CHAPTER X: STRENGH
24 сентября 2018 г., 01:43
Ему, на самом-то деле, страшно до дрожи в коленях стоять в одиночестве и смотреть на залитое кровью лицо человека, которого любит до разрыва сердца. Чонгук — это семья. Чонгук — это то самое, что связывает Чимина с тем светлым, что было в тот временной отрезок, когда ни луча, кажется, не наблюдалось.
Чонгук — тот самый, кто видел Чимина таким разным: мрачным, заносчивым, насмешливым, покрытым колючками и пропитанным скептицизмом по отношению ко всем возможностям и перспективам. Видел — и менял потихоньку, не торопясь, прощупывая каждый момент и просчитывая каждый свой шаг, боясь спугнуть. А теперь лежит перед ним без движения, с лицом цвета мела, пока вокруг — давка, шум, плач ребёнка, вопли Хосока с Намджуном.
И Тэхён.
Тэхён, который Чонгука в своё время разрушил под основание; их обоих, на самом-то деле, разрушил, силясь поступить в кои-то веки правильно, однако ошибся. Тэхён, что разжёг в Чонгуке то самое, что позволило лучшему другу Чимина не просто выжить в этом мире, а из пепла восстать, гордо подняв голову, стать поистине замечательным во всех смыслах человеком.
Иллюзионист не кричит. Не паникует, как секунду назад: как будто что-то в нём щёлкнуло резко, не оставив ничего, кроме рационализма. Но Чимин не сможет сосредоточиться и не нервничать, пока Тэхён будет тут, смотреть своими серьёзными тёмными глазами в надежде и страхе.
Обещать тоже не может. Но почему-то смотрит шатену в глаза и лишь указывает подбородком на дверь:
— Иди. У тебя сын бьётся в истерике, его нужно успокоить. Кому, как не тебе, удастся это лучше всего?
Тэхён знает, что Чимин не может гарантировать Чонгуку рассудок. Как никто другой хлебнув горечь утраты и боли, он не уверен ни в чём, банально гадая, не погибнет ли уже завтрашним днём. Но в глазах его такая красноречивая просьба и любовь безграничная, что блондину отстранённо думается о том, что Чонгуку всё же повезло очень, несмотря ни на что.
— Я не имею права говорить тебе, что всё будет хорошо, Тэ. Но постараюсь сделать всё, что в моих силах. Выйди, пожалуйста.
И иллюзионист кивает, опирается о плечо Юнги, будто ранен тяжело и едва, что не смертельно, чтобы позволить вывести себя и закрыть плотно дверь.
Чимин смотрит на своего лучшего друга; на красные волосы, что были чёрными до одного только переломного момента, и сердце его пробивает стрелами страха и жалости, но он не может позволить себе рассыпаться прямо сейчас, потому что трезвость разума (жизнь?) его лучшего друга в эту секунду зависит целиком от него.
Глубокий вдох, Чимин.
Выдохни ртом, Чимин.
Расслабься, Чимин.
Позволь энергии затопить тебя целиком, Чимин. Пригласи её, задремавшую крепко, принять участие в интересном деле.
Она же так скучает по свободе, Чимин.
Это чувство будто забылось давно — наполняет восторгом, столь невинным и детским, когда сила прорезается из самого сердца сквозь кончики пальцев. Его колотит эмоциями, неописуемым счастьем, и Всевышний лишь знает, что в это мгновение чувствует Юнги. Но его душит, душит собственной возможностью, до головокружения и эйфории раскатывает крупицами по пространству, вызывая чувство полёта, будто всё его нутро благодарно трётся о душу и шепчет тихие слова благодарности.
И неожиданно всё пропадает. Распыляется без остатка, оставляя только гудение светло-зелёного по всему телу, но никаких лишних эмоций.
Соберись, Чимин.
От тебя сейчас зависит всё, Чимин.
Ты понимаешь, что не можешь облажаться, Чимин?
Чимин понимает. Понимает это так же невозможно ясно, как и тот незатейливый факт, как сильно он любит этого человека, что лежит подле него прямо сейчас и чья жизнь ускользает сквозь пальцы водой.
Хотя, с другой стороны, работать всё-таки легче, когда знаешь, что за твоей спиной есть Сокджин, который исправит фатальную ошибку. Но только одну. Вторую Чимин должен успеть перехватить сам, на корню.
Искрящиеся прожилками-сосудами пальцы касаются лба огневика: к гадалке не ходи, всё дело в голове, но на пробу вторая идёт вниз по грудной клетке на предмет других повреждений или, например, не выдержавшего такого накала сердца. Чонгук сильный, конечно, но может быть всё, что угодно. Никто не защищён в их мире безумия с привкусом крови. Блондин самым нутром чувствует неисправности что в первом участке, что во втором, и даже не может толком объяснить их природы: просто осознаёт, что всё-таки что-то идёт в Чонгуке не так, как должно. Возможно, этот приступ действительно дал нагрузку на жизненно важный, и без того настрадавшийся орган. И если сердце приходит в норму сразу же, то с головой приходится поднапрячься и добавить ещё больше силы, что пьянит не хуже хорошего красного, но снова угасает, спокойным животным сворачиваясь в мягкий тёплый клубок где-то внутри.
Разве эта энергия способна уничтожить его? — думает Чимин рассеянно, когда распрямляется, нежно проводя по мягким красным волосам. Не удерживается, наклоняется, оставляя на холодном лбу нежный поцелуй, потому что больше не переживает: его лучшему другу нужно просто хорошо отдохнуть перед сложностями, с которыми его лоб в лоб столкнёт Тэхён сразу же, как Чонгук откроет глаза. Целитель не знает точно, но почему-то уверен, что с рассудком Чонгука всё будет в порядке в этот раз. Возможно, действительно только в этот раз.
Энергия Чимина любит его. Она не причинит ему боли. Сила лекарей не может нести в себе ни капли агрессии, это все знают.
И, повернувшись, Чимин сталкивается с внимательным взглядом Сокджина и не удерживается от робкой улыбки:
— Что?
— Я смотрю на тебя уже долго, — тянет целитель, а ни в голосе, ни во внешнем виде ни следа опьянения. Это хорошо. — Знаешь, что понял?
— Что же?
— Я смог вложить свой опыт в эту бесценную голову слишком хорошо, — хмыкает Джин, скрестив руки на груди и приваливаясь спиной к стене. — Я научил его всему тому, что сам знаю. Вот, о чём я подумал.
— С ним всё будет в порядке? — интересуется блондин, уточняя и косясь на недвижимого Чонгука.
— Если можно считать безумие порядком, — усмехается старший невесело. — Ему это обязательно аукнется. Как и тебе — твоя небольшая проделка. Ты думал, я не видел, как ты тут выплеснул целое море силы просто для того, чтобы напомнить себе ощущения?
— Но… — и Чимин осекается, потому что глаза бывшего наставника в эту секунду молнии мечут, и оправдаться ему никто не даёт.
— Ты думаешь, это весело, Чимин? Думаешь, ерунда и от такой мелочи ничего не будет? Я посмотрю на тебя, когда твоя крыша начнёт течь. Или, нет, Чимин. Посмотрю на Юнги, которому ты тоже делаешь хуже прямо сейчас. Он любит тебя, он сутками спины не разгибает, силясь помочь тебе и найти ответы, а ты так бессовестно растрачиваешь то малое, что в тебе осталось, — и голос Сокджина неожиданно сквозит горечью. — Иногда ты напоминаешь мне ребёнка, Чимин. Знаешь, которому говорят: не надо лезть в холодную реку, ты простудишься и умрёшь, но он думает, мол, а что такого, я же всего раз это сделаю. От одного раза ничего не будет. И после первого же — простужается. И умирает. И ты умираешь, Чимин, пусть не так уж мучительно, но это только пока.
Блондин только на это губу закусывает.
Спорить действительно невозможно, Сокджин прав по всем пунктам.
— Ты не думай, что я сейчас говорю тебе это всё, потому что хочу унизить. Нет. Я люблю тебя, Чиминни. Мы все любим тебя, но, кажется, сам ты себя любишь не так сильно, как нам бы того хотелось, — Джин открывает дверь, уже переступает порог, но в последний момент поднимает глаза и пронизывает бывшего ученика взглядом насквозь. — Не думаешь о себе, чувствах других, но подумай о Юнги. Когда ты погибнешь, он тоже умрёт. И, обрати внимание, что я не говорю если. А у Чонгука, да, кризис миновал. Ты большой молодец. Но не воспринимай это как похвалу, пожалуйста, я очень расстроен из-за тебя.
И выходит за дверь, оставляя Чимина стоять посреди алых покоев, чувствуя себя абсолютно разбитым.
***
— Он просто сильно переживает из-за Намджуна, Чиминни, — голос у Чонгука — хриплый и тихий, а улыбка — блёклая, вялая, пусть и искренняя, но является лишь жалкой тенью той обычной, повседневной, что солнечно слепит. Красноволосая голова тяжёлым ярмом на подушке покоится, длинные пальцы слабо переплетаются с пальцами блондина, что сидит на постели рядом, не в силах отойти куда-то дальше, чем на пару шагов. Чонгук дышит. Чонгук улыбается. Чонгук чуть не убил самого любимого ему человека, едва не погиб сам, но почему-то продолжает играть роль того, кто утешит и всегда защитит, пусть и не может с постели встать пока что, настолько мощным и разрушительным был его энергетический всплеск. А Чимину стыдно ужасно за собственное чувство жалости к себе самому, которым пронизывает его насквозь: как того же чёртового ребёнка, которому мама сделала выговор, а он, вместо того, чтобы сделать правильный вывод, только и может, что обижаться и реветь в уголке. Из них двоих должен плакать Чонгук, но он почему-то пытается улыбаться и даже ещё что-то умное говорит. Поистине потрясающе сильный человек. — Он сказал правду, Гук, мы все это знаем, — грустно вздыхает Чимин. — Знаешь, я так испугался… — собственный голос ломается и слышится им двоим уже тихим, едва различимым потрескиванием. — Я так испугался, когда увидел тебя и Тэхёна, который просто бился в припадке. Он не отпускал тебя, Чонгук. Юнги пришлось разжимать ему пальцы силой. Я думал, что я не спасу, не успею, и это было настолько страшно, будто и не было Джина, который мог бы исправить все мои ошибки и вернуть тебя к жизни. Просто на одно страшное мгновение я подумал о том, что могу действительно потерять тебя. И чуть не умер на месте от страха. — Я вряд ли тебя утешу сейчас… — Чонгук переводит взгляд красных глаз на окно. — Но таких моментов, я думаю, у тебя будет ещё очень и очень много. Веришь? — К сожалению, — горько улыбается блондин, а потом тихо фыркает. — Орал? — Пиздец, — сразу понимая, о ком идёт речь, Чонгук в мнимом ужасе округляет глаза и слабо передёргивает плечами, вызывая у лучшего друга уже зачатки хоть относительно весёлого смеха. — Орал так, будто это по моей вине я чуть не умер. Последнее, что я помню, так это то, что Тэхён остался укладывать Тэёна. Дальше — темнота, и вот я открываю глаза, а он сидит рядом. И, знаешь, это было даже немного обидно, — огневик поджимает губы по-детски, даже, наверное, не подозревая, что в этот момент определённо смахивает на своего любовника манерой речи. С кем поведёшься, как говорится. — Он даже не спросил, как я себя чувствую. — Вообще? — вскидывает целитель светлые брови. — Это было так: я открыл глаза, он это заметил и просто шумно выдохнул. Ну, примерно как «у-у-ф», — Чонгук смешно дует губы, изображая степень облегчения Тэхёна, когда он, наконец-то, очнулся. — А потом как давай орать. Я давно не видел его таким злым. Он разбудил ребёнка, Всевышний, когда Тэён вышел из комнаты, он сказал, чтобы он нахер вышел отсюда, пока папа маму наказывает, а Тэён повторил очередное ругательство, и я даже не мог наорать на Тэхёна за это, потому что тогда бы он точно задушил меня своими собственными руками. Ну, а потом, да, успокоился и спросил, как я себя чувствую. Как, блять, можно чувствовать себя после того, как тебя поносят на протяжении долгого времени, а ты даже ничего сделать не можешь, потому что у тебя сил нет?! Хватит смеяться, Чимин, это действительно волнует меня! А блондин слёзы смеха смаргивает, а потом наклоняется и обнимает Чонгука так, как может. Потому что, чёрт, всё-таки Чонгук — это самое волевое и сильное, что когда-либо происходило с ним в жизни. И невыносимо упёртое. После Юнги, конечно. — Я уже боюсь думать о том, что он устроил новичкам на полигонах, помогите, — устало тянет огневик, закрыв руками лицо. — Всевышний, Чимин, может ты закинешь меня на закорки и отнесёшь туда, чтобы я мог убить его взглядом? — У вас такие высокие отношения, — фыркает целитель в ответ. — Безумно. Но вряд ли выше декоративного пуфика, — и оба смеются заливисто, а Чимин рад. На щеках Чонгука, до последних минут будто бы из воска вырезанных, наконец-то кровь обозначает своё присутствие. Огневик оживает прямо на глазах, и это не может не радовать. — Но ничего. Калеб утром написал письмо, уже на неделе сюда прибудет его друг, который будет таскаться с Сокджином на всё те же полигоны. Надо будет попросить его докладывать мне обстановку там. — Не думаю, что он будет это делать, господин Чонгук, — фыркает Корнелия, до этого молча расставляющая лёгкие закуски на стол. — Мы слуги, а не шпионы. Точнее, шпионы, но только для своих господ, — и девушка улыбается широко. — Желаете завтрак? Пока я добрая, я готова прислуживать вам обоим. — Ты уже общалась с Тэхёном? — весело вскинув бровь, интересуется красноволосый. — Только раз, — морщит аккуратный носик блондинка, — а что? — Ты очень сильно напоминаешь одну нашу старую знакомую, я говорил? — и Чимин хлопает себя по лбу, наконец, складывая кусочки головоломки в своей голове и понимая, почему собственная служанка всё это время казалась ему ужасно знакомой. — Мне кажется, он впадёт в экстаз, когда поговорит с тобой больше трёх минут. — Мне кажется, я нарушу этикет и субординацию и плюну ему в лицо, господин Чонгук. Извините, — хмурится Корнелия, но глаза её плещут озорными искрами. — Я знаю, что Вы его любите, но я не могу не высказаться по поводу своего отношения к нему. Знаете, это та категория людей, на которую смотришь и понимаешь, что перед тобой стоит… — и, поджав губы, она щёлкает пальцами в поисках нужного слова. — Говно! — услужливо подсказывают ей со стороны детской комнаты. — Спасибо, господин Тэён. Да, господин Чонгук, я имею в виду именно это слово, но прошу обратить Ваше внимание, что его сказала не я, — и последняя её фраза тонет в взрыве смеха со стороны ложа. А Чимин понимает, что если он пробудет в этой спальне ещё хоть секундой больше, то лопнет от смеха. Поэтому давит из себя мученическое: «Я отойду на секунду», подходит к двери, открывает… И замирает, резко перестав смеяться и выпучив глаза. — Чимин, что такое? — реагирует Чонгук с постели мгновенно. А блондин смотрит внимательно на смуглые ступни, обутые в лёгкие кожаные сандалии. На ноги с кожей цвета кофе с молоком, ярко-голубые символы на ногах, набедренную повязку и сильный, рельефный, гибкий торс. Спотыкается об озорную белозубую улыбку, чёрные волосы, обрезанные до скул и яркие светлые глаза, такие хитрые, что кажется, будто на него в эту смотрит дикое животное. Всевышний, Чимин этого человека три года не видел. И меньше всего рассчитывал встретить здесь и сейчас. — Что ты так на меня вытаращился? — интересуется гость, не переставая улыбаться. — На меня тут все и без того смотрят так, как будто я дикарь какой-то! — Твою мать! — кричит восторженно Чонгук, узнавая голос, но не в силах подняться с кровати. — Да пошёл ты, Огненный Чонгук! — весело парирует Херран. — Не смей трогать мою мамашу! Сюрприз, ребята!
