TAEHYUNG (SEOKJIN). CHAPTER XVI: LOVE AND DEATH
4 ноября 2018 г., 21:55
— Хосок? — и голос его тонет в гробовой тишине, гулко отлетая от стен, чтобы вернуться в уши вместе с вызывающим раздражение звоном и стуком крови по тяжёлому черепу изнутри.
Тэхёну… больно.
Тэхёну запястья жжёт жгутом до искр из невидящих глаз, а ступней он и вовсе не чувствует, ибо то, что держит их в одном положении, явно мешает циркуляции крови по венам. Вот и остаётся только, что всем весом наваливаться на верёвку, что руки связала над головой, игнорируя то тёплое, что щекотно и страшно скользит влажной дорожкой от запястий до локтей.
Тэхён чувствует себя абсолютно беспомощным. Он не понимает, что происходит, робко балансируя на грани сна и реальности, пытается найти ту самую точку в повествовании, где сон плавно перетёк в страшный кошмар повседневности, но не может, а плотную материю, что на лице туго завязана, хочется сорвать к чёртовой матери, дабы увидеть, понять и прочувствовать. Но те, кто пленили, очевидно, не идиоты. Они, видимо, слишком долго и трепетно собирали информацию об элите у власти, чтобы знать, в чём сила каждого, и понимать, что весь страх, что Тэхён на людей нагоняет, заключается в его глазах. Без глаз он абсолютно беспомощен.
Он хочет зарычать зло, но из глотки вырывается только тихий измученный скулёж, что заставляет чертыхнуться и зашипеть от щиплющей боли на стёртых участках кожи. Он даже не может понять или хотя бы услышать, находится ли в этом неизвестном помещении кто-то, кроме него: быть может, того же самого Хосока держат где-то ещё. Или же вовсе убили — и от этой мысли на лице чувствуется злобный, испещрённый ненавистью оскал.
Тэхён чувствует себя абсолютно выбитым из колеи, слепым котёнком, что тычется в углы и не знает, что происходит. От этого его начинает трясти, потому что ничто в этом государстве не проходит мимо него.
Обвиснуть грузным мешком, дыша тяжело, сделать глубокий вдох, игнорируя струящуюся кровь по рукам, успокоиться. Его ещё не убили, значит, он кому-то нужен. Значит, рано или поздно с ним как минимум заговорят, но повязки с глаз точно не снимут, потому что глупо рассчитывать на то, что он не воспользуется этим сию же секунду. Лишь бы только можно было сдвинуть её на один треклятый миллиметр, лишь бы только иметь возможность просто увидеть что-то, что может помочь ему что-либо выяснить (об освобождении речи и вовсе не может идти: не сейчас и не здесь).
«Возвращайся быстрее, Тэтэ. Ко мне возвращайся».
Тэхёна коробит, пронзает ещё одной судорогой, а ещё самую малость хочется взвыть от липкого чувства страха в груди: не за себя, а за того самого, кто остался там, в столице. Остался ждать, как ждал чёртовы три года — и иллюзионист чувствует, что не имеет права подвести своего Гукки ещё один раз. Не сейчас, не сегодня: тот и без того уже настрадался. Не имеет права не вернуться после того, как его попросили об этом, сверкая своими восхитительными глазами, — и дышать от этой мысли становится несколько сложнее.
— Хосок?.. — ещё одно жалкое, неуверенное, ударяющееся о пустоту и не находящее отклика.
Но ничего.
Вокруг чертовски тихо.
Слишком тихо, и иллюзионист ёжится, будто замёрз, морщит нос, силится задействовать любую возможную лицевую мышцу, чтобы сдвинуть с глаз то, что мешает воспользоваться силой.
— Я бы на твоём месте не стал этого делать, Иллюзорный Тэхён, — бьёт в уши негромким басом совсем рядом, опаляя раковину горячим дыханием, а сердце — глухой ненавистью к человеку, что стоит, оказывается, совсем рядом, но чьего голоса иллюзионист ни разу не слышал.
Тэхён не дурак. Он прекрасно понимает, что ему не ответят ни на один насущный вопрос, как и не постараются стереть в порошок. Зато покалечить могут знатно, ведь всем здесь ясно, что его пытаются сделать расходным материалом в этой пока не до конца понятной игре. То, что они находятся на Западе, в эпицентре бунта, или где-то совсем-совсем рядом, почему-то не вызывает сомнений: этому свидетельствует и лёгкий акцент говорящего, да и просто какая-то слепая уверенность, что поселилась глубоко в груди. Но что остаётся до конца неясным — так это то, как именно их доставили сюда. Как смогли обойти бодрствующего Хосока, ведь простых человеческих сил здесь явно не хватит, даже если нападать скопом. И шестерёнки в голове иллюзиониста движутся с рекордной скоростью, дабы не затягивать паузу, не выдать замешательства. Энергетики? Определённо. Но вот только какую цель они преследуют, желая вернуть тот мир, в котором таких нелюдей ненавидели и презирали?
Тэхён позволяет тихому издевательскому смешку сорваться с губ — немного нелогично для человека, что лишён зрения, а так же связан по рукам и ногам, однако ничего не может поделать со своей блядской натурой даже в такой патовой ситуации, поэтому негромкое и едкое вырывается из самого сердца раньше, чем он успевает поразмыслить об этом несколько лучше:
— А то что?
— А то будет больно, не сомневайся.
Тэхён и не сомневается, но шестерёнки в голове начинают двигаться с удвоенной силой. Он сам учил Чимина тому, что их сила не так проста, как у Юнги или же, допустим, того же Хосока. Важно только преподать её так, чтобы она поняла, что от неё нужно, так, чтобы это действительно сработало. Осталось только придумать, как выкрутиться из этой передряги вслепую, а ведь он даже не знает, сколько здесь вокруг таких немых и бесшумных: таких как этот самый неизвестный, что сейчас шепчет на ухо так томно и нежно, будто не разорвать его хочет, а заняться сладкой любовью. Без крови из этой ситуации не выйти, но что ещё делать, если где-то там, возможно, умирает Хосок, а в Руале ждёт…
«Возвращайся быстрее, Тэтэ. Ко мне возвращайся».
Тэхён губу закусывает, силясь сдержать нездоровую улыбку.
Остаётся одно.
Нагло позаимствованное у одного не очень умного парня, что испустил дух на Арене, но от этого не менее действенное: что уж там, даже он в своё время поддался этой нехитрой тактике, а ведь с самоконтролем у него, в отличие от некоторых бледных поганок, нет никаких проблем.
— А если я люблю, когда побольнее? — интересуется иллюзионист, всё же спуская себя с цепи, широко улыбаясь и поворачивая голову в сторону чужого голоса.
— Тогда ты или храбрец, или безумец, — фыркнув, отвечает ему голос.
— Это две грани одной и той же сущности, — наклоняя голову, продолжает улыбаться Тэхён.
Разозлить.
Вынудить сделать ошибку той категории, что станет фатальной. У каждого, даже самого спокойного человека, есть то, что вынуждает разбить маску равнодушия, и Тэхён ставит себе задачу найти ту самую точку у своего собеседника, не глядя.
Тэхён умница.
Он справится.
— Ты умён, — отвечают ему. — Жаль, что в итоге погибнешь.
— Я чертовски живучий, знаешь? — роняет иллюзионист, а его собеседник начинает мягко и чувственно смеяться, показывая себя как человека, разозлить которого будет сложно очень, и отвечает только после того, как выдыхает, успокаиваясь.
— Да уж, наслышан. Но не думаю, что в этот раз ты выйдешь сухим из воды.
— Сними эту повязку и скажи мне это, глядя в глаза, — услужливо предлагает Тэхён, и неизвестный снова начинает тихо смеяться, а после чего касается чужой скулы едва ли не нежно.
— Мне действительно жаль, что ты не захочешь сменить сторону, и они убьют тебя. Такие люди, как ты, чертовски полезны для общего дела. Может быть, им тоже жаль. Но это вряд ли. Они не ведают жалости.
И в голове Тэхёна щёлкает идеей и осознанием.
Возможно, этот самый парень, что поставлен его сторожить, действительно является сторонником бунта, однако…
Он не говорит «мы» — и это та самая зацепка, которую иллюзионист ловит за хвост, цепляется изо всех сил и не отпускает.
— А как насчёт тебя? Тебе знакомо такое чувство как жалость? — интересуется вежливо.
— Хочешь поговорить со мной по душам? — спрашивают у него в ответ.
— Нет, всего лишь хочу выбраться отсюда и вернуться к любимому человеку и сыну, — честно отвечает Тэхён. — И что-то подсказывает мне, что у нас в чём-то схожие желания, пусть я и не вижу тебя.
Неизвестный молчит.
Тэхён не может поверить в свою удачу, но охотно верит в собственный незаурядный интеллект и умение подбирать слова.
— Если ты сейчас скажешь что-то вроде: «Когда я выберусь отсюда, я оценю твой поступок по достоинству», то я ударю тебя, — наконец, негромко замечает его надсмотрщик.
— Брось, я не собирался говорить ничего подобного. Просто хотел сказать, что ты кажешься мне адекватным, а ещё понимаешь, что правление нашего Совета гораздо более эффективно и для народа, и для государства в целом. Поэтому тебе не хочется меня держать здесь. Я угадал?
— Возможно, — и в чужом голосе слышится ухмылка.
— Как насчёт того, чтобы ты помог мне, а я забрал тебя с собой, в безопасность? — предлагает Тэхён.
— Как насчёт того, чтобы я помог тебе, а ты бы отпустил меня на все четыре стороны и мы бы забыли друг о друге?
Юнги будет торчать ему не один блядский бал, а чёртову тысячу, но только если этот самый паренёк его не наёбывает, как работорговец — трёхлетнего ребёнка. Тэхён слишком долго варится в этом котле, полном дерьма, чтобы всё было так просто, однако вера в собственное везение поднимает в глубине души свою голову прямо сейчас, и глаза у неё сверкают грустно и красным, а когда рот открывает, то повторяет только одно.
«Возвращайся быстрее, Тэтэ. Ко мне возвращайся».
— Великолепная идея. Так даже лучше. Но только давай у нас будут определённого рода… гарантии?
— Гарантии? Что ты имеешь в виду, Иллюзорный Тэхён?
— Сними с меня повязку.
— Я не могу этого сделать. Моя смена вот-вот закончится, а я не хочу, чтобы они знали раньше времени о том, что я помогаю тебе.
— Не тупи, дружок. Потом наденешь обратно. Снимай и быстро рассказывай, как здесь обстоят дела, чтобы я смог обмозговать ситуацию до тех пор, пока ты не сможешь освободить меня максимально безболезненно.
Рядом с ухом раздаётся рваный вдох: его новый друг определённо взвешивает все «за» и «против», а сам иллюзионист позволяет себе робко порадоваться такому стечению обстоятельств, а потому тихо ойкает и жмурится, когда неожиданно повязка с его лица исчезает, а перед глазами с непривычки всё идёт чёрными пятнами.
— Ты в порядке, Иллюзорный Тэхён?
Времени на то, чтобы привыкнуть к тому, что он всё-таки видит, уходит крайне немного. И когда Тэхён всё же открывает глаза и смаргивает с них остатки своей слепоты, то упирается взглядом в неожиданно стройного молодого юношу лет двадцати, с волосами цвета огня и симпатичным лицом с острыми чертами, чьи большие глаза светло-орехового цвета лучатся недоверием и беспокойством. Бледная кожа на скулах как будто натянута, узкий подбородок напряжён, как и линия губ: всё в парне говорит о том, что он ждёт подвоха, но Тэхён, он иногда очень честным бывает, а потому быстро крутит головой, обнаруживая себя в подвальном помещении.
Хосока здесь нет, и это очень плохо.
— Как тебя зовут? — наконец, интересуется иллюзионист, глядя пареньку прямо в глаза.
— Марк. Просто Марк, — отвечает тот с кривой улыбкой.
— Вот что, Марк. Я спрошу тебя о том, почему ты хочешь предать своих же, несколько позже. А пока расскажи мне, что здесь вообще происходит, и где боец, с которым я приехал, — и Тэхён вскидывает брови в немом ожидании.
— Всё очень легко. На самом деле, за бунтующих выступает довольно много энергетиков: все они, преимущественно, жили достаточно бедно и скрывались, кто как. Танака Акио, их предводитель, очень хороший оратор. Раньше всем здесь руководил местный священник из одной деревни, однако он не мог заставить всех сплотиться так, как это сделал этот парень. Те восставшие были против энергетиков в целом, цель этих — несколько иная. Они против конкретно вас семерых, потому что Акио смог поселить в их умах мысль о том, что, несмотря на все лишения, у власти должны стоять люди, которые знают, как управлять простым народом так, чтобы энергетиков перестали считать нелюдьми. Потому что никто и никогда не сможет понять образ мыслей простых смертных так, как человек, который родился и вырос в этой среде, но пребывал долгое время в другой, той самой, что сейчас стоит в верхах. Так он говорит. Он на порядок умнее многих здесь, а ещё — тонко играет на чужой боли, поэтому ненависть к вам здесь колоссальна. Энергетики считают, что вы зажрались; люди же уверены, что вы хотите их уничтожить. Весёлый Хосок находится в соседнем помещении, его держат без сознания: бьют по голове, избивают до полусмерти. Уйти с ним будет очень тяжело.
— Но необходимо, увы, — кривится Тэхён, уже начиная продумывать ситуацию.
— Он потерял много крови. Они секут его. На нём действительно нет живого места. Он уже сутки не приходит в себя, но именно этого они и добиваются.
— Зачем они схватили нас?
— Потому что знают, что так смогут манипулировать Смертоносным Юнги. Все здесь считают его главным злом: Танака постарался. Но, кажется, только один я здесь понимаю, что за всем этим стоит личный интерес.
— Ты энергетик? — и Тэхён видит, как Марк вздрагивает, закусывая губу, отводит глаза. — Да. Я угадал?
— Да, я энергетик, но в бою бесполезен, — со вздохом соглашается юноша. — Просто отпусти меня после того, как мы выберемся отсюда. Идёт?
— Я же обещал тебе, — кивает иллюзионист. — И, наконец, последние четыре вопроса: какое сейчас время суток, когда кончается твоя смена, как глубоко под землёй мы находимся и как хорошо охраняется внутренний двор?
— Смеркается. Смена окончится минуты через три. Мы находимся в подвале дома одного из убитых восставшими лордов, здесь не очень много людей прямо сейчас: Танака со своими базируется в другом месте, да и то, часто на одном не задерживается, насколько я знаю. Они уверены в том, что никто не снимет с тебя повязку, а ещё — что Весёлый Хосок не очнётся.
Вера в удачу встаёт в полный рост и начинает танцевать у Тэхёна в груди. Потому что, чёрт побери, ему определённо воздаётся за все в жизни лишения прямо сейчас.
— Знаешь ли ты, Марк, какой план самый правильный? — и улыбается широко-широко.
— Не уверен, — хмурится юноша.
— Тот, который рождается по ходу действия, — улыбаться шире уже невозможно, но Тэхён часто перепрыгивает через собственную голову в попытках достичь чего-либо, а потому с этой задачей успешно справляется. — Развязывай.
— Что? — Марк шумно сглатывает, глядя на него во все глаза.
— Развязывай меня, говорю. Настало время показать тебе, почему меня вообще приняли в личную свиту Императора, — и вздыхает с облегчением, когда рыжий достаёт небольшой короткий нож из-за пазухи и разрезает путы на ногах и руках. Иллюзионист пытается сделать шаг, но едва не падает с тихим шипением, однако Марк вовремя успевает подхватить его под руки.
— Ты уверен, что в таком состоянии сможешь уйти отсюда, да ещё и со своим покалеченным товарищем?
— Марк, Марк, Марк, — вздыхает Тэхён, устраиваясь на чужих руках уютнее, — ты, видимо, ещё не понял? Моя сила заключается вовсе не в умении быстро бегать, — и выразительно показывает на свои глаза. — Она, дорогуша, здесь.
И именно в этот момент всё происходит так, чтобы ситуация вышла красивой, остро отточенной и блестящей, как чёртов клинок, потому что за тяжёлой дверью слышатся шаги, после чего она открывается и являет взору двух мощных грузных вояк.
Они застывают, широко глаза распахнув, и не двигаются. Тэхён, склонив голову, лениво наблюдает, как с испуганных лиц сходит краска, и испытывает чертовски глубокое чувство морального удовлетворения от такой картины. В конце концов, нет ничего лучше, чем смотреть, как накладывают в штаны те, кто пришёл тебя мучить.
— Марк, какого, блядь?.. — начинает один из конвоиров, но иллюзионист только нос морщит и перебивает с тяжёлым вздохом.
— Какого, блядь, хрена или всякое такое, да-да. Опустим. Приветик, мальчики, — улыбается широко, позволив глазам вспыхнуть ярким и фиолетовым. — Добро пожаловать в ад.
***
Сокджин пьян вусмерть. Нет, даже не так: до состояния крикливого отчаяния, дрожи в коленях и бездумного рассматривания стены, что напротив, когда не в силах сдвинуться с места. Возможно, не то чтобы пьян, просто разбит. Раздавлен, убит глубоко в душе, давно уже, на самом-то деле, но вот только впервые позволил себе принять ту самую дозу, когда апатия и желание сдохнуть перевешивают жалкие попытки проскулить: «Пожалуйста, прими меня назад, я буду другим». «Я буду другим для тебя», — хочет сказать Намджуну Сокджин. «Я исправлюсь», — хочет обнять эти ноги, распластавшись на ковре чем-то униженным. «Я буду таким, каким ты захочешь полюбить меня снова», — хочет прокричать, но слова встают поперёк горла, смешиваясь с хлёстким отчаянием. Сокджин много думает. Старается не унывать, старается жить, отвлекаться, забыть о страшной пустоте в груди хоть ненадолго, такой всеобъемлющей, что просто вдохнуть — это выше всех сил. Сокджин закрывает глаза в отчаянном желании вернуть всё на круги своя, и открывает их, моля то ли о смерти как об избавлении от всего этого, то ли о том, чтобы просто знать. Просто знать, когда случился тот самый переломный момент, когда Намджун разлюбил. Его Намджун разлюбил. В один из таких дней Сокджин немного ломается. Самую малость, без малого — каплю, но всё же идёт предупредительными трещинами по всему существу и сердцу — в первую очередь. В один из таких дней Сокджин просто выходит на улицу, вдыхая безвкусный воздух, который наверняка испещрён сотнями тысяч различных ароматов столицы, просто у него жизнь посерела, как и всё его существо. В один из таких дней Сокджин идёт, накинув на лицо белого цвета капюшон, и ноги сами ведут его в оружейную лавку. В один из таких дней Сокджин покупает кинжал. Совсем небольшой, но безмерно острый и дорогой баснословно, с тяжёлой рукояткой из белого золота с рубиновыми вставками. В момент покупки его не отпускает мысль, что, возможно, именно алых капель того, что по венам циркулирует, не хватает для того, чтобы сделать это оружие совершенным. Идеальным, эстетически полным, совершенно восхитительным. Пожилой оружейник смотрит на него понимающе и говорит это своё: «Боитесь за свою жизнь, господин?», а Сокджин отрывает глаза от покупки, поднимает на продавца и лишь молча кивает. Сокджин действительно чертовски боится за свою жизнь: точнее, того, во что она катится. Возможно, её конец — это лучший из вариантов, потому что без Намджуна Сокджин чахнет, вянет как роза, всеми забытая, теряет все свои краски, а Намджуну чувства Сокджина вообще никуда не упали. Больше. Совсем. Вообще. А Сокджину без Намджуна сложно даже просто дышать. Сокджин пьян вусмерть. Нет, даже не так: до состояния крикливого отчаяния, дрожи в коленях и бездумного рассматривания стены, что напротив, когда не в силах сдвинуться с места. Но вспоминает о кинжале, что лежит под подушкой, заставляет себя подняться с кресла и, неловко переставляя ноги, подходит к постели, откуда достаёт смертоносное маленькое оружие. Совсем небольшое, но безмерно острое. Сокджин смотрит на него какое-то время, не чувствуя ни единой эмоции. Сегодня он хочет покончить со всей своей болью раз и навсегда, вырезать её из собственной груди вместе с сердцем. Но почему же ему настолько плевать? Закусив губу, он идёт в свою купальню, осторожно касаясь пальцами тяжёлой рукояти, где замирает аккурат перед зеркалом и смотрит на себя, не мигая. Во что же превратился этот Цветущий Сокджин? Стоит в полумраке, бледный, визуально холодный, с губами белыми и осунувшимся лицом, где двумя бездонными пропастями, будто отражая весь его внутренний мир, зияют два тёмных глаза. И нет ни единой эмоции в сердце его, кроме одного простого желания — просто покончить со всей этой болью и мукой. Сокджин пьян вусмерть. Он перехватывает рукоять поудобнее, руками двумя, острие направляя аккурат в грудь, и размахивается, выдохнув рвано и крепко зажмурившись. «Спасибо большое». «Спасибо за то, что согласились учить меня. Я очень благодарен». «Я хочу научиться защищать». Кинжал выпадает из ослабевших пальцев на пол со звоном, а глупый, глупый Сокджин, что пьян вусмерть, стоит, и не может открыть своих столь же глупых глаз, перед которыми встаёт образ кого-то улыбчивого, бесконечно мягкого, со светлыми волосами. Того, кому этот слабый, глупый, пьяный безбожно Сокджин искренне нужен просто потому, что он — это он. Того, кто ему заменил родного ребёнка, того, кто всегда поймёт и поддержит. Тот самый луч, который всегда будет светить ослепительно ярко, улыбаясь своими пухлыми губами без всякого зла. Наклонившись, он подбирает оружие с пола, чтобы аккуратно спрятать среди вороха баночек и всякого разного тряпья. Сокджин пьян вусмерть, но сегодня он не умрёт. Хотя бы ради Чиминни.
