YOONGI. CHAPTER XII: TOY
1 октября 2018 г., 01:24
— Он серьёзно приказал притащить стул? — вскинув бровь, интересуется господин Чонгук, лёжа на кровати. Слабый, немощный, без возможности передвигаться самостоятельно, и ещё не сможет делать это какое-то время — настолько его подкосило. Но улыбается. Всегда ему улыбается, и Калебу иногда становится стыдно за свою ненависть к этому человеку. Даже несмотря на то, что именно он убил его отца, сжёг до углей: разумом юноша понимает, что его юный господин должен был — тот и рыдал, закусив кулак и стоя на коленях перед останками, думая, что его никто не видит.
Калеб видел. Стоя за углом церкви под холодным дождём, скрытый сумерками, он наблюдал за тем, как крупно встряхиваются эти широкие плечи, как этот странный энергетик действительно страдает, страдает настолько, что даже не обращает внимания на ледяные капли, что затекают за шиворот, на то, что колени утопают в грязи.
Калеб проникся к нему такой острой ненавистью в тот самый момент, всепоглощающей, разъедающей душу, но понимал, что нельзя поддаваться эмоциям: лишь вопрос времени, когда этот маг огня придёт и за ним, потому что так не бывает, чтобы сын, единственный сын главного зачинщика бунта, единственная его семья, был не в курсе того, чем занимается его отец. У Калеба было два выхода: или бежать, влача жалкое существование (если, дай Всевышний, выживет), или напрячь ум и отомстить. Продолжить то правое дело, которое начал его отец, но, увы, не преуспел ни черта.
Калеб всегда был умнее, чем его папаша. Как и умел идти на риск.
И с трагичным рёвом: «Что Вы наделали, он же был ни в чём не виноват!», он выбежал из-за угла, где упал на колени перед огневиком и зашёлся в убедительных рыданиях.
Калеб умел идти на риск, ставя на кон всё сразу — и в тот раз он был оправдан.
— Да, господин, — говорит со вздохом, наклонив голову к плечу. — К слову, я получил ответ от Дью.
— И что же? — слабо закашлявшись, интересуется Чонгук.
— Он приедет через три дня, господин, и будет готов немедленно приступить к своим обязанностям.
— Это прекрасная новость, Калеб, — мягко улыбается огневик. — Ты свободен на сегодня.
— Спокойной ночи. Моё почтение господам в детской, — и, развернувшись на пятках, слуга выходит за дверь.
Карман жжёт короткая записка, которая прилагалась к основному письму. Почерк у Дью мелкий, аккуратный, витиеватый — столь же красивый, как и сам молодой человек.
«Мне же нужна будет игрушка, помнишь?»
***
— Я не знаю, что это означает, — заканчивает Далтан. — Точнее, кажется, догадываюсь, как и ты сам, но боюсь оказаться правым. Сам понимаешь. Юнги даже не доходит до своего стола: съезжает по поверхности закрытой двери, прикрыв глаза и с широким выдохом. Потому что в голове, блять, не укладывается — и никогда не уложится, хотя, признаться честно: он догадывался и раньше. Строил параллели, а после произошедшего с огневиком весь остаток ночи не спал, размышляя. Энергия Чонгука очевидно искала выход. Просилась наружу, желала разрушения всего вокруг и собственного носителя в первую очередь. Сделала его калекой на какое-то время, беспомощным ребёнком, сожгла заживо. Юнги не думал о том, что Чимину могло повезти. Им всегда не везёт, они обычно собирают всё самое дерьмо, которое находится в зоне доступа, и разруха не могла просто взять и обойти целителя, а заодно и Юнги. Так не бывает. Не с ними. Чимин часто говорит о том, что Юнги мрачно смотрит на вещи, однако тому кажется, что он, в первую очередь, не лишён толики рассудительности, в отличие от некоторых. — Ты же помнишь, что я физически вижу связи между людьми? — сказал Далтан ему пару минут назад, дождался кивка и продолжил. — Я не уверен, что ты знаешь, поэтому хочу донести до твоего сведения: когда Чимин залечил рану вашего лидера, ваша с ним связь, скреплённая Клятвой Дуэта, натянулась. Со стороны Чимина пошло… я не знаю, как это назвать так, чтобы ты не сломал мне челюсть. Со стороны Чимина пошло чёрное, злое, сказал Далтан. Оно растворилось в тебе, Мин Юнги, сказал Далтан. Юнги старался замечать какие-то перемены в Чимине, подмечая детали и списывая собственную раздражительность, лёгкую степень неадекватности и желание умертвить всех вокруг на банальную человеческую усталость. Он и без того уже со спокойной миной вытянул столько, от чего другие люди не напополам ломаются, а рассыпаются в пепел. Должен же у него быть предел, право слово, думается Юнги, он ведь у всех есть. Очевидно, должен, но у него ресурсов несколько больше… было бы, если бы он, очевидно, невольно не перетягивал безумие Чимина на себя. Но если это будет значить, что так Чимин будет в безопасности — пусть. — Я не уверен, — давит Далтан. — Тебе может настолько не везти, Мин Юнги. — Я спокойно жил три года, — открывая глаза и изучая стену напротив, сообщает боец. — Я любил, кого хотел, занимался сексом, с кем хотел. Я делал то, что умел и меня окружали любимые люди. У меня была свободная жизнь. Видимо, настал её конец. Ничто не вечно. — И что ты будешь делать с этим? — вскинув бровь, интересуется вождь. — Скажешь ему? Юнги фыркает. А потом поднимается на ноги, тянется лениво и отвечает предельно честно: — Ни за что. С Чимина станется сожрать себя заживо. — Так он хотя бы перестанет осознанно пользоваться своей силой по поводу и без, — вносит каплю логики мужчина. — Послушай, Далтан. Он целитель. Он важнее. — Не важнее тебя. Ты думаешь, я идиот и не понимаю, на ком здесь всё держится? Если ты не скажешь ему, ты сделаешь хуже. Всем. Брюнет смакует на языке столь умные и логичные слова, крыть которые, очевидно, нечем. — Ты не должен тянуть это всё в одиночку. Чимин — сильный парень. И твоя пара, если мне не изменяет память. Он любит тебя. И в его силах будет предотвратить беду. — И смотрит серьёзно. Юнги снова закрывает глаза и тихо нервно смеётся, позволяя чёрной чёлке упасть на лоб. Это так странно — чувствовать себя провинившимся маленьким ребёнком, которого отчитывает строгий отец. Если он расскажет Чимину, то тогда тот может попросить Сокджина оборвать их связь снова и останется со своим безумием один на один. Юнги не может допустить этого, как и не может допустить того, что будет наблюдать падение любимого ему человека своими глазами, потому что при таком раскладе точно ничего сделать не сможет. …Он возвращается в тёмные покои поздно, чувствуя мерзкий червячок раскаяния глубоко в душе: Чимин наверняка уснул, не дождавшись, расстроенный и одинокий — снова. Юнги готов сожрать себя за то, что юноша последнее время всё чаще засыпает и просыпается в одиночестве, будто и нет вовсе у него любимого человека, который должен быть рядом всегда, вне зависимости от того, насколько занят или сколько проблем навалилось. Самое дерьмовое то, что Чимин понимает. Молча, согласно терпит всё это дерьмо, не жалуясь и будто… смирившись? Чимин никогда не устраивает скандалов по типу: «Мне нужно внимание!» или же, например: «Я устал быть один!». И от этого в душе жжёт ещё сильнее, потому что уж лучше бы кричал. Лучше бы бил кулаками, а не нежный взгляд тёмных глаз и понимающая, добрая улыбка на губах, мягкое: «Я подожду» или же, например, невесомые, будто случайные прикосновения, что выражают немую поддержку. Юнги, на самом-то деле, чертовски стыдно, но признаться в этом — значит признаться, что ты прекрасно осознаёшь масштаб своего эгоцентризма и понимания очевидных вещей. Признать, что ты поступаешь с дорогим тебе человеком, как настоящий мудак. Признать, что не заслуживаешь такого всепоглощающего понимания. Но и поменять что-то сложно: на него слишком много навалилось в последние годы. — Я не сплю, — раздаётся усталое, хрипловатое от постели. — Почему ты стоишь на пороге? — Я… задумался, — запинается боец, а потом слышит тяжёлый вздох и на ощупь идёт в сторону кровати, где скидывает с себя абсолютно всё и падает в мягкие прохладные простыни рядом с блондином. Ткань пахнет Чимином. Всё вокруг пахнет Чимином, будто напоминая о том, что целитель, вообще-то, занимает далеко не последнее место в его жизни. Бойца будто наковальней к кровати придавливает ощущением тяжести собственных эмоций в груди. — Что не так? — он слышит шуршание ткани, чувствует мягкое, тёплое прикосновение к своей обнажённой груди. — Ты ужасно напряжён. — Я люблю тебя, — неожиданно для них обоих бросает Юнги в темноту надломленным голосом. — Я люблю тебя так сильно, Чимин, и с каждой секундой это чувство внутри меня становится всё больше. Никогда не думал, что человек может любить другого человека так сильно. Ты нужен мне как воздух, Чимин. Весь ты. Он слышит чужое дыхание прямо над ухом: Чимин явно выбит из колеи подобной тирадой, но потом берёт себя в руки и обнимает уже ощутимее, горячее, тихо смущённо посмеиваясь в чужое плечо. Брюнет чувствует, как эти невозможные губы касаются его обнажённого плеча, мешая тихий смешок с поцелуями. А потом жаркое дыхание опаляет его ухо снова: — У тебя есть все полномочия, чтобы у сына простого торговца появилась красивая фамилия из трёх букв, Юнги. Тогда он будет твоим до конца дней своих, и ничто не сможет забрать его у тебя. И это звучит настолько интимно и радужно, что бойца щемит. Его прошивает приливом любви к этому мальчишке как молнией, и сдержать своего стона, когда он разворачивается, подминает чьё-то гибкое нагое тело под своё собственное, целует эти улыбающиеся губы, он не может от слова совсем. Чимин смеётся ему прямо в рот, и звуки этого чудеснейшего смеха — это как перезвон колокольчиков в сердце Юнги, а чувство комом в горле встаёт, туманит рассудок, который зарывается в землю окончательно, стоит блондину просто прижаться грудью к его груди, выгибаясь навстречу, царапнуть ногтями по бледной коже лопаток и двусмысленно толкнуться в чужое бедро своим горячим и влажным возбуждением. Чимину вообще многого не надо, чтобы завестись — одного Юнги достаточно, как и Юнги с лихвой хватает лишь вида Чимина, чтобы в штанах становилось неописуемо тесно. Поэтому он ведёт ладонями вдоль выступающих рёбер, выдыхая прерывисто, покусывает мягкую чиминову кожу на шее, а пальцами тянется туда, куда посторонним вход, вообще-то, несколько запрещён, раздвигая упругие подтянутые ягодицы привычным движением, касаясь растянутого входа в чужое тело. Чимин стонет тихо, насаживаясь на длинные узловатые пальцы отточенным за долгие годы движением, но задыхается, собственно, так же, как и в самый первый их раз. Что Юнги в Чимине нравится до одури, до безумия, до вспышек перед прикрытыми глазами — так это отзывчивость. Это готовность подраться и взять, если нужно. Это острое, неконтролируемое желание обладания чужим телом: неважно, абсолютно плевать, в какой позиции, но Юнги принадлежит Чимину так же, как и сам Чимин принадлежит Юнги открыто, полностью, безо всякого остатка. Отдаётся целиком, позволяя чужому члену мазнуть по нежной коже головкой, а стонет так, будто всё с ним происходит впервые: откидывая голову затылком на подушки, томно раскрыв полные губы (глаза брюнета уже привыкли к темноте, чтобы различать подобные обжигающие естество детали прямо перед собой). Чимин насаживается на пальцы Юнги в прерывистом, грубоватом темпе, заданном им самим, нет, надиктованным невозможным, всепоглощающим желанием острой близости, возможностью обладать чужим телом так, как заблагорассудится. Чимин сходит с ума, и Юнги, не глядя, шагает за ним в эту пропасть. Чимин выгибается навстречу, позволяя чужим пальцам ощутить жар своего собственного тела, и Юнги пронзает дрожью до самых кончиков пальцев, потому что нельзя, слышите, нельзя быть настолько восхитительным в своей томной отзывчивости, жажде чужой плоти внутри себя и тихом, жалком поскуливании, которое стирает все барьеры к чёртовой матери, оставляя после себя ничего, кроме ярких углей невозможной необходимости обладания. Всевышний, Юнги любит Чимина так сильно. Он никогда в жизни никого не любил настолько слепо и искренне, чутко, привязчиво и с желанием защитить во что бы то ни стало, любой ценой. С каждой секундой это желание только усиливается под аккомпанемент тихих выдохов блондина, что трахает самого себя чужими фалангами. — Возьми меня, — скулит, задыхаясь, обнимая за шею, прижимается крепче, ускоряя темп движения бёдер, прогибаясь в пояснице. Чимин губу закусывает, сжимая пальцы Юнги в своём жарком нутре, стонет на нотах высоких. И, нет, боец не возьмёт его прямо сейчас: уж слишком нравится слышать эти сиплые выдохи, чувствовать тепло тугих мышц своими подушечками. Поэтому рывком вгоняет внутрь сразу три, вызывая этим очередную порцию томных выдохов. Чимин почти что кричит, надрывно и страстно, сходит с ума, мечется по простыне, трётся собственным членом о рельефные кубики партнёра, цепляясь за всё, до чего руки дотягиваются: волосы Юнги, плечи, ведёт широко вдоль лопаток ладонями и в какой-то момент напрягается, сжимает его в себе особенно сильно и затягивает в очередной поцелуй, чтобы выстанывать молитвой в губы чужие это своё: «Юнги, Юнги, Юнги, Юнги». Юнги, Юнги — и животы пачкают чужим удовольствием, Чимин обмякает, но только затем, чтобы перевернуться на живот, потереться сладко задницей о чужое естество; он лишь тихо хрипит, когда чувствует вязкие дорожки масла у себя меж ягодиц. Брюнет рычит, упирается ладонями в постель по бокам от чиминова лица, скользит стволом вдоль горячего пульсирующего входа и лишь кривит уголок рта, когда целитель, хныча ребёнком, подаётся тазом назад в тщетной попытке насадиться и стонет разочарованно, расставляя ноги ещё шире, припадая грудью на постель и закрывая себе рот ладонями, когда Юнги переносит вес на колени, оттягивает его волосы назад, загребая в кулак, толкается вперёд, осознанно вдоль, только тихо шипя от ощущения тесноты между этими упругими ягодицами. Чимин дышит шумно, ведёт задницей ещё, усиливая чувство трения и вздрагивая каждый чёртов раз, когда обильно смазанная естественной смазкой головка касается заднего прохода, но не проникает внутрь. Юнги, закусив губу, прожигает дыры в подтянутой гладкой спине. — Ты… издеваешься? — раздаётся снизу. — Трахни меня, Мин Юнги, пока я не сделал то же с тобой! И от этой вопиющей дерзости боец на мгновение теряет дар речи. Но только на мгновение, потому что снова падает на руки, наклоняется к чужому уху и, предварительно прикусив раковину, шепчет с ухмылкой: — У тебя есть все полномочия, чтобы у знаменитого аристократа с фамилией из трёх букв появились искры из глаз, когда его будет иметь член сына простого торговца, Чиминни, — и наслаждается произведённым эффектом: целитель распахивает глаза, поворачивает голову, шокированный подобной тирадой, а потому даже не замечает, как брюнет осторожно смещается низом тела. — Но не сегодня, — ставит тот точку и входит немедленно, вырывая из глотки блондина такой длинный, протяжный, выстраданный стон, что аж сердце щемит. Чимин под ним податлив, готовый на всё, но с силами иссякающими: ноги у него разъезжаются, пока он, теряясь в ощущениях, пытается закрыть ладонью собственный влажный рот, из уголка которого вытекает ниточка слюны. Юнги снова делает упор на колени, но добавляет левую руку для разграничения веса, ставя локоть у лица блондина, нависая над чужой взмокшей спиной, прижимаясь к ней животом, но не забывая оттянуть светлые пряди пальцами правой свободной кисти, заставляя Чимина податься назад и насадиться глубже, чувственнее. Целитель спотыкается на очередном стоне, давится, громко кричит от распирающих его ощущений, хнычет жалобное: «Юнги, Юнги, Юнги» и, выкрикнув особенно громко, кончает вторично, обильно и влажно, обмякая всем телом. Для финального аккорда Юнги не хватает мелочи: он привстаёт, выпуская чужие мягкие волосы, подхватывает блондина под животом и насаживает на себя грубее, вжимая во всего себя до искр из глаз. — В рот… — сипит Чимин, откидывая голову ему на плечо: губы распахнуты, глаза закрыты блаженно, и с каждой новой фрикцией из нежного горла выбивается высокое «а», которое бьёт по ушам хлеще гонга. — Что? — задыхаясь, уточняет Юнги, притормаживая. — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — тянет Чимин, а потом снова летит на подушки, но только спиной. Член пульсирует, ноет до тупой боли от болезненного желания разрядки. Но что становится неожиданным до точек перед глазами, так это Чимин, который тянет бойца на себя, а потом переворачивает, меняя их местами и без всяких прелюдий заглатывает до основания с тихим мычанием. Трахать рот Чимина — это одно из самых любимых занятий. Губы блондина, опухшие от покусываний и поцелуев, чувственные до невообразимого, знают, как доставить бойцу невозможное удовольствие: движутся по стволу с силой, а языком Чимин делает вращательно-поступательные движения вверх и вниз, но ровно до того момента, как стоит целителю только почувствовать пальцы в своих волосах снова. Юнги ощущает, как податливо расслабляется чужая глотка, и его ведёт от подобной незатейливой вещи настолько, что пары-тройки резких толчков оказывается достаточно, чтобы рассыпаться к чёрту, излиться в чужой рот глубоко и обильно, разделяя нотки безграничного удовольствия на двоих благодаря чёртовой связи. И когда Чимин подтягивается выше, целует глубоко, позволяя почувствовать солоновато-терпкий привкус слюны сейчас, Юнги лишь вдыхает прерывисто, а потом расслабляется на подушках, ленивым движением откидывая со лба влажные чёрные пряди и рассеянно-потрясённо наблюдая за занимающимся розовым небом за окном. Чимин едва что не котом урчит, ведя языком вдоль его грудных мышц, собирая капли пота, а потом целует легко и нежно, чтобы щекой прижаться и позволить любовнику снова зарыться в свои волосы пальцами. — Мин Чимин… — негромко выдыхает Юнги и начинает тихо смеяться. — Мне нравится. — Ты серьёзно? — юноша поднимает на него большие круглые глаза. — Я же так, просто в пустоту брякнул. Чтобы спровоцировать. — А я задумался над этим и прямо сейчас пришёл к выводу, что это чертовски хорошо звучит, — Юнги спускается кистью к нежной скуле, где мягко касается самыми подушечками. — Самое то для сына торговца, тебе не кажется? Чимин смеётся смущённо и прячет лицо. А потом выдыхает счастливо и тихо, трётся носом о чужую кожу и закрывает глаза, вбирая в себя через Клятву чужую сладкую негу.
