления этой ночью, а всё равно диктуют условия и руководят процессом. — Добавляй, — тяжело дыша, давит Юнги. — Ты ещё не готов. Может быть больно. — Я хочу тебя в себе в самые короткие сроки, Чимин, вне зависимости от того, будет мне больно или нет, — и смотрит зло, а внешний вид со словами не вяжется никак. — Потому что это ты. Ничего страшного, если будет не гладко сначала, позже мы попробуем ещё раз. И это сладкое «ещё раз» отзывается, кажется, прямо в чиминовом сердце, и он не может ослушаться, добавляя ещё масло и то, о чём просят. Юнги шипит сквозь зубы было, а потом, да, целитель немного мухлюет, посылая немного энергии в пальцы, успокаивая повреждённые мышцы. Это совсем немного, это никак не повредит, а боец начинает дышать легче сразу, позволяет целителю провернуть кистью и толкнуться вперёд, дабы попробовать углы и понять, в каком ключе нужно двигаться. Чимин приходит к успеху уже с третьей попытки, задевая пальцами внутри брюнета что-то такое, от чего он выдыхает резко и с нотками стона, распахнув глаза и вцепившись пальцами в простыни. Целитель повторяет движение, и вот Юнги уже тихо хрипит, содрогаясь всем телом, смотрит прямо в глаза и шепчет: — Ещё. Пожалуйста, ещё! И Чимин готов дать ему ещё, всё — и чуточку больше в довесок, когда на пробу толкается ещё раз, немного разводя пальцы внутри: боец уже и думать забыл о неприятных ощущениях, сосредоточив всё своё внимание на новых, куда более сладких, а потому разочарованно стонет, когда целитель извлекает пальцы и снова целует. Чтобы приспустить собственные штаны, извлекая истекающий смазкой собственный член, снова добавляет масла, щедро обливает своё естество, и, приставив ко входу, немного подаётся вперёд, лишь обозначив своё присутствие. Но Юнги под ним до странного уверенный в себе, разводит ноги пошире, сгибая в коленях, а ногтями впившись в спину блондина, и тянется за новым поцелуем, в который стонет невнятно, когда Чимин входит в него медленно и осторожно, замерев сначала на половине, давая привыкнуть, а затем всё же нежно толкнувшись до основания. Брюнет шипит под ним несвязное: «Блять», обхватив ногами за поясницу, и жмётся крепче. И это просто… действительно «блять», потому что находиться в Юнги — просто крышесносно. А подаваться на пробу назад, чтобы потом снова вперёд, слышать этот жалобный всхлип, кажется, не ушами, а сердцем — это конец, кажется. И стоит ему немного сместиться внутри жаркого тела, чтобы толкнуться под нужным, он запомнил, углом — из горла брюнета вырывается что-то настолько молебно-просящее, что лишает рассудка. — Быстрее, — хрипит Юнги, царапая блондину спину и задыхаясь. — Пожалуйста, Чимин, быстрее, я смогу, я… — И ахает, зажмурившись и откидывая голову на подушки, потому что целитель любит исполнять желания любимого ему человека, и не отпускает себя, но темп увеличивает. Но надолго его не хватает, конечно. Почти забытые ощущения, да и сам факт того, что это, блять, Юнги лежит под ним сейчас, подобно книге открытой, кусая губы и выстанывая его имя гортанно и безо всякого стеснения, не способствует самоконтролю. И потому, уже спустя несколько тягучих, долгих минут, Чимин срывается в быстрый, рваный ритм, вытрахивая из брюнета не только оргазм, но и, кажется, душу, если верить глазам, не забывая двигать рукой в ритм на чужом члене, помогая и бойцу распасться на кусочки от удовольствия. Едва успевает выйти из тесного тела, дабы горячо излиться на собственные пальцы, что обхватывают чужой, истекающий смазкой ствол. И Юнги этого не выдерживает, выгибаясь всем телом и толкаясь навстречу особенно сильно, чтобы смешать на своём животе чужие белёсые капли со своими собственными с особенно сладким стоном, в котором подозрительно слышится очередное не очень хорошее слово. … — Почему мы не пробовали этого раньше? — ошалело интересуется брюнет, тщетно стараясь выровнять дыхание, пока целитель, тихо посмеиваясь, вытирает с него итог жаркой любви влажным куском ткани. — Это же… ну… охуенно? — Не знаю. Ты не предлагал, а я не хотел давить, — Чимин пожимает плечами, улыбаясь, и нежно целует чужие приоткрытые губы. — Если ты хочешь, мы можем практиковать это почаще. — Хочу. Блять, да, я хочу этого! — и блондин уже смеётся в открытую, потому что в этом голосе — столько неприкрытого возмущения, будто это он виноват в том, что они всё это время не менялись позициями. — Дай мне, — и легонько толкает чужое голое бедро с намёком на перевернуться. — Я только что это сделал, — лениво парирует Юнги. — Всевышний, ты сейчас, что, изволил пошутить? — распахнув глаза, Чимин прижимает руки ко рту в мнимом шоке. — Ну надо же! Нет, серьёзно, дай я подлатаю тебя, — и барабанит пальцами по чужой упругой коже в нетерпении. Боец смотрит хмуро, насупившись и в неуверенности, а потом ведёт тазом на пробу и тихо шипит. — Вот и я о чём. Дай. Это мелочь, она никак не повредит моему душевному равновесию. — Ты думаешь, я не понял, почему на каком-то этапе моя… — запинается, — растяжка прошла так легко? Ты и тогда использовал силу. — Потому что это тоже крупицы. Не дури, это займёт не больше трёх секунд, — и брюнет с болезненным выдохом переворачивается на живот, позволяя Чимину аккуратно коснуться вспухшего входа и в два счёта разделаться с проблемой. — Вот и всё. — Спать? — лениво интересуется Юнги, кулаком прикрывая зевок. — Ага, — мурлычет целитель, не утруждая себя тем, чтобы одеться, обнимает и прижимается щекой к чужому острому плечу. — Завтра рано… Но неожиданно тишину замка прорезает нечто… странное. То, что заставляет обоих сесть в постели резко, едва не столкнувшись лбами, и обратиться в слух, пытаясь прислушаться. И когда странный звук повторяется, раскатившись по всему спальному крылу и наверняка переполошив не только их двоих, Юнги и Чимин, не сговариваясь, подрываются с кровати, в спешке натягивая то первое, до чего дотянулись руки. Потому что кричит Тэхён из спальни чуть дальше по коридору, громко, отчётливо и с ноткой ужаса в голосе. И кричит ничто иное, как… — Чонгук, пожалуйста, приди в себя, прошу. Гукки!
