YOONGI (TAEHYUNG). CHAPTER XV: MADNESS AND VIOLENCE
24 октября 2018 г., 07:13
Юнги старался сделать всё от него зависящее, чтобы старый друг мог пребывать в максимально комфортных условиях сколько потребуется, и ни в чём себе не отказывать. В конце концов, он ценит старые знакомства и запоминает все добрые дела когда-либо совершённые по отношению к нему. Юнги терпелив, Юнги галантен, Юнги трепетно относится к тем, кто приложил все усилия для того, чтобы сделать его жизнь лучше и комфортнее, а слово «равноценная благодарность» для него — не пустой звук.
В темнице действительно тепло и сухо, дабы никто не отбросил коньки раньше, чем он того захочет. Возможно — одиноко, возможно — темновато, возможно — чуточку скучно, но не может же он, действительно, выполнить все просьбы и пожелания? Он же не Всевышний, в конце концов. Всего лишь энергетик, даже не человек. Урод, бешеный пёс Империи, зазнавшийся сукин сын и много других восхитительных эпитетов, которыми его напоследок до отвала накормил один давний знакомый.
Поэтому он считает, что, возможно, человек, которого он увидит почти сразу же, как спустится по узкой винтовой каменной лестнице, несравненно будет рад его видеть и пребывать в добром здравии, чтобы выложить всю подноготную без лишней мороки. Юнги не любит сложности.
— Господин Вон, как Ваше здоровье? — интересуется сразу же, как оказывается у толстых железных прутьев камеры. Комок рваной одежды в углу вздрагивает и шевелится, но не реагирует. — Полно, господин, неужели вас так пугает мой голос? Или же непривычно, когда к вам обращаются как-то иначе, нежели сенешаль?
Этой издёвки пленный уже не выдерживает и, развернувшись резко, в пару быстрых шагов оказывается у прутьев, чтобы просунуть грязную руку и схватить его за ворот рубашки.
— Рвань! Тварь! Урод! Ненавижу! Тебя нужно было задушить в детстве, сукин ты сын!
Очевидно, человек с узким разрезом глаз и некогда аккуратными усиками, сейчас напоминающими неухоженный куст, сегодня немного не в духе. Юнги мог бы зайти чуточку позже, но, к сожалению, нельзя чиркнуть весточку бунтующим и попросить взять перерыв. Сегодня ему нужна информация от этого человека, что когда-то статно выжидал у трона Кесеса Десятого, мотая на ус всё, что происходит вокруг, дабы потом постараться сотворить революцию.
Усатый мотал на ус, какая ирония.
Всевышний, ему действительно нужно ограничить пребывание одного фанатика до фиолетового в своей жизни: он начал даже шутить так же тупо.
— Передам маме, когда поеду в семейное лоно на еженедельный званый ужин, — соглашается Юнги с некогда сенешалем, а потом осторожно касается чужих пальцев. — Если ты не уберёшь руку, я немедленно начну ломать тебе фалангу за фалангой, да так, что каждая косточка, каждый ёбаный хрящ будет торчать из-под кожи. Хочешь? — и он знает, он чувствует, как загораются чёрным глаза.
Вон сопит громко, но руку не убирает.
Его право.
Юнги, улыбаясь самыми краями губ, осторожно перехватывает его указательный палец и двумя своими сдавливает ту костяшку, что ближе всего к ногтю. В уши врывается неприятный хруст, на пальцах возникает ощущение липкого, мокрого, пачкающего чистую одежду, но Смертоносный Юнги привык выполнять обещания и, когда некогда сенешаль с воем раненой псины хочет свою паклю отдёрнуть, то легко перехватывает чужую исхудавшую кисть и легчайше, как веточку, переламывает и её. Кость прорезает тонкую кожу в секунду, Вон орёт немилосердно, рефлекторно подаётся назад, но боец, всё ещё удерживая повреждённую конечность, раздавливает фалангу уже другого пальца.
— Юнги, хватит, — предсказуемо вклинивается Намджун.
— Позови Джина, — роняет тот вместо ответа. — Он нам всё же понадобится.
Он выпускает чужую руку, позволяя пленнику с криком упасть навзничь, прижимая к себе то изуродованное, что когда-то было рукой, слышит как тяжело дышит лидер и сглатывает нервно.
— Намджун, если он сейчас сдохнет от потери крови, это будет очень грустно для всех нас, — говорит Чонгук мягко за спиной, обтянутой в чёрное. — Я могу не успеть. Приведи Сокджина, пожалуйста, и поскорее.
Намджун вздыхает тяжело, и до Юнги начинают доноситься звуки удаляющихся шагов, гулко отдающиеся эхом от каменных стен.
— Оставьте нас, — роняет Мин страже, не сводя глаз с грязного кулька с дерьмом, что скулит тихо, прижимая к груди то кровавое месиво, что когда-то было его рукой. И, по-военному отчеканив: «Да, господин!», подчинённые удаляются вслед за Намджуном.
И только когда шаги стихают, Юнги отпирает решётку и медленно проходит внутрь. Вон на это скулит громче, пытается отползти в сторону, но боец наступает тому на костлявую лодыжку без зазрения совести и — чудеса! — та тоже хрустит, сообщая о новом переломе. Бывшему сенешалю уже больно настолько, что он, кажется, не соображает ничего абсолютно: глаза его начинают закатываться, когда боец присаживается возле него на корточки, цыкает злобно, встряхивая его за грудки мешковатой тюремной робы.
На этом этапе это срабатывает, но надолго ли? Вон смотрит мутно, испуганно, но вполне себе адекватно.
Юнги ему улыбается.
Бывший сенешаль вскрикивает и снова пытается отстраниться.
— Ещё раз рыпнешься, и тебе будет ещё больнее, я обещаю, — сообщает ему боец, после чего Вон обмякает и не предпринимает более никаких попыток сопротивления.
— Что тебе нужно, Мин Юнги? — сипит жалко, и тот видит бисеринки пота на посеревшем лбу.
Это интересно — наблюдать, как люди ломаются. Великолепно — находить у них ту самую точку, которая может разрушить их только одним лёгким на неё нажатием. У Кесеса это была трусость, у Вона — гордыня. И, чёрт побери, как же приятно смотреть на человека, который желал тебе самой ужасной кончины, но сейчас, растоптанный, валяется у твоих ног с затравленным выражением глаз. Здесь есть место подавленности и животному страху, удивительному коктейлю из ненависти и смирения. И Юнги чувствует, как ликование заполоняет его душу. Справедливость всё же правит бал, а не рок, чёрствая сука.
— Поговорить, — отвечает с улыбкой.
— О чем? — тихо шепчет бывший сенешаль, содрогнувшись всем телом.
— О твоём покойном друге. Лерой Дюпуи, помнишь такого? — и осторожно касается чужой скулы, чувствуя спиной напряжённый взгляд красных глаз. Вон издаёт нечленораздельный всхлип, пачкая грязное покрытие камеры кровью, но не дёргается, а только силится уклониться от страшного прикосновения. — Я просто хочу сразу обозначить, что если ты не будешь добросовестно отвечать на мои вопросы, Лан, или же если мне покажется, что ты недостаточно честен со мной, то я буду ломать тебе кость за костью. Я ясно выражаюсь?
— Юнги… — раздаётся предостерегающее за спиной, но боец не реагирует, смотрит на узника с той самой нежностью, какая может быть у матери по отношению к долгожданному ребёнку.
Вон молчит, лишь дышит хрипло, а Юнги касается чужой щеки сильнее, впивается пальцами в грязную кожу ногтями, и это провоцирует бывшего сенешаля на ещё один виток жалкого скулежа.
— Я ясно выражаюсь? — давит Мин.
— Юнги! — шипит Чонгук сзади, а в голосе то ли паника, то ли удивление сквозят.
— Да, — хрипит Вон, резко и мелко кивая.
— Вот и славно, — рокочет Юнги. — Давай же начнём?
Но договорить мешает звук торопливого спуска по лестнице. Не проходит и пяти секунд, как в помещение влетает Намджун, сверкая всполохами золотого. И, повернув голову, боец видит отпечаток вины на лице близкого друга, но задаться простым вопросом «почему» не успевает, потому что в небольшой арке, что ведёт в темницу, появляется…
Ну, конечно.
— Тебе не кажется, что это не Сокджин? — рычит Юнги зло, выпрямляясь и глядя на лидера так, что если бы мог убить взглядом, то от меченосца осталась бы жалкая горстка пепла.
— Сокджин безбожно пьян, — встревает Чимин не терпящим возражений тоном, устремляясь к камере и на ходу эффектно откидывая со лба светлые волосы. — Я оставил Тэёна с Корнелией, — сделав несколько шагов к пленному, юноша вытягивает руку, с пальцев которой предостерегающе срываются светло-зелёные искры, стоит Юнги только податься вперёд. — Остынь. Ты убьёшь его раньше, чем получишь информацию, а общее дело куда важнее, чем моё безумие.
Юнги, вспыхнув праведным гневом, делает было шаг вперёд, но только лишь утыкается животом в выставленную руку любовника. Чимин смотрит исподлобья своими яркими, невозможно умными зелёными глазами; пристально, внимательно, не разрывая зрительного контакта, и боец чувствует немую угрозу, что повисает между ними двумя, краем глаза видит, как вздрагивает Чонгук, делая шаг назад. И понимает
Такой Чимин — это тот, кто носил номер «сто девяносто девять».
Такой Чимин — это тот, кто не верил никому вокруг, кроме своего мальчишки-сокамерника.
Такой Чимин — это тот, кто доминирует в их с Чонгуком дружбе, тот, за кем хочется идти, пусть и не всегда приятно: за словами он в карман не полезет и мелочиться не будет.
Такой Чимин готов костьми лечь за правое дело, уничтожить любого на своём пути и, если нужно, самолично сломает Вону сейчас пару десятков костей, просто, чтобы залечить и сломать ещё раз, и так бесконечно, пока всё не расскажет.
Такого Чимина Юнги видел только один раз в своей жизни: на той самой поляне, которую целитель залил кровью десятков людей, просто разозлившись и защищая. Видел лишь раз, и второго не хочет.
А потому, действительно, остывает, делая шаг назад и не открывая рта. Но только сейчас: на подкорке сознания у Юнги клокочет что-то чёрное, злое, раздражённое и потревоженное, желающее разнести всю эту темницу к чёртовой матери, вызывающее нервную дрожь по рукам до самых кончиков ногтей. Но взгляд Чимина — спокойный, твёрдый, не обещающий, чёрт побери, ничего хорошего… пугает? Чимин выглядит слишком серьёзным сейчас, ни разу не мягким, совершенно не трепетным и абсолютно не нежным и добрым. Чимин сейчас — это то самое, чего лучше не видеть, если попадаешь в плен. Юнги был в таких передрягах в далёком прошлом, он знает, о чём говорит, потому что нет ничего хуже, чем видеть таким человека, что всегда был добр и давал шанс на исправление. Репутация у бойца сложилась вполне себе определённая: холодный, жестокий, может быть, злой и суровый. Его же пара зарекомендовала себя как человека отзывчивого и мягкого.
Но не сейчас.
Чимин садится на корточки перед бывшим сенешалем, без тени брезгливости позволяет чёрному плащу с светло-зелёным ажуром узора и высоким воротником коснуться грязного пола. Вон при этом смотрит на него так, будто только что узрел свой самый страшный кошмар во плоти.
— Дайте мне вашу покалеченную руку, господин Вон, — голос лекаря негромкий, но твёрдый, а интонация — она одна из тех, что посылает по телу толпы мурашек аккурат от загривка к самому копчику, и узник без промедления протягивает целителю покалеченную конечность.
Яркая вспышка зелёного освещает мрак пространства, заставляет Юнги зажмуриться, но стоит открыть глаза, как взгляду предстаёт лицо бывшего сенешаля, изуродованное страхом, но лишённое боли.
И воли.
— В ваших интересах сразу же согласиться сотрудничать с нами, господин Вон, — продолжает Чимин своим обманчиво мягким и вкрадчивым голосом. — Просто, чтобы вы понимали: сейчас я отойду в сторону и вы снова окажетесь в распоряжении господина Юнги. Не заговорите — будет больно. Лечить сразу же я вас не стану, иначе какой смысл во всём этом, верно? — и, улыбнувшись лекарь распрямляется и действительно отходит назад, к Чонгуку с Намджуном, кивком позволяя бойцу продолжить начатое.
— Итак, Лерой, — Юнги делает два шага в сторону пленника, задумчиво поджимает губы, сцепив на пояснице пальцы, — помнится мне, что этот любопытный персонаж строил определённые планы касательно будущего нашего государства, а помогали ему в этом совершенно очаровательные люди: вы и мой слуга. О, нет, Вон, не стоит так переживать, все мы прекрасно осведомлены о ваших амбициях. Меня беспокоит другое и я почему-то уверен, что у Вас есть ответ на мой вопрос.
— Что за вопрос? — сглотнув, интересуется бывший сенешаль.
— Танака Акио был осведомлён о том, что некоторые энергетики могут выкладываться свыше своих собственных возможностей. Откуда? И что вы собирались делать с этой информацией?
Вон скулит тихо, пучит узкие глаза, а потом поджимает губы, начиная трястись всем телом.
Юнги вздыхает и считает мысленно до трёх. Юнги очень гуманный, очень терпеливый, безмерно радушный: он даёт узнику несколько тягучих и вязких секунд на осмысление ситуации и принятие решения.
И только потом подходит, со всей силы наступает Вону на голень и помещение заполоняет громкий вопль и хруст очередной сломанной кости, что ныне уродливо торчит из-под рваной грязной штанины.
Чонгук зеленеет и отворачивается.
Лицо Чимина схвачено бесстрастной маской.
Намджун выглядит так, будто Юнги здесь котят расчленяет, сумасшедше хихикая, а не выбивает необходимую для выживания и взвешенного принятия важных решений информацию из человека, который хотел видеть на пике головы каждого из них.
Юнги думает о том, что испачкал в крови любимые сапоги. Потом — о том, что Вон чертовски громко вопит и рыдает. О том, что…
Как ему это всё нравится, чёрт побери.
Причинять боль, разрушать и калечить — это восхитительно. Могущество, собственное превосходство пьянят, восхищают, дурманят, а глаза неотрывно отслеживают каждую эмоцию на лице человека, что желал ему смерти так искренне, так ненасытно, делал непомерно высокие ставки, но проиграл. И теперь он, а не Юнги, валяется с переломанной ногой подле носков дорогих сапог, корчась в агонии.
Боец присаживается на корточки подле этого великого мученика и не может сдержать улыбки, впитывая всем своим существом каждый стон, всхлип и крик. Всё это кажется настолько гармоничным и правильным, настолько справедливым и верным, что сводит с ума. Он отомщён. Чимин отомщён. Всем, кто боль причинил, воздалось. В кои-то веки — но недостаточно. Пока недостаточно. И Юнги осторожно погружает пальцы в кровавое тёплое месиво аккурат рядом с костью, ощущая, как фаланги проникают в обилие красного с влажным чавканьем, оттягивая в разные стороны вязкое мясо. Крик Вона на этом моменте — душераздирающий — ласкает уши почти так же, как это происходит в тот момент, когда любимый ему человек изливается, выгибаясь дугой. Юнги считывает по лицу личный ад сенешаля с наивным детским восторгом, силясь запомнить каждую судорогу, каждую каплю пота на чужом лице, и все сторонние звуки отходят на второй план, уступая место сладкой пульсации радости, что оседает на нёбе.
— Говори, — мурлычет, прокручивая пальцы внутри страшной раны, наклоняясь к узнику так низко, что почти что лицом к лицу. — Я жду.
— Ведьма! — орёт Вон, задыхаясь. — Дюпуи говорил что-то про ведьму! Что она знает всё! Что у Акио человек, который с ней связан, пожалуйста, не надо, прошу! — и вновь вопит, стоит Юнги прокрутить пальцы там, в вязкой глубине.
— Я предложил тебе выбор. Ты мог безболезненно выложить всё или мучиться. Ты выбрал второе, Вон. Кто этот человек?
— Н-не знаю! Правда, не знаю! Только о Чимине!
— Что о Чимине? — Юнги видит, как закатываются от боли чужие глаза и отвешивает хлёсткую пощёчину свободной рукой. — Не смей отъезжать! Что о Чимине, Вон?!
— Что он… может… — хрипит сенешаль и всё же теряет сознание.
И на этом самом моменте внутри Юнги лопается что-то. Взрывается градом ослепительных искр, что образуют перед глазами красную пелену, лишает остатков рассудка и рациональности — он вскакивает с злым шипением: «Сука», а потом ломает упавшему без сознания пленнику вторую ногу, наслаждаясь хрустом, треском, обилием красного, правую руку, левое бедро. Кто-то хватает его за плечи, кто-то кричит его имя неистово, в панике, но все внешние раздражители сливаются в один монотонный гул, а взгляд его меркнет было от ярости, но сильный удар по лицу заставляет вернуться в этот чёртов мир и, резко развернувшись, ударить в ответ.
Кулак, обтянутый мокрой от крови чёрной перчаткой, навылет проходит сквозь бледно-зелёную грудь, но такие же длинные узловатые пальцы, как и его собственные, перехватывают запястье и ломают легко и так же — до открытого перелома. И образный Юнги с равнодушным выражением лица легко отбрасывает его навстречу грязной темничной стене, о которую Юнги настоящий бьётся резко и с недюжинной силой, выпуская из груди весь воздух разом, и по которой сползает медленно, оглушённый первые долгие мгновения.
Боль отрезвляет, возвращая сознание в норму. Он съехал с катушек — это первая мысль.
Мысль вторая, пугающая до самых уголков души и простая до ужаса: Чимин.
Что с Чимином?
— Юнги? Юнги, эй! — он врывается в этот мир до конца только тогда, когда перед глазами появляется Чонгук, что сидит напротив на корточках, загораживая собой камеру. — Юнги!
— Чимин?.. — это всё, что он может сказать. Забывает о резкой боли в руке, о том, что он вообще такое, в голове пульсацией бьёт только одно: Чимин, Чимин, Чимин.
Потому что перелом.
Потому что удар.
Потому что Клятва, мать её, Дуэта.
Чонгук поспешно перекатывается с носков на пятки, отклоняется в сторону, открывая обзор на изломанное тело бывшего сенешаля, и у бойца дыхание перехватывает: шквал звуков врывается в уши, мешается с паникой, заставляет тело мелко дрожать.
— Держи меня крепче, Намджун! — шипит целитель, и лидер перехватывает его поперёк живота увереннее. Юноша бледен настолько, что даже губы полные приобрели бледный с синевой оттенок, а глаза горят ярко-зелёным, пока его целая рука водит вдоль искалеченного пленника, посылая волны бледно-зелёного исцеляющего, а искалеченная, окровавленная, с костью торчащей, висит вдоль тела, позволяя крови струиться на пол. — Давай, Вон, живи, давай, давай же, ну! — и больше силы выходит в пространство восхитительными зелёными всполохами, что с треском разрываются. Но что удивляет, так это полупрозрачный силуэт Сокджина у входа и большой образный ворон, что, пущенный умелой рукой, влетает Юнги в грудь на полной скорости, выравнивая дыхание, сращивая страшный перелом.
«Их энергия разрушительна», — сказал Тэхён не так давно, отводя глаза. — «Она всегда будет пытаться искать выход, но самое страшное будет, если в итоге найдёт».
Чонгук впал в разрушающую его разум и тело прострацию силового всплеска.
Чиминова энергия же пошла более сложным, но не менее продуктивным путём: через топящее Мин Юнги безумие, которое он пытается скрыть так отчаянно.
***
Тэхён проваливается в глубокий сон измотанного человека сразу же, стоит отплатить возничему звонкой монетой, а Хосоку — взять на себя задачу быть на страже чужого покоя. Дерьмово выструганные доски простой полупустой деревенской повозки кажутся сейчас лучшей периной, собственный дорожный плащ — прекрасным одеялом, а набитый соломой мешок — великолепной подушкой. Тэхён падает ничком на дно их прекрасной кареты, подгибает ноги к груди и всё же с пару секунд сетует на то, что в округе нечего обнять, кроме как набившего оскомину Хосока. Возможно, это будет звучать странно и глупо, а какая-нибудь суровая поганка скажет, что он ещё такой ребёнок, но иллюзионист совершено не может нормально отдохнуть, если не обнимает мёртвой хваткой что-либо и сразу всеми конечностями. До сегодняшнего дня у него не было абсолютно никаких проблем: каждую ночь под боком услужливо был Гукки, чаще всего — обнажённый, что только добавляло ситуации перчинки, пусть уснуть сразу же при таких раскладах не всегда получалось. А в Барристане Хония выделила ему огромную, с самый торс, подушку, с которой Тэхён почти что за три года сроднился, а сколько слюней туда напускал в глубоком сне за это время — и вовсе не счесть. А сейчас у него нет права на жалобу, иначе бы он уже предъявил её в письменном виде и с печатью Совета, но есть идея: абсурдная до невозможности. И он, внимательно посмотрев на товарища по оружию сквозь полуприкрытые веки, видит, как тот поодаль приземлился на пятую точку и теперь устало изучает местность. А, чёрт с ним: была ни была. — Хосок, — собственный голос, хриплый от усталости, режет по ушам. И, очевидно, не только по тэхёновским: молотоносец вздрагивает и поворачивается в удивлении, смеряя иллюзиониста взглядом, полным недоумения. — Тебе холодно? — Что? — хлопает тот глазами было, но потом спохватывается. — Нет. Совсем нет. А что? — Дай свой дорожный плащ, — почти требует Тэхён. — Но зачем? Ты замёрз? — Не задавай лишних вопросов. Просто дай мне чёртов плащ. И без того продолговатое лицо Хосока вытягивается ещё больше, но он делает то, о чём его просят: аккуратно передаёт плащ в руки товарища. Тэхён же, чувствуя себя то ли наседкой со стажем, то ли просто полным придурком, комкает предмет одежды, силясь увеличить его в объёме, после чего снова ложится, мирно вздыхает, обнимает чужую вещь — и вот уже на этом этапе безжизненно засыпает в надежде, что когда он откроет глаза, они уже будут на постоялом дворе. Ведь ехать по пустой дороге хрен знает где, да ещё и затемно — такое себе приключение. А снится ему, к слову, полная дичь. Набор голосов, звуков неясных, но все связано только одним — тьмой абсолютной. Ощущения такие, будто он скован по рукам и ногам без возможности пошевелиться, но честно дёргается парочку раз, дабы удостовериться в собственной беспомощности, и замирает, ибо по сознанию режет незнакомый хриплый голос: — Молотоносца проверять регулярно, чтоб не очнулся. Разнесёт тут всё. — А этого, господин? — Постоянно смотрите, чтобы он, не приведи Всевышний, не сумел увидеть здесь что-то. Иллюзионист, мать его. И, когда его с силой бьют по незрячему лицу, Тэхён просыпается и с резким выдохом садится было, но… Не может. Скован по рукам и ногам, очевидно. И не видит ничего.
