PART TWO. JIMIN (TAEHYUNG, SEOKJIN). CHAPTER XIII: COME BACK TO ME
1 октября 2018 г., 01:28
Иногда (всегда) Чимину кажется, что у Тэхёна странная, аморальная зависимость ко разного рода увеселениям. Тэхён не может ни дня протянуть без того, чтобы не выпить пару бокалов вина, едва что не с пеной у рта утверждая, что два бокала ежедневно — не признак пьяницы, и ему, кажется, абсолютно плевать, что эти самые бокалы были сделаны ему на заказ и каждый вмещает в себя половину бутылки. Тэхён не может обойтись без сигар в последнее время, но и на это у него есть оправдание: невозможно не курить, когда рядом на постоянной основе дымит Чонгук. Это нервирует, утверждает иллюзионист, а потом добавляет, что когда он нервничает, то не может не курить.
Также невыносима жизнь Тэхёна без изрядной доли риска, потому что, очевидно, ему слишком скучно живётся, что той лошади, которая, находясь в постоянной работе, уходит на пенсию на вольный выпас, чахнет и вянет на глазах. Если Тэхён не играет с огнём, раздражая окружающих, то его день прожит зря, и у Чимина нет других оправданий этому чудовищному человеку, что врывается в чёрно-зелёные покои сразу же, как солнце начинает очевидно припекать, и будит те два измученных страстью тела, что планировали забыться в крепком сне до самого полудня.
— Мои милые кролики, подъём! — мурлыкающий бас отлетает от стен прямо в чиминовы уши. — У нас сегодня важный день!
— Какого хуя? — миролюбиво интересуется Юнги, утыкаясь целителю куда-то в предплечье словно в попытке укрыться от назойливого иллюзиониста.
— Фи, Юн-Юн, ты такой противный с утра! — всплёскивает руками это чудовище, подбегая к постели и начиная весело хлопать ладонями по чужой светлой коже. — Во всех смыслах этого слова! Ты липкий, грязный, мерзкий, злобный похотливый крольчишка!
— Тэхён, ради всего святого, съебись, — хрипловато просит Чимин, не открывая глаз.
— Ещё и ребёнка плохим словам научил! — горланит иллюзионист. — Какой плохой папочка Юн-Юн! Где там твоя голая жопка? Её нужно отшлёпать!
— Если ты хоть пальцем коснёшься одеяла, Тэхён, то я отшлёпаю тебя так, что ты впечатаешься, предположим, в столик вечным сложным авторским рисунком, — сонно бормочет Юнги, а потом Чимин слышит тихий вымученный стон человека, у которого не остаётся выбора. — Что тебе нужно?
— Мойтесь, крольчата, у нас очень много дел! — открыв один глаз, Чимин видит довольную квадратную улыбку в опасной от себя близости. Определённо, это не то, что он бы хотел видеть по утрам. У Чонгука действительно специфический вкус.
— Подожди, — к удивлению всех, Юнги резко садится в постели, едва не ударяя лбом наклонившегося к нему иллюзиониста, что не ожидал подобной прыти. — Ты сказал, что я научил ребёнка плохим словам. Что ты имел в виду?
И это, возможно, редкий момент, который нужно запомнить как самую главную молитву, потому что Тэхён выбит из колеи, хлопает глазами, а потом неуверенно тянет:
— Это была шутка про Чимина?..
— А, тогда ладно, — и боец падает в постель мешком и бросает равнодушное: — Съеби.
— А что ты подумал? — допытывается иллюзионист, но предсказуемо бойцом игнорируется, поэтому поворачивается к целителю. — Что он подумал?
— Я тебе, что, телепат? — огрызается Чимин, буравя его злым взглядом. — Что ты хочешь, Тэ?
— Чонгук уже может ходить, — резко становится серьёзным тот. — Нужно устраивать собрание по поводу Акио.
— Нет нужды, — неожиданно роняет Юнги. — Я говорил с Хосоком. Туда едете вы вдвоём сегодня вечером. Ты прав, Тэхён, сегодня действительно важный день.
И этот день можно действительно вписывать в великий: иллюзионист теряет дар речи уже второй раз за столь короткий временной промежуток. Глаза расширились так, что вот-вот и из глазниц выпадут, рот приоткрылся, но оттуда — чудо! — не вылетает ни звука.
Первые пару секунд. Потому что потом начинается сущий ад.
— Я никуда не поеду с этим хуйлом! — могучий ор сотрясает спальный корпус Дворца так, что едва ли не стены дрожат, и Корнелия испуганно выбегает из смежного помещения, а потом видит разгорающуюся драму и застывает в проёме нерешительно. Но Тэхёну насрать на то, как он выглядит со стороны: в данный момент он сосредоточен на том, чтобы проделать взглядом в Юнги десяток тысяч дыр. — Слышишь?! Я убью его!
— А вот и не сможешь, — лениво тянет в ответ боец, переворачиваясь на спину и подтягивая Чимина к себе поближе. Тот не сопротивляется, лишь только морщится на ужасное звуковое сопровождение, потому что, нет, Тэхён вовсе и не думает прекращать вопить.
— Я ненавижу его, Мин Юнги, и уверен, что ты слышал об этом! Я не поеду с ним никуда!
— Тэхён, послушай, Чонгук слишком слаб и ментально, и физически, чтобы скрасить твою поездку. Мне необходимо, чтобы ты лично съездил туда, а, как сказал мне Намджун, бунтуют всё те же и по той же причине. Хосок был там. Так что вы оба, засуньте ваши претензии поглубже и делайте то, что должны.
— Так эта скотина ещё и была против моего присутствия?! — этот фарс, кажется, никогда не закончится. Чимин морщится, зажимает уши руками красноречиво, утыкаясь лицом куда-то Юнги в грудь, которая начинает умиротворяюще вибрировать, ибо боец снова открывает рот, закидывая иллюзиониста весомой аргументацией.
— Тэхён, твои разборки сейчас неуместны. Ты должен съездить туда, потому что никто из нас не ориентируется в подобном дерьме и интригах лучше, чем ты. Хосок будет твоей путеводной звездой. Зато, когда ты вернёшься, дадим бал в честь того, что ты большой молодец. Ты же наверняка всё разузнаешь. Это же ты.
По лицу иллюзиониста скользит тень неуверенности: очевидно, что последние фразы несколько смягчили его праведный гнев. Тэхён поджимает губы, явно ещё испытывая определённую степень ярости, но Чимин видит, что та ощутимо идёт на убыль.
— Ты у нас такой умный, Тэ. Ты точно справишься с заданием в кратчайшие сроки, — мурлычет Юнги.
Лицо Тэхёна превращается в нечитаемую маску, и лишь только сощурившиеся глаза выдают это подозрительное: «Где наёб?». Но боец только улыбается широко, обхватывая Чимина поперёк груди.
— Я присмотрю за Чонгуком, — улыбается широко целитель, за что удосуживается очередного подозрительного взгляда.
— Это всё равно, что доверить козлу капусту, — замечает иллюзионист.
— Мы все присмотрим за Чонгуком, — заверяет его Юнги.
— Особенно я, — не выдерживает Корнелия.
— Вот этой девчушечке я доверяю куда больше, чем вам двоим, — одобрительно хмыкает гость. — Хорошо, даже если так. Кто будет с моими детками и стадом Хосока?
— Я и Намджун, — раздаётся новый голос от двери, и, повернув головы, спорщики замечают Чонгука, слабо привалившегося к дверному косяку.
Чимину определённо нравятся такие перемены. Не в том смысле, что ему любо смотреть на то, как мучается его лучший друг, но с Тэхёна от таких поворотов событий слетают все маски разом, и сам он ланью несётся к двери, где подхватывает огневика, как ребёнка, и шипит взволнованно:
— Тебя кто просил вставать?!
— Никто, — мило улыбается Чонгук, позволив себе опереться на любимого человека, — но ты устроил здесь такое представление, что мне показалось кощунством пропускать подобное.
Тэхён фыркает громко, демонстрируя недовольство, но Чимин со своей постели смотрит достаточно внимательно, чтобы отметить, как по-девичьи, почти незаметно, вспыхивают чужие смуглые щёки, когда Чонгук прижимается доверчиво и улыбается широко-широко.
***
— Ты точно будешь в порядке? — кажется, он задаёт этот вопрос уже тысячный раз за последние пару минут, стоя на широком мраморном крыльце и цепляясь пальцами за чужие предплечья. — Точно, — так же в тысячный раз за последние пару минут отвечает Чонгук, умильно и смущённо улыбаясь и глядя своими красными глазами из-под упавшей на них отросшей чёлки в тон. Чонгук не любит прилюдно демонстрировать свои чувства, особенно, когда Хосок за спиной Тэхёна прожигает того раздражёнными взглядами между лопаток, обозначая, что прощание затянулось. Не любит, но демонстрирует, касаясь своими большими ладонями чужих рук, склонив голову к плечу немного и позволяя крови затопить скулы. — Со мной постоянно будет Чимин. Помни об этом. — Ай! — и иллюзионист морщится. — Именно этого я и боюсь. Ваш кружок по интересам нельзя назвать надёжным. — А тебя, значит, можно? — сверкнув белозубой улыбкой шире, интересуется огневик. — Ты, как-никак, флиртуешь со мной? — Тэхён чувствует, как его собственные брови летят к кромке волос. — Или мне кажется? Чонгук фыркает тихо, отворачиваясь, изучает стремительно темнеющее небо над роскошными домами центра столицы: ещё несколько минут назад оно пылало ярко-рыжим, плавно перетекающим в чувственный пурпур, а сейчас топится томными красками синего с неуверенными зачатками звёзд. Красиво, бесспорно. Но для Тэхёна этот парень, что стоит напротив, затмевает всё великолепие этого мира. — Тебе не кажется, — наконец роняет Чонгук. — Именно это я и делаю. — Я запомню этот момент и дам тебе знать, что не забыл, когда вернусь, — иллюзионист, улыбнувшись широко, подмигивает, чем срывает с этих чёртовых губ выдох, которому огневик пытается тщетно предать оттенок раздражения. — Ты неисправим. — Но ты же любишь меня. Он бы поцеловал его, честно. Ему было бы плевать на Хосока, который, сидя в экипаже, наверняка нервно постукивает пальцами по обивке сидения; плевать на Юнги, который стоит, привалившись к косяку и насмешливо вскинув бровь; на Чимина, который лучится искренним счастьем просто потому, что где-то вблизи кто-то просто любит друг друга; на Намджуна с Сокджином, что стоят друг от друга так далеко, насколько позволяют приличия. Тэхён бы впился в эти губы, вкус которых он знает так же хорошо, как и самого себя, завлёк Чонгука в долгий, нежный, прощальный поцелуй в попытке передать через него всё то, что чувствует прямо сейчас: горечь разлуки, щемящую тоску, которая уже имеет место быть. Он поцеловал бы. Но Чонгук ненавидит прилюдное выражение чувств. Поэтому просто обнимает крепко напоследок, салютует всем собравшимся и, развернувшись на пятках, сбегает по ступенькам лестницы, стараясь не скривиться при виде хосоковой рожи в окошке кареты. И стоит только сделать пару шагов по вымощенному мраморными плитами покрытию двора Дворца, как просто… — Тэтэ! Тэхён оборачивается, искренне удивлённый и недоумевающий: что-то забыл? Вроде бы нет. Тогда почему Чонгук сейчас спускается так быстро к нему, на пике своих возможностей сейчас? Почему подходит так близко? Почему… целует так жарко у всех на глазах, обхватывая руками его лицо, большим пальцем очерчивая острую линию подбородка и кончиком языка — контур нижней губы иллюзиониста? Тэхён выдыхает в поцелуй рвано, цепляется пальцами за алый шёлк на спине, прижимает к себе, углубляет, прикрывая трепещущие веки. Почти что решает плюнуть на всё, чтобы просто остаться здесь, рядом, как можно ближе теплом своего тела к чужому. Но Чонгук, будто безумно сверкая красными глазами, отстраняется, позволяя увидеть лихорадочный румянец на исхудавших щеках. Делает шаг назад для достоверности, не прерывая терпкого зрительного контакта только между ними двумя: — Я буду очень скучать. Будь осторожен. Возвращайся быстрее, Тэтэ. Ко мне возвращайся. И сердце Тэхёна, пока он быстро кивает и, наконец, садится в экипаж, почему-то обливается кровью. …Тэхёну очень легко найти общий язык с людьми, знаете ли, вне зависимости от их пола и социального статуса. У него в своё время была настоящая паучья сеть, скреплённая как и тёплым ложем, так и простым человеческим обаянием, что распространялась аккурат до дальних уголков их любимой и необъятной. Тэхён очень контактный. Лёгкий на подъем, очаровательно невыносимый, местами манерный и искренне верящий в то, что он является воплощением всего того, что располагает к себе остальных людей. Простых людей. Это всё, конечно, здорово, но как общаться с Хосоком теперь, он не знает совершенно, а потому смотрит в окно на толпы галдящих людей, силясь запечатлеть в мыслях образ Руаля, и думает о том, что заговорить им всё же рано или поздно-таки придётся. Хотя бы потому, что Тэхён понятия не имеет, как выглядит местность, в которую его направили, но знает, куда идти и кого искать, а ещё ему, скорее всего, понадобится защита: разведку в лице Намджуна и Сокджина бунтующие ещё могли расценивать как простой дружественный визит, но вторую партию явно воспримут в штыки. Иллюзионист вообще удивлён, на самом-то деле, как лидеру с довеском вообще позволили уйти безо всяких проблем. «Возвращайся быстрее, Тэтэ. Ко мне возвращайся». Тэхён очень не любит быть далеко от Чонгука. Ему есть, с чем сравнивать. Ему есть, что терять, и плевать на собственную жизнь, там, во Дворце, у него остался маленький ребёнок… два маленьких ребёнка, один из которых, кажется, куда более зрелый, чем он сам. — Ты же понимаешь, что нам придётся несладко? — мрачно выдавливает из себя Хосок уже тогда, когда пейзаж за окном экипажа меняется, а деревенские домики, утопающие в чёрной ночной тьме, уступают лесной необжитой местности: хмурой от робких рассветных лучей, почти невидимых, тонкими светлыми полосами сочащихся в пространстве и расстилающихся по отсыревшей за ночь земле. Его надломленный голос вырывает Тэхёна из полудрёмы, пропитанной лёгкой нервозностью и тревожную мерзким червячком плохого предчувствия. Дерьму быть, определённо. — Да, я не идиот, как ты уже, наверное, успел заметить за долгие годы нашего знакомства, — роняет иллюзионист равнодушно, хочет было облокотиться головой на дверцу экипажа, но только лишь цыкает зло. Как по заказу, они выезжают на лесную дорогу, что испещрена корнями, и карету начинает столь немилосердно трясти, что заговорить не рискнёшь без страха себе язык откусить, что уж говорить о попытке поспать. Хосок бьётся головой на очередной неровности. Маленький злобный Тэхёнчик внутри настоящего Тэхёна начинает злобно хихикать, потирая ладошки и причитая: «Так тебе и надо, сука рыжая». — Я не рассчитываю на твоё прощение, — снова говорит молотоносец тогда, когда они выезжают на относительно ровный участок. — Так же, как и я не рассчитываю на то, что ты дашь мне поспать? — вежливо интересуется иллюзионист, пытаясь понять, как скоро им предстоит высадка на постоялом дворе. Хосок выдыхает прерывисто, очевидно, силясь взять себя в руки, а потом продолжает: — Я понимаю, что ошибся. Оступился. Поступил не по-дружески. — О, нет, детка, не по-дружески ты бы поступил, если бы забрал со стола последнюю булочку. Ты же показал себя как кусок дерьма, который не стоит даже того, чтобы с ним разговаривать. Поэтому я буду наглецом и попрошу тебя нахрен заткнуться. Я хочу поспать. Вторая часть пути будет очень выматывающей, если, конечно, за нами уже не следят. — Тэхён, нам нужно разговаривать друг с другом. Нам нужно выработать стратегию и… — Послушай, ты, — иллюзионист резко разворачивается к опешившему от подобного Хосоку и смотрит ему прямо в глаза. — Я не винил тебя ни в чём. Совсем ни в чём. Я понимаю прекрасно, что человек очень часто не властен над тем, что испытывает. Попади я в такую ситуацию, например, с тем же Чимином, я бы в жопу себе свои чувства засунул хотя бы из уважения к Юнги. Хотя бы потому, что мне не насрать на то, через что мы все вместе прошли. Но ты, сука, превзошёл все ожидания. Серьёзно. Ты женился, родил ребёнка, а своим поведением продемонстрировал, что тебе не только на меня плевать, но и на Дию, и на свою дочь, и на чувства Чонгука! — он слышит, как Хосок шумно сглатывает, но, нет, не заботит. Не то чтобы он желал растрачивать себя на объяснение простых истин, но, очевидно, кто-то здесь очень тупой, а потому Тэхён вздыхает и, откинувшись затылком на мягкую, обитую бархатом, спинку сидения, резюмирует: — У меня нет слов. У меня больше вообще ничего к тебе нет, кроме презрения. Боги видят, работать с тобой впредь, как и смерти тебе, я не желаю. Ты не заслужил. И, чтобы ты совсем оставил меня в покое, скажу: мы высадимся за три мили до постоялого двора, где найдём пристанище и до замка Финнеса доедем на какой-нибудь неприметной повозке, чтобы… Чтобы никто не засёк, хотел сказать Тэхён, но произошедшее в это мгновение лихо перечеркнуло все его радужные планы на завершение миссии с минимальными потерями. Так сказать, поставило кляксу на холст с аккуратным повествованием лаконичным «уже засекли, рано радуешься», потому что экипаж встряхивает резко и сильно, да так, что иллюзионист падает на пол, но встать, слава богам, не успевает. Мощная стрела, пущенная кем-то блещущим силой, но пожелавшим оставаться неизвестным, пробивает жалкое дерево кареты и выходит навылет с другой стороны в жалких сантиметрах от его кончика носа. Всё, что он слышит сейчас, ограничивается страдальческим плачем дерева, закладывающим уши грохотом непонятного происхождения да ржанием лошадей где-то на периферии. Экипаж делает рывок по невнятной зигзагообразной траектории, видимо, лишённый управления, но когда на крышу что-то приземляется с грохотом, испуганный крик животных становится куда более громким, почти человеческим, и он режет по сердцу за секунду до того, чтобы оборваться, напоследок ударив по Тэхёну захлёбывающимся выстраданным возгласом. И это всё быстро, чертовски быстро, и пяти секунд не проходит. «Возвращайся быстрее, Тэтэ. Ко мне возвращайся». — Вставай, вставай! — Хосок отдирает его за шкирку от пола кареты ровно в тот самый момент, когда её начинает резко кренить влево. Тэхён пытается встать на ноги, но чувствует, как пол уходит из-под ног в прямом смысле этого слова, но, завидя, как вспыхнули синим глаза напротив, только резко мотает головой из стороны в сторону и заставляет молотоносца затаиться и только сгруппироваться, чтобы было не так больно. Экипаж опрокидывается навзничь, иллюзионист с силой ударяется спиной о то, что когда-то было стенкой кареты, и это касание с твёрдой поверхностью выбивает остатки воздуха из груди. Хосок падает рядом, приземляясь на ладони и колени, тихо шипит было, но Тэхён глазами показывает: ни звука, будь готов ударить так быстро, как откроется над головой противоположная дверца экипажа. Но не происходит ничего. Всё вокруг замирает, давя на сердце гробовой тишиной, и иллюзионист просто сосредотачивается на том, чтобы дышать тише, оставаясь в этом убивающем рассудок напряжении. Грудную клетку сковало цепью ожидания и неизвестности. Мерзкое чувство. — Может, мы?.. — произносит Хосок почти бесшумно через довольное долгое время, но иллюзионист снова немо головой мотает в отрицании. Если бы это были просто разбойники, уже бы непременно осмотрели начинку кареты. С другой стороны, если бы их действительно хотели убить, уже бы точно сделали это. Значит, ждут. Неважно, чего: сигнала, кого-то весомее, проявления жизни внутри средства передвижения, что стало капканом. Эти ждут — и они потерпят. Времени много, и Тэхён, тихо выпустив воздух из лёгких, снова замирает, чувствуя биение сердца в ушах. Но вокруг всё ещё стоит мертвая тишь, и это нервирует, с толку сбивает. Они лежат ещё какое-то время, а потом Хосок, не выдержав, вспыхивает синими глазами и, материализуя маленький молот, всё же выбивает дверцу сверху и, подтянувшись, на свой страх и риск высовывается из кареты. На живом лице его пролетают эмоция за эмоцией: напряжение, удивление, непонимание — и Тэхён протягивает ему руку, позволяя подтянуть себя на поверхность. То, что он видит перед собой, в принципе, соответствует ожиданиям: неожиданно высоко поднявшееся над головой солнце, два трупа лошадей в огромной луже крови, что пачкает пыльную лесную дорогу, глотки перерезаны умелой рукой. Чуть в отдалении и сзади — тело кучера. Справа и слева — стены леса, вокруг — щебет птиц, будто и не было ничего. Совсем. — Что за?.. — тихо выдыхает Хосок, поворачиваясь к иллюзионисту и всем видом являя собой непонимание. — Дерьмо подъехало, — мрачно изрекает Тэхён и спрыгивает на землю. — Дальше пешком. Смотри в оба, чует моё сердечко, что это ещё не конец. — Они не тронули нас. Почему? — Рыжий спрыгивает рядом и смотрит непонимающе. — Не тронули сейчас, обязательно тронут потом, — мрачно говорит иллюзионист и начинает движение по дороге дальше. — Не обольщайся. Не думаю, что они были уверены в том, что убьют нас одной стрелой. — Подожди! — этот окрик вынуждает остановиться и обернуться. Хосок показывает на труп кучера. — Мы так его и оставим? — Ты предлагаешь взять его с собой третьим другом или что? — Но… — боец смотрит на тело с сожалением. — Это неправильно. Его разорвут звери. Нужно похоро… — Послушай, Хосок, — обрывает его иллюзионист, взмахнув рукой для весу. — У нас нет времени на это всё. Мне очень жаль этого парня, но, очевидно, такова судьба. И если мы сейчас не выдвинемся, нас может ждать что-то похуже зверей. Солнце в зените, дальше оно будет только клониться к горизонту. Боец смотрит на труп в луже крови ещё какое-то время, а потом кивает со вздохом и идёт следом. «Возвращайся быстрее, Тэтэ. Ко мне возвращайся».***
Это были очень скучные четыре дня по мнению Сокджина. Зацикленные — и теперь он, возможно, понимает Намджуна в его стремлении что-то поменять в своей жизни. Эти дни душили своей постоянностью и серой обычностью, когда утром завтрак, потом — тренировка, затем — обед, после — ещё одна тренировка и ужин у себя в компании Чонгука с Чимином. Эти двое, на самом деле, чертовски уютные. Весёлые, лёгкие, старающиеся не думать ни о чём дурном: даже Чонгук, терзаемый очевидной нервозностью вдали от того, кого любит, старается улыбаться и шутить. На исходе четвёртого дня Сокджин впадает в определённую степень лёгкой апатии, и эти двое это замечают прекрасно, подмазываясь и глупо подшучивая. Старшему целителю почти что смешно, да вот только сердце болью сочится, стоит только подумать о том, что где-то там, в коридорах, петляет Намджун. Больше не его Намджун. Он должен быть выше этого, конечно, но это больно чертовски. Это без секунды невыносимо: когда ты ночуешь один и знаешь, что нет того плеча, в которое ты можешь поплакаться. Нет человека, с которым делишь боль, радость, счастье и простые мелкие бытовые моменты. Сокджин едва успевает отвечать впопад краткими односложными ответами. Сокджин тонет в дерьме, в которое загнал себя сам. У Сокджина душа кричит, на части рвётся от тоски по Намджуну, которому даже, быть может, и вовсе плевать. Он в пропасть летит, у которой дна нет. Стоит ли жить вообще в том мире, где до него нет дела самому важному человеку?.. Апатичные мысли нарушает стук в дверь и это, чёрт побери, его покои, поэтому он вынужден крикнуть: «Входите», чтоб дверь распахнулась, являя глазам Калеба с сияющим радостью взором. — Господа, — и юноша делает шаг вглубь комнаты. — Это Дью.
