SEOKJIN (YOONGI). CHAPTER XI: TEACHER
25 сентября 2018 г., 19:06
Это напоминает какой-то фарс, думается Сокджину, когда он видит двух привалившихся к стене замка, как выяснилось, магов воды и огня, очевидно малолетних, что прижались друг к другу и походят на маленьких немощных птенчиков, дыша тяжело. Потные, грязные, в потрёпанных вещах, лежат без движения — Сокджин едва не спотыкается о худые детские ноги, а потом замечает усталые детские глазки.
— Что с вами произошло? — интересуется.
— Тренировка на выносливость, господин Сокджин, — вяло ворочая языком, сообщает ему мальчик.
— Нас поставили друг против друга в спарринг, чтобы проверить нашу силу, — дополняет девочка.
— И как? — интересуется целитель, прикидывая, кто же является наставником двоих вымученных детей.
— Мы оказались равными, и тогда спарринг стал называться тренировкой на выносливость, — едва борясь с закрывающимися от усталости глазами шепчет мальчик. — Проблема только в том, что вода тушила огонь и испарялась.
Сомнений быть не может, потому что Сокджин знает только одного человека, способного на такой идиотизм.
— А по итогу? — уточняет всё же, чувствуя острую жалость к этим детишкам, которым действительно не повезло. — Ощущаете себя более выносливыми?
И чувствует, как тяжелеют взгляды двух детей, усмехается, желает удачи и идёт к полигонам дальше.
Возможно, Чонгук прав, и преподавание действительно поможет ему отвлечься от этого мерзкого чувства, что изнутри пожирает. В конце концов, ему будет, как минимум, не скучно: со стороны полигонов доносится грохот, да такой, что земля под ногами трясётся, и странные вопли, а стоит целителю ступить на рыхлую землю, как глаза его, кажется, увеличиваются до размеров небольших чайных блюдец, потому что здесь явно происходит какая-то не поддающаяся контролю чертовщина.
Людей… много. Разномастных совсем, и явно больше сотни: тысячи разноцветных вспышек летят к голубому небу, чтобы разорваться в воздухе на искры. Энергетики сияют цветами своих энергий: розовой, лазури, насыщенного зелёного оттенка, бледно-золотого — от такого красивого буйства красок начинает рябить в глазах, но ровно до того момента, пока Сокджин не смотрит несколько в сторону и не возводит глаза к небосводу.
Тэхён действительно припёр на полигон эффектный массивный стул с высокой мягкой спинкой, что обита фиолетовым бархатом. Нет, в смысле, он серьёзно сделал это, а теперь восседает как король, закинув ногу на ногу и беспрестанно выкрикивая разного рода комментарии. Он и Калеба у Чонгука похитил, ибо слуга сейчас стоит за чужой спиной изваянием, но с отчаянием на красивом лице (и почему-то лекарь не сомневается, кто этот наверняка тяжеленный трон сюда тащил).
Иллюзионист замечает новое лицо сразу же и делает эффектный взмах кистью, а бедный парнишка подле него набирает полную грудь воздуха, чтобы над полигоном разлетелось зычное:
— Перерыв!
— Насколько я знаю, ты обещал Чонгуку, что не будешь издеваться над этими людьми так, как тиранил его самого, — вскидывает брови Сокджин, подходя к покрасневшему от потуг Калебу и вальяжному императору местного разлива, что лишь улыбается широко в ответ на такого рода претензию.
— Я? Издеваюсь? Где я издеваюсь? Я издеваюсь над ними, Калеб? — и, вскинув бровь, поворачивается к юноше, который награждает иллюзиониста мягкой улыбкой:
— Нет, господин, — а в глазах читается явственное: «А вот надо мной — пожалуй».
Всевышний, бедный мальчик.
— Я так понимаю, тебе нужны списки и расписание? — продолжает Тэхён. — Верно? Ты же за этим пришёл?
— Именно.
— Тогда ничем не могу помочь, — пожимает шатен плечами с легкомысленным видом. — У меня их нет.
— А как ты тогда набрал учеников? — удивляется искренне Сокджин. — Как занял полигоны?
— О, ничего особенного. Гаркнул в проходе: «Маги, кто хочет учиться у великого Иллюзорного Тэхёна?», собрал желающих и пошёл тренировать. С места в карьер, — поджимает иллюзионист губы, а потом подзывает проходящего мимо парнишку лет пятнадцати. — Эй, Барри!
— Я Гарри, господин Тэхён, — склонив голову в почтении, поправляет юноша.
— Боги, это неважно, — отмахивается тот, но, заметя растерянные детские глаза, лишь вздыхает тяжело. — Да знаю я, как тебя зовут. Ты Гарри, та девчонка — Сесиль, та — Генриетта, а там — неожиданно Вонмин. В этом государстве ничто не проходит мимо меня. Просто дай мне повыделываться, у меня было сложное утро и дерьмовая ночь. Тебе нравятся тренировки со мной больше, чем с Хосоком?
Парень, чувствуя провокацию, теряется. Переводит глаза с Тэхёна на Сокджина, с Сокджина — на Калеба, а потом — в обратном порядке.
Сокджин за три года и подзабыл, каким куском говна может быть его товарищ, когда становится власть имущим.
Но ответ удивляет:
— С Вами больше, господин, — произносит Гарри-Барри. — Господин Хосок — прекрасный человек, но он, в силу специфики своей силы, не обладает теми знаниями, которые нам, магам, необходимы.
— Видал? — ликует это чудовище в фиолетовом. — Спасибо, Гарри. Можешь идти отдыхать.
— Хорошо, а как ты отжал полигон? — интересуется Сокджин, когда мальчик уходит.
— О, это было несложно. Нашёл Хио, сказал, чтобы передала уёбищу, которому она прислуживает, что первый полигон до полудня за мной. Он передо мной провинился, не смог отказать, — Тэхён пожимает плечами. — И упёр своё стадо на второй. Он подальше. Я пожалел Калеба — стул тяжёлый, так и надорваться можно.
— Я смотрю, у тебя сегодня превосходное настроение, — тянет целитель, оглядывая друга с ног до головы.
Тэхён цыкает.
— Утром я нашёл у себя седой волос. Седой волос, Сокджин. Мне двадцати четырёх ещё нет, а все в моем племени седеют после семидесяти, если доживают. Конечно, я немного не в духе.
— Что произошло между тобой и Хосоком? — не к месту, но так точно задаёт старший целитель новый вопрос.
Тэхён нехорошо щурится, и Джин понимает, что сейчас пожалеет, что вообще открыл рот.
— Каково это — ходить без связи, с которой жил последние без малого пять лет, особенно, когда тебя лишили её без объяснения причин?
Это… больно. Сокджин закусывает щёку изнутри, почти что песком сыпется, но вдыхает глубоко и выдыхает медленно, но чертовски прерывисто. Калеб прячет глаза, явно не желая присутствовать при таком пикантном разговоре, обводит глазами несчастных учеников, некоторые из которых расположились прямо на земле, переводя дыхание и восстанавливаясь.
— Ты мудак, — говорит севшим голосом лекарь.
— Ой, а мы разве не в игру «засунь нос не в своё ебучее дело» играем? Калеб, — блондин вздрагивает, когда иллюзионист переводит резко посерьёзневшие глаза на него. — Там мальчик по голове девочку бьёт. Разберись, пожалуйста.
И слуге повторять дважды не надо: желая ретироваться подальше от этой неприятной обстановки, юноша чуть ли не бегом бежит в сторону дерущихся детей.
А Тэхён вздыхает, откидывается головой на спинку стула и прикрывает глаза.
— Я действительно мудак. Не стоило говорить этого. Кому, как не мне, знать, что когда ты остаёшься один — это невыносимо? Я был неправ. Извини. Вспылил, — Сокджин едва ли не в землю корни пускает от удивления, когда иллюзионист смотрит на него с искренним раскаянием во взгляде.
— Я удивлён: ты почти никогда не признаёшь своей неправоты и, уж тем более — не извиняешься. Это многого стоит, — он вздыхает сам. — Ты прощён. Я и сам влез туда, куда не стоило.
— В этом плюс того, чтобы быть ублюдком, — ухмыляется Тэхён криво. — Когда ты извиняешься, все настолько шокируются, что не могут тебя не простить, — а потом шумно сглатывает, смотрит вперёд, на детей, чтобы снова открыть рот и добить сегодня целителя окончательно. — Он поцеловал его. Хосок Чонгука. Женатый Хосок поцеловал моего Чонгука.
— Что?! — ахает Джин. Не то чтобы он не знал о том, что рыжеволосый боец испытывал определённые чувства по отношению к огневику: это было тайной, пожалуй, только для самого объекта столь нежных и пылких чувств. Целитель не глупец и понимает, что разлад между иллюзионистом и молотоносцем произошёл именно в тот конкретный момент, когда Тэхён снова сошёлся с любимым им человеком, тем самым обставив Хосока, хотя, впрочем, у того не было шансов. Поверить в то, что Чонгук когда-либо посмотрит на кого-то кроме своего родного «Тэтэ», мог только глупец или влюблённый до одури человек. Или, быть может, в Хосоке смешалось и то, и другое.
Но Сокджин наивно полагал, что всё кончилось: за всё время, что Тэхён отсутствовал в их жизнях, Хосок не сделал ровным счётом ничего, чтобы так или иначе добиться благосклонности от холодного ко всему подобному красноволосого юноши, и лекарь уж было подумал, что что-то, да и сошло на нет. Только в самом-самом начале его лжи, длиною не в один год, Намджун поведал ему, что, быть может, эмоции Хосока по отношению к Чонгуку несколько глубже, чем можно представить…
Намджун.
И это имя вновь ударяет по не затянувшейся ране непониманием и удивлением: как так, чтобы Намджун, его Намджун, просто взял и выбросил его, как мусор? Причина столь глупа и необоснованна (как бы сильно ни старался Сокджин сделать её весомой в своей голове, притягивая за уши — не получилось), но не вызывает в голове ничего, кроме простого человеческого «разлюбил».
Намджун разлюбил его?
Вот так вот просто?
Разве так бывает?
— Знаешь, — не вдаваясь в подробности, Тэхён меняет тему. Он поднимает голову на всё ещё стоящего подле него целителя, смотрит своими бездонными глазами, — я понимаю, что он чувствует. Могу объяснить, если требуется.
И ему вовсе не обязательно уточнять — что-то в голосе сквозит катаной, разрезающей воздух жёлтой полосой силы.
А Сокджин неожиданно чувствует себя очень-очень усталым, но почему-то кивает.
— Ваши отношения… они всегда были стабильны, верно? Вы даже ни разу не ссорились, если мне не изменяет моя отныне многогранная память, — и, дождавшись немого кивка, удовлетворённо хмыкает. — Вы любили друг друга, но это было спокойное, ровное, согревающее пламя. Такое, что не даёт искр. Я уверен, что он какое-то время пребывал уже в стадии лёгкой апатии, потому что его жизнь зациклилась: служебные обязанности, усталость, неизменный ты. Ты, обязанности, усталость. Усталость, ты, обязанности — он просто банально устал. Сейчас ему может казаться, что он не любит тебя, что ты своим молчанием не оправдал его доверия, но поверь мне, это не так. Таким образом он просто, сам того не ведая, добавил искр. Запутался в себе и собственных эмоциях. Дай ему время, но не сломайся сам. Он вернётся, но уже за тобой будет решение: принимать его обратно или нет, — ровный, спокойный голос иллюзиониста обволакивает Сокджина с ног до головы в плотный кокон. После таких вот слов действительно хочется верить в то, что он рано или поздно сможет дышать без боли.
Целитель смотрит на Тэхёна, но взгляд собеседника слепо направлен прямо перед собой, нет, внутрь своего существа. Будто он сам тщательно взвешивает каждое сказанное сейчас слово, обдумывая, перебирая в голове мысли и образы.
— Откуда ты знаешь всё это? — нарушает Джин паузу.
Тэхён, не поворачиваясь, молча постукивает по виску кончиком пальца.
— Кстати, — добавляет он неожиданно, сверкая стеклянными, затуманенными дымкой ленивых раздумий глазами, когда Сокджин уже собирается возвращаться туда, откуда пришёл, — пока мы с тобой разговаривали, к Юнги должна была приехать подружка с довеском: оказывать моральную помощь. Что-то подскажет мне, что сегодня будет очередной тяжёлый вечер.
— О чём ты? — оглядывается целитель через плечо, вскинув бровь. Ему кажется, или он слышит неприкрытую ревность прямо сейчас?
— Увидишь. Как отзанимаешься, конечно же, — кривит иллюзионист кончик рта, а потом ловит взгляд Калеба и взмахивает рукой.
И над полигоном раздаётся громкое: «Начали!».
***
Когда дверь кабинета раскрывается, ведомая сильной рукой, а гость вальяжно застывает на пороге, привалившись к косяку смуглым мускулистым плечом, Юнги не может сдержать ухмылки: этого человека он, наверное, всегда будет необъяснимо рад видеть и при любых обстоятельствах. Но вместо приветствия бросает только: — Обманщик, — и улыбается чуточку шире. — Давно хотел тебе сообщить. — Самую малость, — скалится приветливо Далтан в ответ. — Он попросил меня не говорить, я не говорил. Я хороший друг. И тоже рад видеть тебя, Мин Юнги, — Вождь проходит, прикрывая дверь за собой, оглядывая помещение, выдержанное в чёрных тонах с дорогим серебряным тиснением. — Хорошо ты тут устроился. Мне нравится. Эти кресла мягкие даже на вид, — он ухмыляется, откинув назад пряди чёрных волос. — Рад, что ты приехал. — Для тебя, дорогой мой друг, в самые дальние дали, — вождь, улыбнувшись, садится на одно из кресел, подперев щёку рукой. — Ты один приехал? — Разумеется, нет. Но и Дию вам не привёз: она задержится в родном племени ещё на какое-то время. Херран пошёл навестить Чонгука с Чимином. Говорят, первый совсем плох. Юнги сглатывает нервный комок в горле, глядя в эти добрые глаза, что сейчас напряжённо изучают его собственное лицо. Далтан нехорошо щурится, а потом поджимает губы и кивает: — Рассказывай. И боец, вздохнув, начинает говорить. …Вечером становится шумно, душно и как-то по-праздничному: настолько, что Юнги даже отпускает от дерьмовой ситуации на несколько часов, и он позволяет себе просто сидеть за широким длинным столом рядом с Чимином, положив ему на плечо голову. Это так странно. До сих пор странно, что ему можно просто любить другого человека, ни от кого не скрываясь. Сидеть рядом, касаться в шумном обеденном зале, слушать мелодичный смех. У Чимина он как перезвон колокольчиков: нежный и чувственный. Весь Чимин нежный и чувственный, особенно, когда поворачивает голову немного и, улыбаясь смущённо, ложится щекой на чёрные волосы, переплетая под столом пальцы, а Юнги чувствует внутри чужие искорки абсолютного счастья. Потому что Чимин тоже предпочитает не думать ни о чём прямо сейчас, просто наслаждаясь весёлым вечером в обществе старых друзей, шумным до невозможности. Возможно, от того, что Тэхён и Херран находятся в одном замкнутом помещении, весело и по-детски гогоча, а последний материализовал весело пищащему от подобного Тэёну подружку-лисичку на вечер. Даже Чонгук, усаженный иллюзионистом за стол собственноручно, улыбается слабо, глядя на ребёнка. Чимин шепчет тихо, что огневик уже, считай, оклемался, в сравнении с тем, что было с ним утром. — Ох, вы только посмотрите на них! — ну, разумеется, Тэхён, сидя напротив с бокалом вина, не мог не окинуть их оценивающим взглядом. — Прямо-таки семейная пара. Когда дети, ребята? — Когда ты превратишься в адекватного человека, — беззлобно рычит Юнги, прикрывая глаза под всеобщий смех. Рядом с Чимином ему хорошо и тепло, безопасно и нежно и именно так он бы хотел сидеть до самых седин. Может быть, когда-нибудь. Сокджин сидит по левую руку от своего ученика, смотрит в свою тарелку задумчиво и сохраняет молчание. Юнги, приоткрыв веки, упирается взглядом в Намджуна, что сидит справа от него самого: лучший друг слишком активно занят беседой с Хосоком, чтобы не вызывать насмешки одним своим подобным видом. А когда поворачивается на мгновение, сталкивается глазами с брюнетом и понимает: поговорить всё же придётся. Но чуточку позже. Пока что у них здесь Далтан и Херран, которые улыбаются широко и весело, пьют вино и рассказывают смешные истории. Сам Юнги даже ловит себя на том, что негромко смеётся над очередной байкой. А потом что-то разбивается, и грохот уносится под самый потолок. Все взгляды обращаются на пристыжаемого Намджуна, который умудряется зацепить рукой один из бокалов: один из осколков втыкается ему в палец. Неглубоко, но кровоточит изрядно, и лидер цыкает в раздражении. — Болит? — реагирует Чимин мгновенно. — Ну, в общем-то… да, — признаёт человек-катастрофа, и блондин тянется рукой через напрягшегося Юнги, чтобы, окропив ранку на пальце Намджуна парой ярких искр, прошептать на ухо своими невозможными губами: — Это мелочь. — Из мелочей формируется одна большая проблема, — бормочет боец, зарывшись рукой в волосы, а потом поднимает глаза и сталкивается взглядом с нахмурившимся Далтаном. — Что? — интересуется Юнги одними губами. Но вождь отмахивается: позже. … — Я хочу тебя в себе, — шепчет Чимин жарко, глядя своими невозможными глазами с поволокой и притянув Юнги к себе ближе за талию. Касается губами выступающего кадыка, срывая тихий вздох с губ бойца и совершенно не смущаясь тому, что они стоят в коридоре. Противиться этому очень сложно, почти невозможно. Но, к сожалению, нужно. — Мне нужно проверить то, что начеркал мне Чонгук по поводу Академии. Сделаю, и тут же приду к тебе, ладно? — шепчет, обхватив ладонями чужое недовольное лицо и целует в губы нежно, целомудренно. — Ладно, — выдыхает Чимин, и ресницы его сладко подрагивают. — Только быстрее. Я буду ждать тебя. Готовый. — Как только, так сразу, — улыбается Юнги и, чмокнув целителя на прощание ещё раз, идёт к себе в кабинет. А открыв дверь, видит Далтана, что сидит всё в том же кресле, будто и не уходил никуда, и смотрит мрачно, скрестив руки на груди. — Нужно поговорить. И что-то подсказывает, что Чимин его сегодня не дождётся.
