TAEHYUNG (YOONGI, JIMIN). CHAPTER XIV: A REASON
17 октября 2018 г., 16:03
Они выбираются из леса к концу дня и оказываются посреди очередной широкой дороги с океаном лугов по бокам. Раздражение и злость топят Тэхёна всё то время, что они вынуждены добираться своим ходом, почти что без перерывов: он устал и голоден до чёртиков, ноги отдаются гудением и нехорошо подкашиваются. Если он упадёт, то непременно испачкает свой новый дорожный плащ, за который отдал несколько сотен золотых.
Тэхён не боец. Он уже давно растерял всю ту выносливость, что была у Тэхёна-кочевника; он устаёт от физических нагрузок куда быстрее, чем тот же Хосок, если дело не касается постельных утех, конечно же. Привык действовать издалека и передвигаться в пространстве не на своих двоих, а верхом, потому что этот навык точно никуда не пропал и будет неотъемлемой его частью до второй и окончательной смерти, или, что лучше, в дорогом экипаже. Таком, чтобы сидения мягкие, приятный глазу полумрак и занавески на окошках — по принципу того, что так и остался лежать где-то посреди лесной дороги. Дерьмово, конечно, но с этим ничего не поделаешь: как выглядит их карета, противнику уже известно и не хотелось бы подставлять себя под удар ещё раз, который может стать для них последним. Всё зависит от расстановки сил, а Тэхён был бы лжецом, если бы сказал, что не предпочёл сейчас оказаться в такой ситуации с Юнги: Хосок, что уж греха таить, силён до чёртиков, но его можно задавить массой в силу того, что он гораздо медлительнее и откровенно плох в том, чтобы работать в паре. Как плох и сам иллюзионист, особенно с учётом того, что никогда не было ситуаций, когда им приходилось работать только вдвоём.
Но молотоносец выглядит определённо свежее и лучше. Усталый, измотанный, наверняка чертовски голодный, как и сам Тэхён, вглядывается в пустой горизонт, но всё, на что хватает взгляда — это луга, луга бесконечные и прямая широкая дорога. Каков шанс, что здесь, вдали от Руаля, будет проезжать какая-либо повозка?
Минимален, и иллюзионист почти рычит зло, задаваясь целью пойти дальше было, но покашливание его, простите боги, спутника, заставляет остановиться и обернуться.
— Нам нужно переночевать где-нибудь, — наконец роняет рыжий, устало сверкая глазами.
— Да. Ты прав. Давай прямо здесь, посреди дороги? — вскинув бровь, смотрит через плечо.
— Брось, Тэхён, я не…
— Хосок, кажется, ещё до того, как это всё произошло с нами, я сказал тебе, что хочу свести к минимуму наше общение. Разве то, что мы в заднице, как-то меняет ситуацию? Отматывает время назад? Я должен забыть о том, что ты поцеловал Чонгука? — нервы Тэхёна сдают, кажется. В конце концов, он чертовски устал за этот день, голодный до ужаса и испытывает стойкое желание лечь на эту блядскую землю и сдохнуть.
Хосок молчит, лишь дышит тяжело, и иллюзионист ухмыляется едва заметно: ответить рыжему на эту претензию, разумеется, нечего, потому что Тэхён умеет правильно подобрать слова даже в случае своей неправоты, что уж говорить о том, что сейчас молотоносец действительно виноват, а у его товарища по оружию есть все права на то, чтобы его презирать? И Тэхён, фыркнув и тем самым обозначая свою очередную маленькую победу, даже прилив сил чувствует — вполне себе сильный для того, чтобы пойти дальше, весело насвистывая и не проверяя, тащит ли Хосок за ним свою задницу или нет.
Возможно, это странно, но он не может перестать чувствовать странную щемящую тоску в своей груди, будто хорошо смешанную со смутным ожиданием чего-то дурного: здесь и волнение за Чонгука, его открытую настежь душу и добрые красные глаза; и насторожённость, выработанная годами, проведёнными бок о бок с выполнением сложных заданий; и чувства упорства и злобы, что топят, потому что раньше действительно было проще. Было проще убивать и калечить, лишать рассудка, наблюдать, как люди мучаются в агонии собственных страхов, услужливо им самим предоставленных. Тэхён убивал стариков, женщин, детей безо всякого сожаления просто потому, что ему приказывали, и он делал то, что должен был.
Сейчас всё куда сложнее, а один упёртый мальчишка с честными глазами смог пробудить в нём то, что никому и никогда не удавалось до этого. Жалость, сострадание, умение ценить и любить, умение анализировать свои поступки, но не действовать бездумно и по ситуации: всё это смешалось в душе иллюзиониста странным сумбурным коктейлем. Чувства — это больно. Осознание, принятие и взвешивание — сложно невыносимо. Сейчас он руководствуется собственными принципами и правилами, но стоит ли говорить о том, как часто задаётся таким простым, но невозможным вопросом: «А как поступить правильно»? Не так, как захочется и с пользой для себя любимого, а с выгодой для всех окружающих и чтобы впоследствии не терзала та барышня, что объявилась в его жизни не так уж давно, а потому непривычна в союзе — совесть?
К ужасу своему, Тэхён не может винить Хосока в том, что он поцеловал Чонгука. Нет, может, конечно, у него есть все основания для этого, но, к сожалению, не с той негативной силой, с какой бы хотелось до ужаса: в конце концов, ему ли не знать, как порой сложно справиться с самим собой, не поддаться порыву обозначить себя и свои чувства и поставить жирную точку в конце, чтобы отпустить и понять впоследствии. Возможно, Хосоку это нужно было.
Давно нужно было, но с точки зрения морали, с которой Тэхён ещё плохо справляется, можно сделать нехитрый вывод: рыжий явственно просится, чтобы ему разукрасили еблище парой нелицеприятных гематом.
Не то чтобы иллюзионист был готов простить товарищу подобное, но они так долго работают вместе и…
— Извини меня, — прилетает меж острых лопаток, обтянутых тканью плаща, и звучит так тихо и больно, что Тэхён почти вздрагивает. — Это будто был какой-то дурман. Я не думал. Всё это время я очень хорошо осознавал свои шансы, точнее, их полное отсутствие. Тэхён, я понимаю, что должен раскаиваться перед тобой в первую очередь. Ты не заслужил того, чтобы с тобой так обходился твой товарищ по оружию. Ты столько сделал для нас всех, а я тебя вот так отблагодарил.
Иллюзионист, продолживший путь, останавливается, уже занося ногу было для следующего своего шага, но голос Хосока, что сочится отчаянием, интонационно ломится как та хрупкая веточка, на которую наступаешь тяжёлым сапогом. И, повернувшись, Тэхён видит влажные дорожки на хосоковых щеках и губу закушенную.
Сожалеет, действительно. Искренне сожалеет.
— Да, — говорит он молотоносцу, окидывая того с пыльных носков дорожных синих сапог до рыжей макушки, — я действительно такого не заслужил.
И хочет было последовать дальше, но слышит вдалеке шум повозки, а ещё, кажется, начинает верить в собственное везение.
***
«Возможно, стоит связаться с нашими старейшинами», — говорит Далтан одним вечером, выходя за дверь в тысячный раз за последние несколько дней, чтобы оставить Юнги в гордом одиночестве сидеть в тёмном кабинете с затёкшей спиной в робкой надежде, что что-то может сдвинуться с мёртвой точки. Дело, разумеется, дрянь, да и питать всякого рода надежды боец не привык, но уж всё лучше, чем ничего. Он, позволив себе несколько разгрузиться, опускает глаза на очередной лист пергамента на тёмном покрытии. Это мог бы быть отчёт от Тэхёна, но он всё ещё изволит сохранять молчание, а поэтому… Поэтому остаётся только одно, и Юнги поднимается тяжело, выходит из комнаты, не забыв запереть дверь на увесистый ключ; идёт по коридору дальше, машинально отсчитывая двери. Третья справа, и он стучит костяшками пальцев, чтобы услышать грудное: «Входите». Помещение, в котором он оказывается, чем-то схоже с его собственным кабинетом: массивный стол из добротного дерева, заваленный разного рода бумагами, удобный стул с высокой спинкой, книжные шкафы и диван для посетителей с низким столиком подле него, на котором сейчас стоит большой серебряный поднос с фруктами. Разница только в цвете и, если так можно выразиться, ауре: этот кабинет выдержан в жёлтых тонах, да и дышится здесь легче, ибо нет груза затравленности и полного отчаяния — только Пегги, что склонилась в реверансе и отошла к стене с появлением гостя. — Юнги? — и Намджун, вскинув брови, откладывает в сторону перо. — Что случилось? — Нам нужно более основательно подойти к решению ситуации на Западе, — и боец со вздохом приваливается плечом к косяку. — Ты всё же хочешь сходить? — схватывает на лету лидер, задумчиво поджав губы. — Ты уверен, что это поможет? — Конечно не уверен. С нами нет Тэхёна, который мог бы помочь. С другой стороны, никто не отменял простые человеческие пытки. — Юнги… — в голосе Намджуна звучат нотки предостережения, когда он хмурит брови и начинает нервно барабанить пальцами по поверхности стола. — Намджун, я очень устал от этого всего, опустим твои высокоморальные речи. Я просто ставлю тебя в известность, что я пойду туда в любом случае, но твоё присутствие необязательно, — и Юнги отталкивается от гостеприимного косяка и уже разворачивается было, как… — В смысле «необязательно»? Ещё как обязательно! — раздаётся бормотание сзади, и боец оглядывается через плечо на засуетившегося друга, от чего не может сдержать усмешки. — Я лидер, в конце концов, или кто? Я должен присутствовать на такого рода допросах! — и в этот момент Намджун напоминает суетного грызуна, расфасовывая какие-то последние бумаги уже стоя, где-то быстро ставя печати и перманентно бормоча «сейчас» настолько быстро, что оно сливается в скоростное «ща-ща-ща-ща». — Намджун, не спеши, — мягко улыбнувшись, предлагает Юнги, когда видит, что Пегги бежит от одного из шкафов с очередной кипой бумаг. — Он никуда не сбежит. За три года никуда не делся, ещё минут десять точно подождёт. — Да как не спешить-то! — уже обежав было стол, лидер получает от служанки новую порцию бумаг и склоняется над поверхностью, что-то быстро чиркает пером по пергаменту, оттопырив филейную часть в сторону товарища. А Юнги тем временем испытывает непреодолимое желание ему чисто по-дружески наподдать с ноги за расторопность. — Как не спешить! — и Намджун разгибается было, но Пегги подкладывает очередной лист и лидер с тихим шипением пишет что-то вновь. — Я подожду тебя в коридоре, — предлагает ему Юнги, — не торопись. Он выходит в полумрак с каменными стенами и факелами по периметру. Устало приваливается в задумчивости, пробегает взглядом по знакомому помещению с тихим вздохом уставшего от жизни человека, откидывается черноволосым затылком на прохладное покрытие и прикрывает было глаза… Когда детский визг ударяет в уши, рикошетит от стен, скачет куда-то в широкие окна, бьётся о двери. Юнги резко вздрагивает и поворачивает голову в сторону источника звука. Хмурится. Тэён в конце коридора нервно подпрыгивает, в ладоши хлопает и перманентно исходится крайне эмоциональным воплем — с такого расстояния и не понять, счастья или чего похуже, но напрягает не это, а высокий тонкий силуэт незнакомца, что присел перед сыном Тэхёна на одно колено. Юнги медленно отталкивается от стены, идёт склонив голову, пользуясь тем, что на него пока что не обращают внимания, и наблюдает. Силуэт принадлежит молодому черноволосому мужчине, чьи пряди, жестковатые даже на вид, свободно свисают вдоль бледного лица с тонкими чертами. Примерному ровеснику самого Юнги, но незнакомому. — Ты же будешь хорошим мальчиком, Тэён? — длинные худощавые пальцы с крупными костяшками очерчивают детскую щёчку. — Не будешь никому мешать? Тэён смотрит на этого типа, не мигая и как-то… восхищённо-завороженно. Это очень впечатлительный ребёнок, постоянно отвлекающийся на внешние раздражители, но сейчас не реагирующий на бесшумное появление кого-то третьего рядом, держащий этот тяжёлый зрительный контакт, от созерцания которого даже у Юнги холодок по загривку. Голос у этого парня тихий, обволакивающий, мягкий, почти что мурлычущий, но что-то внутри бойца напрягается от вида этих ярких зелёных глаз, направленных на мальчика. — Кто вы? — голос Юнги разбивает эту непонятную густую атмосферу. Тэён и незнакомец вздрагивают, только сейчас заметив его присутствие. Мальчишка снова радостно взвизгивает и обнимает Юнги за колени. Сам же Мин смотрит на непонятного персонажа в упор, впившись взглядом в чужое лицо, силясь уловить хотя бы одну негативную эмоцию. Тот медленно встаёт с колена и поворачивается, глядя большими зелёными глазами, и мягко, почти подобострастно улыбаясь краем тонкого, будто скульптурно высеченного рта. Облачённый в белую добротную одежду — рубашку с рюшами, аккуратно заправленными в короткие сапоги со штанами в тон, — он кажется почти мертвенно бледным на фоне своего облачения, а Юнги невольно ловит себя на мысли о том, что, возможно, на контрасте он может показаться весьма смуглым. Терпкий зрительный контакт длится недолго: юноша кланяется, позволяя чёрным волосам повиснуть в воздухе, и голос его кажется весьма покорным: — Доброго вечера. Нас ещё не представили друг другу, господин Мин. Я новый личный слуга господина Сокджина, моё имя — Дью. — Юнги, — чеканит боец в ответ. — Извините? — парень, не разгибаясь, поднимает своё бесспорно красивое тонкое лицо, впиваясь в бойца своими глазами — кажется, прямо в душу, — а неровный свет факелов определённо играет свою злую шутку, чтобы Юнги показалось, что в этих омутах черти танцуют какие-то неясные танцы. — Господин Юнги. У меня нет фамилии, — произносит, делая акцент на каждом слове и рассеянно запуская пальцы в чёрные волосы Тэёна, что доверчиво зарылся носиком ему в штанину и замер. — Кто давал право слуге заниматься воспитанием господского ребёнка? Где Чонгук? — Ни в коем случае не занимаюсь воспитанием юного господина, господин Юнги, — и Дью хочет было выпрямиться, но одного взгляда оказывается достаточно, чтобы он вздрогнул и согнулся ещё больше, опустив глаза в каменный пол. — Господин Чонгук чувствует себя неважно, а юный господин докучал ему, а после сбежал и… — Тэён не докучает своим родителям, Дью, и тебе лучше это запомнить, — обрывает его боец. — В любом случае, у Чонгука есть свой слуга. Тесный контакт с этим ребёнком находится вне рамок твоих полномочий. Надеюсь, мы поняли друг друга? — Да, господин. — Ты же отдаёшь себе отчёт в том, что я донесу об этой неприятной ситуации твоему господину? — Даю, господин. — Что здесь происходит? — раздаётся удивлённое из-за спины и, обернувшись, Юнги замечает Намджуна, чьи брови от недоумения грозятся срастись с кромкой каштановых волос. — Кто это, Юнги? — Новый слуга Сокджина. Предположительно, некомпетентный, — криво ухмыльнувшись, сообщает тот. — Можешь выпрямиться, Дью. Парень с тихим выдохом разгибает спину и быстро кланяется уже второму члену Совета со своим этим: «Доброго вечера, господин Намджун». — А где Чонгук? — интересуется меченосец, глядя на то, как Тэён обнимает уже его колени. — Мама… там, — и мальчик показывает пальчиком в сторону спального крыла. — Мама? — глаза Намджуна очевидно становятся больше, когда он поворачивается к Юнги, но тот только отмахивается. — Я научился не задаваться вопросами, когда дело касается извращённого тандема Тэхёна и Чонгука. Это же и тебе советую. Тэён, идём. Я отведу тебя к отцу… — Мама, — поправляет его малыш с видом знатока. — Ладно, не буду спорить, — соглашается с ним боец, беря в руку маленькую тёплую ладошку. — Мы отведём его. Ты свободен, Дью. — Тэён, что нужно сказать старшему на прощание? — с важным видом интересуется Намджун, изображая из себя самого гордого родителя всех времён и народов. Тэён немного мнётся, переводит голубые глаза на слугу, что мягко улыбается ему в ответ, слегка склонив голову. — Он у нас очень умный мальчик, Дью. Давай, Тэён, — и это тот момент, когда намджунов подбородок гордо выпирает вперёд, как часто бывает в особо важные для него моменты. Малыш вдыхает полной грудью, широко улыбается. Дью в ожидании вскидывает брови, всем своим видом изображая интерес. Юнги про себя делает определённого рода ставку, потому что помнит, кто воспитывает этого ребёнка помимо Чонгука. — Ну, что мы скажем Дью? — улыбается Намджун, — «До свидания»? — До свидания, сука! — задорно визжит мальчик, а Юнги в своей голове определённо остаётся удовлетворённым собственной догадливостью, едва смех сдерживая, когда лицо слуги изумленно вытягивается, а лидер, очевидно, теряет дар речи. Подхватив ребёнка на руки, Юнги прячет улыбку в чёрной маленькой макушке и идёт по коридору в сторону спален, потому что, да, Тэён у них — определённо не по годам развит и умён.***
— Он мне не нравится, — это первое, что слышит Чимин, сидя спиной к двери, в которую ворвались безо всякого стука. — Почему же? — жеманно удивляется Сокджин, сверкая покрасневшими от выпитого щеками и подкрепляя свой вопрос изящным взмахом длинных пальцев. Всё это было проделано с такой неслыханной грацией и высокомерием, да под аккомпанемент закатывания глаз Чонгука, что Чимин оборачивается, чтобы увидеть в дверях Юнги с Тэёном на руках, а сзади… Ну, конечно. Кто бы, чёрт возьми, сомневался. Намджун выглядит так, будто вовсе мимо проходил и решил заглянуть, на секунду, в собственные покои чисто из вежливости, а интерьер изучает с таким интересом, будто Сокджин за несколько дней его отсутствия здесь затеял капитальную перестройку и закупил новую мебель. Юнги, войдя в покои, поставил на пол ребёнка и тот сразу же стартанул к Чонгуку, а сам же Сокджин с таким же трепетом начал изучать лицо чиминова любовника, будто в нём могли быть ответы на все мирские вопросы, особенно на самый важный: почему, собственно, Намджун такой кретин? — Я не могу этого объяснить. Но не нравится. Я застал его поучавшим Тэёна, но в этом было что-то… странное. Я не могу объяснить, — и, к ужасу Намджуна и Сокджина, проходит в комнату, где садится на подлокотник кресла Чимина, наклоняет голову и улыбается мягко: — Привет. — Привет, — Чимин чувствует, как его губы безотчётно растягиваются в улыбке, и когда Юнги протягивает руку, чтобы коснуться его щеки, то целитель осторожно наклоняет голову, утыкаясь носом в чужую холодную ладонь. От рук Юнги пахнет чернилами, бумагой и тем тонким индивидуальным ароматом, что присущ каждому человеку в этом мире. Чимину очень нравится этот запах, родной, любимый, особенно остро ощущаемый на запястье. Он ведёт носом по бледной коже к переплетению голубых вен, чтобы, доверчиво ткнувшись, поднять на бойца искрящиеся счастьем глаза. Чимин любит Юнги очень сильно, и эта вспыхнувшая в чёрных глазах ответная нежность заставляет сердце в груди остановиться, чтобы гулко застучать в куда более ускоренном ритме, особенно, когда боец всё же касается пальцами его скулы и оставляет на губах нежный, тягучий, многообещающий поцелуй, от которого даже пальцы ног поджимаются. — Кстати, вы чем-то похожи, — изрекает пьяный сокджинов язык неожиданно. — Если бы у тебя, Дью, был узкий разрез глаз, то вообще как два брата. Юнги отстраняется так быстро, что Чимин какое-то время сидит, хлопая глазами, а потом видит в дверях рядом с Намджуном готового служить Дью, чтобы перевести взгляд на Юнги, что сидит, склонив голову и впившись чёрными глазами в новенького. — Не похожи, — цедит брюнет, наконец. — У вас один типаж, — замечает Чонгук, — но у Дью другой разрез глаз и более утончённое лицо. — У Юнги тоже утончённое лицо! — обиженно говорит Чимин, обнимая чужую тонкую талию и прижимаясь щекой. — Он, вообще-то, потомственный аристократ! У него безупречные манеры! — Не может быть безупречным то, чего нет, — фыркает беззлобно Намджун от двери. — Вот воинская выправка и умение поставить на место у него действительно до зависти восхитительны. — Совсем, как твои ответственность и чувство такта, — ввинчивает Сокджин неожиданно, и все присутствующие замолкают, позволяя тяжёлой паузе затопить помещение. Юнги откашливается негромко, касается нежно напоследок чувствительного места под подбородком Чимина самыми кончиками длинных пальцев, вынуждая тело целителя непроизвольно податься навстречу тактильному контакту, но увы: боец встаёт, окидывает всех присутствующих, исключая Дью, внимательным взглядом, и произносит: — Нам с Намджуном пора. — Куда вы? — интересуется Чимин, чувствуя себя немного разочарованным. — В темницу. — Юнги фыркает. — У нас свидание. — Неужели?.. — и Чонгук морщит лоб в удивлении. — Да, давно пора навестить нашего старого друга. Если хочешь, можешь пойти с нами. Лишним не будешь. — Но… — огневик смотрит на сына. — Мы присмотрим за ним, — мягко улыбается Чимин. — Иди. Если это тот, о ком я думаю, то это действительно важно, а Тэхён будет рвать на себе волосы за то, что пропустил подобное. Чонгук кивает, тяжело поднимаясь и передавая Тэёна из рук в руки. А потом кивает Юнги и, отмахнувшись от руки бойца в качестве поддержки, идёт на выход.***
— Нашёл себе игрушку? — интересуется Калеб глубокой ночью, окидывая взглядом друга детства, что вальяжно расположился прямо на ларе для вещей, вытянув длинные ноги. — О, ещё какую, — склабится Дью удовлетворённо. — Это будет интересно. Очень. Он потрясающий. — И кто же это? — негромко интересуется юноша, присаживаясь на край своей постели, и леденеет, когда тот называет имя одними губами, что на такую реакцию растягиваются в широкой улыбке. — Ты безумец. Тебя убьют! Я думал, ты поиздеваешься над той же Корнелией, но ты замахнулся на, пожалуй, самое сердце этого Дворца. Тебя размажут по полу как жука. — Не смогут, — улыбка становится поистине дьявольской. Зелёные глаза в свете одинокой свечи вспыхивают ярким серебристым цветом.
