JIMIN (JUNGKOOK, TAEHYUNG). CHAPTER XVII: BY YOUR SIDE
9 ноября 2018 г., 07:56
Он возвращается в покои только тогда, когда солнце начинает обозначать своё присутствие слабыми всполохами у самой кромки горизонта: робко, будто бы опасаясь чего-то, заглядывает в окна, осторожно прощупывает тяжёлые портьеры, что в чёрно-зелёном цвете, касается широких подоконников, чтобы перебежать на пол робкими прозрачными лучиками, в которых столь же несмело танцуют едва видимые пылинки. Большая часть помещения всё ещё погружена в прохладный, чертовски уютный полумрак, но неуверенно замерший на пороге силуэт, что измученно привалился к косяку, очевидно, ожидая разрешения войти, видно безмерно отчётливо с самой постели. Сейчас можно различить каждую усталую складку на этом безмерно красивом лице, каждую робкую тень, что по нему пробегает, как и тень неуверенности, что накрыла чёрной вуалью.
Возможно, различить не глазами, но сердцем — определённо.
Чимин садится со вздохом, подогнув под себя ноги, и смотрит в ответ спокойно и молча. Вид Юнги, что замер у самого выхода, с его бледной безрассудной физиономией, ранит не хуже ножа, но неуверенность между ними двумя сейчас тянется тягуче и явственно: боец будто хочет спросить, но не может, а потому надеется, что его любовник поймёт, а слова и не нужны вовсе.
Он понимает. Чимин всё понимает, потому и молчит, неловко губу закусив и не сдерживая тяжёлого выдоха. Он чувствует себя не менее опустошённым, не менее уставшим от всего, что происходит, не менее измотанным в край, но это не даёт ему никаких прав на то, чтобы ломать человека как ненужную куклу, а после — сбежать, чтобы наматывать всю ночь бесцельно круги чёрт знает где и затем вернуться под утро. Не то чтобы у кого-то из них на это нет прав, но вопросов столь неоднозначное поведение вызывает бесконечное множество.
Чимин Юнги любит безумно, но сейчас его не понимает. Не понимает этой яркой вспышки агрессии, ненависти, что сквозь клятву горчила на языке, оседала на нёбе; не понимает того, чем заслужил открытый перелом запястья, не понимает, почему из них двоих был только он обречён на то, чтобы упасть в обморок как в спасительный от бессилия омут. Он не держит обиды и зла, просто устал. Хочет немного ответов, простого человеческого «всё хорошо», даже если всё ни хрена не так или, быть может, хочет знать, что, в случае чего, ему обязательно доверятся и всё-всё расскажут, если не сейчас, то когда придёт время.
Юнги же смотрит побитой собакой, слегка наклонив голову, и тоже молчит, а это немое: «Пусти меня, пожалуйста» жалит ядовитой змеёй чертовски обидно и больно. Чимин ему готов всё на свете простить, честное слово, и впустит, конечно же, просто пусть…
Пусть скажет, почему?
Пусть ответит, за что?
Пусть объяснит, как можно было не подумать не то что об их общем на двоих здоровье, но и здоровье человека, который обладает знаниями, что так нужны им всем?
Чимин Юнги, разумеется, пустит: он не тиран и не истеричная сука, да и спать бойцу тогда разве что в кабинете, а целитель и без того слишком отчаянно делит любимого ему человека с этим ужасным помещением. Чимин Юнги, разумеется, пустит. Но только после того, как просто услышит хоть что-то, что приоткроет завесу и позволит хоть немного понять это странное поведение. Чёрт с ним: просто обычное «можно войти?» тоже сойдёт вполне себе. Чимин не капризен. Чимин готов всё понять. Чимин научился жить с тем, чтобы просто принимать других людей без каких-либо причин и объяснений, и если Юнги не захочет ему открываться, то он не обидится, хотя сам делится с бойцом всем абсолютно, потому что принимает наличие границ у другого, пусть и не чужого ему человека.
Боец смотрит, и в глазах его плещется боль неприкрытая, что вперемешку с раскаянием.
Чимин смотрит в ответ, а потом понимает, что ему, пожалуй, и этого хватит с лихвой, а потому кивает на место рядом с собой и ложится удобнее, чтобы не без облегчения выдохнуть, когда перина проминается под чужим весом, а в нос ударяет запахом улицы и ночной прохлады. Руки у Юнги, что обнимают его голое тело, холодные.
Холодные, но такие родные, а ещё прижимают к другому телу так надёжно и крепко, что больше ничего в этом мире не важно, а Чимин покорно жмётся спиной, позволяя стайке мурашек просыпаться по всей поверхности кожи, стоит только твёрдым, немного шероховатым губам осторожно прижаться к задней стороне шеи, аккурат под затылком.
… — Бал? — он щурится сонно, чтобы зевнуть и позволить Корнелии впихнуть в его пальцы чашку свежего чая едва ли не силой: девушка смотрит, сощурившись, и на лице её отчётливо читается это безапелляционное: «Пей, мать твою», но она этого, разумеется, не озвучит, ибо воспитана должным образом.
— Бал, — тянет Юнги, стоя в одних только пижамных штанах у низкого столика и закидывая в рот виноградину с большого серебряного блюда. Улыбается краем рта, поймав недоумённый взгляд целителя с постели: всё ещё виновато, всё ещё с ноткой горечи, но уже куда более… адекватно, что ли.
Чимин решает отпустить эту ситуацию. Отправить в вольное плавание, просто ждать, когда ему соизволят что-либо объяснить, наблюдать и просто вцепиться мёртвой хваткой в случае чего, не отпускать ни за что, чтобы кое-кто знал, что не один. Никогда не будет один.
— Бал, — подтверждает Корнелия, а потом подталкивает чашку к чужим пухлым губам. — Господин Юнги обещал господину Тэхёну, — и девушка морщится при упоминании имени иллюзиониста. — Этим нужно заниматься заранее. У Вас ни одного костюма, господа. Ни одного.
И это правда, думает Чимин не без нотки удивления, таки вливая в себя тёплую согревающую жидкость. Все эти жесты щедрости, добродушия и любви, которые Юнги творил, сцепив руки в замок и из-под палки, они как-то умудрялись миновать, ограничиваясь парой необходимых для уважения часов формата «мы ненадолго, очень много важных дел» и пребывая просто в цивильной одежде, оставляя налаживание связей и отношений за Намджуном и Сокджином, и не сказать, что кто-то был недоволен подобным раскладом. Джин-то и вовсе счастлив оказаться в водовороте событий, интриг и сплетен, посылая воздушные поцелуи направо и налево, прикладываясь к спиртному и отмачивая такие залихватские танцы, что все вокруг и вовсе забывали о том, что такие люди, как Чимин и Юнги, вообще существуют.
— А, может?.. — начинает боец неуверенно, и да, целитель знает эти интонации, как и то, что за ними последует.
— Если мы снова виртуозно сольёмся, Тэхён съест твой мозг чайной ложкой, а после заставит провести ещё один бал, не сомневайся. Или, быть может, даже не спросит твоего разрешения, потому что это Тэхён, — пожимает плечами целитель. — Оно тебе надо?
— Поддерживаю господина, — кивает Корнелия, наливая вторую чашку чая. — Этот иллюзионист, да простит меня Всевышний, та ещё заноза. Не сочтите за грубость, но как вас всех угораздило в него вляпаться?
— Мне определённо нравится эта формулировка, — бормочет Юнги, отворачиваясь к окну, а Чимин фыркает и смеётся негромко.
— Он не так плох, Корнелия. Просто своеобразен. Но обаятелен. И друг отличный.
— Ой ли? — скептически взлетает светлая бровь к кромке длинных волос, которые служанка всё же решила убрать в аккуратно сплетённую косу.
— Он говно, — пожимает плечами боец, разглядывая то, как на заднем дворе кипит дворцовая жизнь. — Зато своё.
— А вы к нему очень привязаны, господин, — замечает девушка. — Это видно невооружённым глазом.
Чимин скрывает улыбку в чашке чая, позволяя себе нежиться в лучах утреннего солнца, но наблюдает за тем, как напрягается обнажённая бледная спина, чтобы расслабиться на выдохе.
— Да, — и Юнги смотрит на неё в пол-оборота, — очень привязан.
Корнелия улыбается понимающе, а потом делает реверанс и удаляется восвояси, оставив на столе завтрак. Стоит входной двери закрыться с щелчком, Юнги с тихим стуком ставит свою чашечку на столик, чтобы после без лишних слов нырнуть под мягкое воздушное одеяло, обтянутое чёрным шёлком, прижимается всем телом и обнимает Чимина за талию. Тот смеётся умильно, садясь поудобнее, запускает пальцы в чужие спутанные ото сна чёрные волосы, чувствуя тепло в груди — и дело здесь вовсе не в чае.
Юнги приподнимает голову, неожиданно хитро сверкая чёрным глазом из-под упавшей на глаза чёлки.
— Ни одного костюма, — напоминает.
— Да, — устало соглашается с ним Чимин, протягивая руку и ставя свою чашку на прикроватную тумбу. — Эта волокита с портными меня убивает. А ведь ещё нужно продумать фасон. Думаю обратиться к Сокджину за помощью.
— Это, бесспорно, идея отличная, — и Юнги обхватывает его крепче, вынуждая откинуться на подушки, — но мы же в праве выбрать расцветку, да? — и приподнимается на локтях, чтобы заглянуть в лицо внимательным взглядом с бровью вскинутой.
Чимин касается пальцами бледной щеки, впитывая в себя внешность любимого до боли человека, заставляя образ Юнги отпечататься в сознании жарким клеймом.
— У тебя есть предложения? Я удивлён: обычно ты так далёк от подобного, насколько это возможно.
— Разумеется, и это всё ещё остаётся таковым, но тут несколько другая ситуация, — боец подтягивается на руках, распределяя вес на левую, нависает сверху, чтобы очертить мягкую скулу блондина костяшками пальцев правой кисти.
— И чем же она отличается? — принимает Чимин правила игры, сначала откинув голову, обнажая шею и подставляясь под чужие прохладные, но чертовски ласковые прикосновения, а затем тянется сам и вовлекает Юнги в долгий, тягучий, со вкусом чая и сладостью винограда, поцелуй.
— Там со мной будешь ты, конечно, — рокочет тот в пухлые губы, что целуют так сладко. — В этом отличие.
— Не понимаю тебя сейчас, — негромко смеётся Чимин, легко оттягивая тёмные пряди на затылке, вынуждая Юнги отстраниться с тихим прерывистым выдохом и дать прочувствовать целителю своё отношение, что через ткань пижамных штанов упирается Чимину в обнажённое бедро, ко всей ситуации в целом.
— Расцветка. Мы можем выбрать, как будет выглядеть тот ужас, в который запихнёт нас Сокджин, — боец смотрит внимательно, глаза в глаза, слегка голову наклонив.
— Любопытно, — целитель тянется снова, спускается по подушкам ниже, обнимает, прижимаясь крепче, толкается нижней частью тела навстречу в недвусмысленном намёке. — Какие идеи?
Ему хочется, чтобы сегодня это было чертовски растянуто. Сладко, терпко, с тлеющими нотками плохо контролируемого безумия, чтобы хрипы из груди и всё тело оплавило. Юнги, не задавая вопросов, совершает ответный толчок, чтобы пах к паху и сладкий скулёж с губ юноши, который ловит своими, очерчивая чужую нижнюю кончиком языка. Чимин прикрывает глаза в невозможной истоме, цепляется руками за чужую стройную спину, не в силах сдержать себя ещё хоть немного и прекратить эти провокационные движения сквозь тонкий слой ткани — несколько взмокшей по понятным причинам.
— Чёрно-зелёное, — роняет боец рыком тихим в губы прямо. — Тебе бы очень пошло.
Чимин вздрагивает, распахивает глаза удивлённо, но сталкивается взглядом с чужими, как ночь чёрными, что смотрят с неподдельной искренностью, ожиданием и… неожиданной неуверенностью. Чимина щемит, размазывает по этой чёртовой перине липкой бесполезной субстанцией, что не способна мыслить от слова совсем, но от него определённо ждут ответа, поэтому приходится вздохнуть, улыбнуться мягко, нежно коснуться чужой щеки и обронить тихо-тихо, так, чтобы только меж их губ, и больше никуда:
— Юнги, ты дурак, — и смеётся негромко. — В этом нет нужды.
— Почему?
— Потому что нет нужды кому-то что-то доказывать, — и легко чмокает в губы. — Понимаешь? Не нужно, особенно — себе самому. Я принадлежу тебе, а ты принадлежишь мне, и это неизменно. Я никогда не уйду от тебя, Мин Юнги, слышишь? Каким бы ты ни был: безумным ли, бедным ли. Ты будешь нужен мне любым, понял? — целитель смотрит на то, как расширяются эти глаза в удивлении, и читается в них что-то такое, будто Юнги своему счастью не верит. Вот дурак, действительно. — Я не знаю, что нужно сделать, чтобы заставить меня бросить тебя. Я люблю тебя так сильно, что готов отдать жизнь, понимаешь? С первого взгляда люблю и ни за что тебя не покину.
А затем вновь вздрагивает, но теперь от того, что по чужому лицу тень пробегает невнятная, а потом Юнги утыкается куда-то в оголённую ключицу с прерывистым вдохом. И не удивляется, когда чувствует на коже горячие капли, не удивляется, когда такие любимые, хорошо изученные плечи, пробивает судорогой, но только обнимает крепче, вжимается щекой в прекрасные чёрные волосы, что пахнут любимым человеком так до боли изучено.
Чимин, сын простого торговца, задыхается от любви к Мин Юнги, сыну родовитого аристократа, и с каждой секундой, с каждым сердца ударом, любит всё сильней и сильней, даже удивляясь немного, откуда в его глупом сердце есть место для столь огромного чувства.
И всегда будет любить.
— Ты веришь мне? — роняет тихо-тихо, перебирая смоляные пряди, глядя в потолок до одури влюблённым взглядом и не переставая по-дурацки совсем улыбаться.
— Я поверю всему, что ты мне скажешь, — сипло отвечают ему в ключицу.
И Чимин сам почти что заплакать готов.
***
— Я могу спросить тебя о том, что они видят? — интересуется Марк, не зная толком, куда ему и смотреть: то ли на Тэхёна, который сидит аккурат на сыром подвальном полу и с остервенением растирает лодыжки и запястья, то ли на замерших на пороге конвоиров, что стоят, с ужасом глядя в пространство и мелко трясясь. Тэхён хмурится. А потом переводит взгляд на своих новых друзей, позволяет глазам вспыхнуть цветом энергии, и по помещению уже спустя пару секунд начинает расходиться пренеприятнейший запах определённого характера. — Что за?.. — Марк морщит нос, демонстративно ноздри сжимает, смотрит на иллюзиониста с ноткой осуждения, безошибочно определяя виновника, но пока ещё не до конца осознавая причину такого конфуза. — О, ничего необычного. Всего лишь минусы моих талантов, — буднично отвечает Тэхён, на пробу пытаясь покрутить ступнёй и достигая определённого успеха, — или, если угодно, издержки работы, — поднимает взгляд на нового знакомого и, столкнувшись с очередной порцией недоумения, закатывает глаза, — Боги, они обосрались настолько, что обосрались, неужели не ясно? — Я передумал: даже не хочу знать, что ты им показываешь, — задумчиво бросает внезапный союзник, подавая иллюзионисту руку, дабы тот сподручнее поднялся на ещё плохо слушающиеся ноги и сделал шаг, — или чертовски хочу. Не определился. — Я понятия не имею, что они видят, — пожимает тот равнодушно плечами. — Установка была простая: увидеть то, чего боишься больше всего. Если бы в моём распоряжении были чуть больше времени, меньше желания увидеть сына, заняться сексом с любимым, да и, чего уж греха таить, хотя бы простой человеческий интерес, я бы покопался в этом немного подробнее. Но, как бы грустно это ни звучало, мне нужен Хосок. Указывай направление. — Но стража… — До него дойдём незамеченными, да и с ним выйдем ровно так же. — Как мы это сделаем? — Марк вскидывает брови, оглядывая его с головы до пят, а Тэхён только лишь морщится, проклиная человеческую недальновидность. — Я иллюзионист. Смекаешь? — Ну и что? — и юноша хмурится. У этого парня чертовски живая мимика, знаете ли. — Иллюзионист накладывает иллюзии в каких-никаких, но рамках. У тебя либо имеется недюжинный запас выносливости, либо очень развитый ум, который позволяет тебе выходить за них, Иллюзорный Тэхён. — Когда я начал играть в любовь со своим спутником жизни, ему было шестнадцать, — вместо ответа говорит иллюзионист, смешно дуя губы. — Как думаешь, как у меня с выносливостью? — играет бровями и, заметив усмешку на чужих губах, удовлетворённо кивает. — Насчёт мозга судить не берусь. Но, по моему скромному мнению, я определённо умнее многих. И если я сказал тебе, что мы уйдём отсюда безо всяких проблем, то так и есть. Можем, к слову, начинать прямо сейчас. Навстречу приключениям! Марк насмешливо фыркает, а Тэхён улыбается широко, после чего его новый помощник устремляется на выход, аккуратно обходя застывших горе-мучителей. Иллюзионист же не удерживается, ковыляя мимо, треплет по щёчке одного из них, после чего снова прибегает к помощи своей силы, набрасывая на себя и на Марка пелену очередной иллюзии: такую, чтобы ни одна душа не смогла их разглядеть в сумраке узкого сырого коридора, по стенам которого поползла плесень, а также откровенно дерьмово освещаемого неровным светом факелов. У Тэхёна голова будто из свинца отлита, а ещё ноги дрожат предательски, подворачиваясь на каждом шагу, он вынужден зашипеть и ухватиться за склизкую стену помещения в надежде, что идти им всего ничего. О том, как им придётся тащить Хосока, он как-то не подумал, и догадка эта прошивает прямо здесь и сейчас, отзываясь тупой болью в затылке. Марк не выглядит слишком могучим: скорее худощавый и жилистый, нежели стройный, даже истощённый. Пожалуйста, думает Тэхён, следуя за проводником в соседнюю дверь, пусть Хосок будет в состоянии передвигаться сам. Твою мать, думает Тэхён, без лишних слов вовлекая в иллюзию удивлённых «самой по себе» открывшейся дверью очередных двух конвоиров, один из которых так и застывает с плетью в руке. Вот дерьмо, думает Тэхён, видя алые капли, что падают на грязный пол. «Пиздец!» — кричит всё его существо, когда он, пройдя вперёд, видит на пыльной соломенной подстилке связанное по рукам и ногам обнажённое тело Хосока, сплошь усеянное рваными кровавыми ранами-полосами. Именно тело: разум молотоносца, очевидно, пребывает где угодно, но не в теле носителя. — Он не сможет идти, — задушенно шепчет Марк, присаживаясь на корточки и осторожно поворачивая к ним бледное, без признаков жизни лицо со страшными разводами по коже, что напоминают ржавчину, с прилипшей ко лбу тёмно-рыжей чёлкой. — Что будем делать? Тэхён садится рядом, губы поджав, и думает. Вариантов, право слово, лишь два, один из которых чреват для Хосока летальным исходом, а сам он его ни за что не унесёт. Не в таком состоянии. Остаётся одно. — Иллюзию внутри иллюзии, разумеется, — пожимает плечами, а когда молодой человек с удивлением поворачивается к нему, едва отцепившись взглядом от избитого Хосока, то пленяет его собственными глазами. — Эй, Марк. И ему знакомо это туповатое выражение. Он видел его тысячу тысяч раз. — Ты чертовски сильный, ты знаешь? Юноша отвечает ему медленным кивком. — Ты, Марк, настолько сильный, что сможешь аккуратно и без проблем вынести отсюда Хосока.***
Сто сорок восемь. Сто сорок девять. Сто пятьдесят — и на этом моменте руки сводит судорогой, а лицо неприятно встречается с полом, слава Всевышнему, всего лишь щекой, но от этого, право слово, не менее больно. — Не стоит так терзать себя, — мягко советует Калеб, и эти большие несчастные глаза видно даже с этого ракурса. — Вам нужно как следует отдохнуть, господин Чонгук. Вы заслужили это больше, чем многие. — Ты меня жалеешь, — задыхаясь, чувствуя капли пота на лбу и сгорая от ненависти к так ослабевшему телу, констатирует огневик столь незатейливый факт. — Я не жалею вас, господин, вам этого не нужно, но жалею ваш разум, — с мягкой улыбкой объясняет слуга, наблюдая, как Чонгук медленно садится на полу тренировочного зала, чтобы после незамедлительно подпорхнуть и передать кружку с водой в чужие трясущиеся пальцы. Фарфор больно стучит о зубы. Чонгук шипит, проливает часть живительной влаги на подбородок и едва не роняет посудину, но Калеб и здесь срабатывает как никогда лучше, успевая подхватить ту у самого пола. — Ваше тело не готово к таким изнурительным тренировкам, но ваш разум откровенно чахнет без них. Отвлекитесь, иначе загоните себя как ту вьючную лошадь. Господин Тэхён вас живьём закопает, как только вернётся, — и улыбается мягко. — На сто меньше, чем обычно, — нахмурившись, бормочет его немощный господин. — Но на тридцать больше, чем вчера, — замечает слуга. — Вы прогрессируете. Это неплохо. Чонгук губу только закусывает, чтобы тяжело с пола подняться впоследствии и, едва переставляя ноги, потащить своё дурацкое, абсолютно беспомощное тело на выход из зала, находясь в крайней степени подавленности и, в принципе, не только из-за никчёмности своей физической оболочки. Тэхёна нет уже неделю. У Чонгука почему-то не только сердце кровью от тоски обливается, но ещё и душа болит ужасно — ощущения… странные. Всё смешалось в невнятном эмоциональном сумбуре: теперь, когда огневик знает, что был один эти три года непрерывных душевных мучений, необходимость в ком-то совершенно невыносимом, кажется, возросла до невероятных пределов. Без Тэхёна Чонгук загибается. Сохнет дурацким растением в неимоверную жару без толики осадков. Тэхён Чонгуку нужен так сильно, что это боль причиняет, и думать о том, что иллюзионист вдруг не вернётся не то, что не хочется, но только лишь мысль заставляет пол под ногами шататься. …Когда огневик вылезает из ванной, то наличию Сокджина с Чимином у себя в покоях не удивляется от слова совсем: они втроём сформировали этакий клуб брошенок, в котором старший целитель — председатель, а лучший чонгуков друг — просто гость и поддержка, ибо его-то с Юнги ничто, кроме государственных дел, не разлучает. Чимин относится к категории тех, кто всё понимает и принимает. Сокджин — тоже, но это не мешает ему откровенно пьянствовать, отвлекаясь только лишь на обучение зелёных энергетиков. Такая тенденция пугает, пожалуй, всех: даже Юнги, по словам Чимина, обеспокоен, однако Намджун ушёл в глухую несознанку, бросив даже лучшему другу какой-то невнятный бред, где фигурируют лишь: «Я запутался» и «Мне нужно переосмыслить свою жизнь». Чонгук привык понимать людей и принимать их со всеми их глупостями, однако обычно пытается найти хоть какой-либо намёк на логику в действиях тех или иных персон, а здесь её не наблюдает. С другой стороны, должно быть, подобная апатия Намджуна обусловлена тем, что на него слишком надавил новый статус, а Юнги не особо заморачивается, чтобы подобрать действительно правильные слова, ибо настолько далёк от дипломатии, как это только возможно, даже если дело касается Чимина, предпочитая действовать, а не говорить красиво. Или, как он справедливо выражается: «Ссать в уши». Грубо и справедливо. — Чаю, господин Чонгук? — интересуется Дью, улыбнувшись и склонив к плечу голову, глядя прямо в глаза. Огневик уже давно обратил внимание, что есть в его взгляде нечто завораживающее, то, что безмерно влечёт и заставляет проникнуться определённой долей расположения: и ведь только из-за этих поразительных зелёных омутов. Казалось бы, новый слуга смотрит аккурат в сердце, обволакивая твоё сознание незримой дымкой доверия, что вкупе с красивой внешностью, безупречными манерами и природным обаянием дают колоссальный эффект: слуги, даже своенравная чиминова Корнелия, и вовсе приходят от него в неописуемый восторг, рады помочь, услужить, как-то выделиться. Любопытно и удивительно. Чонгук ещё никогда не встречал таких выразительных глаз, на самом-то деле. — Да, будет неплохо, — кивает огневик, в рассеянном жесте запуская пальцы в красные пряди и, упав на одно из кресел, упирается взглядом в Сокджина. — Ты пьян вусмерть, а ещё только обед. — Сложная жизнь требует кардинальных и эффективных мер воздействия, — заплетающимся языком поясняют ему. — Душевные раны нужно топить, а не зализывать. — Нужно поговорить с Намджуном, — растирая лицо в нервном жесте ладонью, негромко говорит Чимин. — Сколько эта херня может продолжаться? Они оба сами на себя не похожи. — Если бы я знал точные сроки, я бы тебе первому сообщил, не волнуйся, — фыркает Чонгук, делая глоток чая. Чимин улыбается краешками губ. — Как дела у Юнги? — Пока сложно сказать. Мы будем решать вопрос Запада только после того, как вернётся Тэхён: без него у нас не будет столько информации, сколько необходимо для принятия решений. При упоминании определённого имени у Чонгука в груди щемит. Скучать по кому-то так невыносимо — это нормально? Тосковать выкинутой из дома собакой, с ума сходить в ожидании, зарываться носом в чужую подушку, вдыхая запах, засыпать с мыслью о широкой улыбке? Любить кого-то столь нездорово и сильно? Он не уверен. Может быть, он очень эгоистичен и глуп, но он хочет связать Тэхёна, обвить руками, ногами, чтоб не отпускать никогда. С другой стороны, у него есть упущение, что временным промежутком в три года. Упущение, которое, наконец-то, имеет под собой почву в лице воспоминаний, но разве легче от этого? — Эй, — и Чимин очерчивает костяшки его пальцев, смотрит с лёгкой улыбкой, — он скоро вернётся. Вот увидишь. И Чонгук хочет верить ему так сильно, как сможет.***
— А ты хитрец, Иллюзорный Тэхён, — ухмыляется Марк, вскинув брови. — Не урони, — широко зеркалит улыбкой иллюзионист в ответ, и молодой человек перехватывает бесчувственного Хосока на руках поудобнее, стараясь не задевать ран. Выходит чертовски хреново: по жилистым узловатым пальцам уже подтекает красная жидкость, опасно срываясь с фаланг и пачкая штаны, — и ускорься. А то он погибнет от потери крови. — По твоим глазам я вижу, что у тебя есть идея, — и юноша кивает на очередную дверь с намёком на то, что её было бы неплохо открыть, что Тэхён и делает, выпуская их в очередной узкий и пыльный коридор тёмного дома. — Боги, ну, разумеется, она у меня есть, — не удерживается от закатывания глаз, — но для этого мне понадобятся аж две вещи. — Какие? — новый кивок, новая открытая дверь, и Тэхён щурится от неожиданно яркого полуденного солнца, прикрывая грязной ладонью глаза. Взгляду предстаёт небольшой неухоженный внутренний двор, поросший травой и кустарником. Тэхён жмурится, привыкая к свету после полумрака помещения, а затем крутит головой и едва не подпрыгивает от радости, но не отказывает себе в роскоши потереть ладони в предвкушении. — Тэхён? — раздаётся неуверенное марково сзади. — И я их нашёл, — ухмыльнувшись, сообщает иллюзионист и быстро сбегает по ступеням вниз. Прямо к лошади, что запряжена в повозку и привязана к перекладине: видно, кто-то из бунтарей собрался на променад. Но, как говорится, не сегодня. … — Поверить не могу. Тэхён несильно подстёгивает животинку и та переходит в неторопливую рысь, смешно дрыгая толстенькой филейной частью при каждом движении по неровной просёлочной дороге. Дом именитого кого-то там остался далеко позади, и нет никого, кто гнался бы за ними — Тэхён об этом чертовски хорошо позаботился, и теперь сидит на козлах, едва что не насвистывая от всепоглощающего чувства облегчения. Хотя бы потому, что хватило мозгов заставить одного из конвоиров снять с себя рубашку и перемотать особо опасные раны Хосока на манер жгута. У них есть время добраться до любой мало-мальской деревни, где им окажут первую помощь: добровольно или же под очередной порцией внушения, несмотря на то, что кто-то, тот самый, что иллюзионист, чертовски вымотался за это блядское утро. И очень сильно хочет к своему Гукки, чей перстень предусмотрительно остался дома, будто бы его новый владелец чувствовал, что сможет его потерять. — Ты угнал лошадь, — продолжает Марк из повозки. — И спиздил телегу, — не спорит Тэхён. — Не то чтобы мне не приходилось этого делать и раньше. — Ты внушил страже открыть нам ворота! — И, скажу по секрету, друг мой, уничтожить всех, кто внутри, а после утопиться в ближайшем водоёме. Суровые времена требуют решительных мер. Почему ты так смотришь на меня? — и, ухмыльнувшись, пожимает плечами. — Наша жизнь очень сурова. Не ты, так тебя. Почему тебя это всё ещё удивляет? — Не удивляет, — отвечает ему Марк, перелезая через шаткий деревянный бортик и садясь рядом. — Вовсе не удивляет. Я достаточно наслышан о тебе, чтобы не поддаваться такого рода эмоциям. — Тогда к чему все эти ужимки? — интересуется король уловок, косясь. — Я в восхищении, — поясняет юноша, улыбаясь так же остро. Тэхён хмыкает неоднозначно, а потом переводит взгляд на извивающуюся ленту дороги: долгую и непрерывную.*** ramin djawadi — light of the seven
Шумиха и гомон застают их на исходе второй недели отсутствия Тэхёна с Хосоком; на исходе второй недели затишья; на исходе второй недели абсолютной любви и гармонии между Чимином и Юнги: боец будто всеми силами пытается наверстать то упущенное время, что в совокупности было потрачено на поиски, да и просто лёгкую панику. Паника, чья тень всё ещё нависает над Дворцом Совета, однако беспокоиться себе Чимин не позволяет. Так или иначе, у них нет никакой информации для того, чтобы начать исправлять ситуацию с Акио Танакой — всё вновь упирается в одного невыносимого иллюзиониста, по которому у Чонгука душа болит так, что агония эта ощущается в воздухе. Быть может, поэтому Сокджин вновь пьян вусмерть: полулежит, ни жив ни мёртв, на красном диване, апатично разглядывая стены напротив, кажется, даже не прислушиваясь к диалогу, что ведут Чимин и Чонгук — только лишь кивает Дью налить ещё. И ещё. И ещё. И не то чтобы Чимин имел право на то, чтобы его осуждать: расстанься он с Юнги, то, наверное, и вовсе забыл бы, как жить. Но Юнги там, в своём кабинете, вместе с Херраном и Далтаном решает очередную проблему, а здесь, в покоях Чонгука, царят заплесневелая обыденность, лёгкая апатия и тоска по любви. Ушедшей, уехавшей, занятой — неважно, абсолютно неважно. А потому, когда за дверью раздаётся топот ног и взволнованный гомон, вздрагивают все — даже Сокджин. Кивка головы достаточно: Корнелия исчезает за дверью, и секунды тянутся, тянутся невыносимой бесконечностью, пока дверь не распахивается, являя глазам неожиданно Калеба: юноша взволнован, румян, глаза горят едва не безумием. — Господин! — и взгляд больших глаз направлен аккурат на Чонгука. — Вернулись! Вернулись! Чонгук ахает — вся краска разом схлынула с лица, — а потом подскакивает и, не говоря ни слова, исчезает за дверью. Слуга же его, нервно сглатывая, продолжает: — Господин Хосок серьёзно ранен. Нужен целитель! — и срывается вслед за огневиком, только лишь хлопает дерево о прочный косяк. — Я пойду! — пьяно восклицает Сокджин, пытается встать было, но выходит чертовски комично. Дью вынужден подхватить своего господина, дабы тот не ударился затылком о твёрдую резьбу подлокотника, и вздыхает тяжело. — Вы безбожно пьяны. — От этого я буду ещё лучше! Чимину нельзя! — Если бы ты так заботился о моём здоровье, то не напивался бы до чёртиков, Джин, — хмурится юноша, но бровь вскидывает, ибо слуга его бывшего наставника смотрит тому в глаза, не мигая — и тот замирает, глядя в эти яркие омуты. — Вам нужно отдохнуть, — голос у Дью — спокойный и обволакивающий даже Чимина, что сидит в соседнем кресле. — Сходить в купальню, хорошенько помыться и лечь спать, господин. Как вам идея? — Неплоха, — соглашается Сокджин, вяло поднимаясь с дивана, но, удивительно, не сводя взгляда с собственного слуги. Дью улыбается. Эта улыбка Чимину не нравится очень: от неё нутро холодеет, и он вскакивает, силясь понять, что происходит, а то, что что-то действительно имеет место быть, не вызывает сомнений, ибо все внутренности младшего лекаря сжимаются в тугой ком плохого предчувствия. — Вы, господин, что-то в купальне забыли, да? — и улыбка слуги становится шире, а непонимание Чимина возрастает с каждой секундой всё больше. — Это что-то же находится там не просто так, верно? — Верно, — отвечает Джин как-то… трезво. Трезво, безжизненно, не разрывая зрительного контакта с тем, кто ему служит. — Нужно закончить все свои дела, не считаете? — Дью вскидывает брови, дожидается смирённого кивка, и Чимин только глаза округляет, глядя на то, как его бывший наставник и близкий друг спокойно поднимается и без лишних слов уходит прочь в коридор, плотно притворив за собой. — Дью, что за хуйня? — он привстаёт было, но слуга плавно огибает диван, на котором возлежал его господин, подходит вплотную, смотрит сверху вниз, склонив голову, а потом делает совершенно немыслимое: протягивает руку и очерчивает костяшками пальцев скулу целителя. — Ничего особенного. Просто помог господину Сокджину сделать правильный выбор, Чиминни. — Как ты меня назвал? — Чимин хочет вскочить. Хочет резко оказаться на ногах, ударить, толкнуть, в конце концов, потому что всё его существо кричит о противоестественности ситуации, но только глаза, эти удивительные глаза не позволяют. Прекрасные омуты смотрят ему прямо в сердце, обволакивают разум, меняют цвет с зелёного на нежно-серебристый, а лицо у Дью становится почти что нежным. — Чиминни. Тебе же нравится, когда тебя так называют, я уже знаю. Я хочу называть тебя этим именем так сильно, что душу сводит судорогой. Я хочу быть с тобой так отчаянно, что это невыносимо. Скажи мне, Чиминни: если бы я предложил тебе бежать прямо сейчас, ты бы согласился со мной? Всё, что происходит прямо сейчас — это бред сумасшедшего. Этого просто не может быть. Весь разум Чимина, запертый в теле, кричит, молит о помощи, душа кровью истекает, вопя своё: «Юнги» молитвой, но он тонет, тонет в этих глазах, сам сходит с ума, потому что понимает, как сильно и резко влечёт его к этому юноше, что напротив. И это неправильно, так не должно быть, так и не было секунду назад, но тело отвечает само: — Не исключено. — Скажи, Чиминни, — и взгляд у Дью такой мягкий и будто сквозь непонятный заслон. Почти до болезненности, заставляет руки дрожать, а всё существо — вскочить, дабы начать собираться и действительно бежать за ним туда, куда скажет. — Ты любишь меня? — и будто крышка гроба захлопывается, а Чимин попадает в паутину, из которой нет шанса на выход. За дверью — гомон и топот. За дверью, там, далеко — Тэхён и Хосок, которому наверняка нужна помощь. В бело-золотых покоях происходит что-то плохое, непоправимое, а в чёрном кабинете уже наверняка встрепенулись и вот-вот ворвутся сюда. Юнги ворвётся — и имя это оседает пылью на нёбе, но не более того, потому что… — Люблю.
