SEOKJIN (JUNGKOOK). CHAPTER XVIII: TELL MY WHY
16 ноября 2018 г., 11:51
Здесь прекрасно всё. Всё гармонично, все целостно, абсолютно идеально и так, как должно быть — с этим слабым потрескиванием факелов по стенам, пламя которых змеится от лёгкого, едва ощутимого открытыми участками сквозняка.
Здесь всё совершенно. Он никогда не ощущал в себе такой потрясающей пустоты, лёгкого, пьяно кружащего голову дурмана всепоглощающего счастья вперемешку с холодной расчётливостью: в его душе эмоции, столь привычно, повседневно затапливающие разум, резко отошли далеко в темноту сознания, уступили место спокойствию и просто принятию собственной ненужности и абсолютной ненадобности.
Зачем жить, если в его жизни нет смысла? Ни грамма, ни капли, ни толики? Зачем жить, если всё, на что он способен — это бессилие и жалкое существование день ото дня?
Зачем? — думает, уже стоя напротив большого зеркала в тяжёлой золотой раме. Из отражения на него смотрит некто красивый до безумия, но бледный чертовски, будто бездушный. Губы обескровлены, глаза — безумные чёрные впадины, в которых плещется страшная вещь — равнодушие.
Зачем?
Эта мысль падает в разум тяжёлой увесистой каплей, разносит эхо по венам, столь важная, но при этом чертовски риторическая, потому что здесь уж с какой позиции глянь.
Зачем делать то, что собирается?
Зачем ему жить дальше, если его жизнь абсолютно бессмысленна, а сам он — чертовски слабый человек?
Зачем ему эта жизнь, если в ней нет Намджуна?
Зачем он, такой немощный, такому сильному, верному, правильному Намджуну?
Зачем?
Зачем?
Зачем?
Так много, казалось бы, элементарных вопросов, что начинаются с этого простого слова, но ответов — ни капли. Точнее, один, и он простой до глупости.
Кинжал, уже полюбившийся сердцу, холодит руку, переливается в свете неровном. Когда-то Джин уже думал о том, что на рукояти не хватает примеси алого, такого бесконечно волшебного, терпкого, важного, что сделает его идеальным, но вот только духу не хватало для того, чтобы принять решение, что станет бесповоротным.
Он любит Намджуна так сильно, что совершенно опустел внутри. Разложился, будучи абсолютно живым, сгнил до самых остатков своей дурацкой души, что сквозила надеждой до самого конца. Всё его существо обливается кровью, эта боль требует выхода — одного, логичного, самого правильного и единственно верного.
В тот раз он ошибся. Нет, струсил, прикрываясь тем, что кому-то всё-таки нужен, что есть ещё смысл. Дал себе шанс на то, чтобы не выжить, но просуществовать ещё самую малость.
Помучиться ещё чуточку больше.
В этот раз он не допустит подобной оплошности. Не будет страдать впоследствии, не будет просыпаться в слезах с мыслями о том, как сильно хочется вернуться в то сладкое небытие, где есть Намджун. Его Намджун, что в реальности разлюбил.
Сокджин без толики страха перехватывает нагревшуюся рукоять, направляя острие на собственную грудь, обтянутую белым. В его душе нет сомнений, надежд и ожиданий — больше нет.
Сокджин хочет умереть и решается, резким ударом вгоняя в себя острое лезвие: и даже не морщится, с блаженным выдохом прикрывая глаза, чувствуя острую боль в районе груди и то, какими резко влажными становятся пальцы, но не ощущая ничего, кроме всепоглощающего облегчения. Сокджин хочет умереть так сильно, потому что жизнь без Намджуна — не жизнь, что просто дрожью по телу — или болезненной судорогой, он не знает, но не может сдержать болезненной счастливой улыбки, когда, наконец-то, оседает на пол на обессиленных ногах, когда смотрит на залитые кровью собственные руки и это прекрасное алое пятно на груди.
Сокджин хочет умереть, и теперь просто ждёт, чувствуя, как обмякает на холодном полу, как оружие выпадает из пальцев ослабевших, а веки тяжелеют, смыкаются. Сокджин хочет умереть так сильно, что позволяет себе заплакать, лёжа на холодном полу, но — с облегчением.
Дверь купальни распахивается с грохотом в этот самый момент, и кто-то от порога ахает сначала: ему непонятно, в этом резком порыве воздуха в грудь ни намёка на голос. Но потом кто-то падает на колени рядом, кладёт руки поперёк груди и подтягивает на свои колени эту бездарную оболочку, что когда-то телом была. Прижимает к себе, и до Сокджина доносится тихий, задушенный, плач, что ножом по сердцу. Что разбивает всё его существо на тысячу осколков, бросает их на пол и топчет в неистовстве. Будто пелена дурмана с глаз сходит, трезвит рассудок, даёт осознать.
— Зачем, идиот?! — рыдает Намджун ему на ухо, зажимая руками рану. — Зачем ты так со мной?!
Оказывается, не только Джин здесь задаётся вопросами, что начинаются с такого простого слова.
Собрав остатки сил, он приподнимает голову, открывает немного глаза, впитывает в себя образ того, кто дорог сердцу больше всего на свете, важнее собственной жизни в тысячу раз. Того, кому он готов протянуть собственную ладонь с сердцем на ней, потому что…
Самый родной?
— Как ты узнал? — шепчет тихо-тихо своими пересохшими губами.
Намджун прижимает крепче к себе, баюкает, как ребёнка, целует в ушную раковину нежно-нежно, почти невесомо.
— Почувствовал.
И если ради этого стоило пырнуть себя кинжалом, то Сокджин ни о чём не жалеет.
***
Звук быстрых ударов подошвы о каменный пол уходит гулом под потолок, а сквозняк нещадно треплет пламя факелов, что закреплены на стенах. Чонгук несётся так, будто от этого зависит вся его жизнь, а сердце, сбиваясь в ритме, гулко стучит где-то в глотке, не позволяя вдохнуть. Чонгуку абсолютно плевать, как на него косятся слуги, плевать, что запыхавшийся Калеб остался где-то далеко позади, успев лишь крикнуть: «В главной гостиной!» вслед. Он бежит, минуя один широкий коридор за другим, чувствуя себя преданным псом, к которому вернулся хозяин. Он бежит, не думая о том, что всё это может выглядеть чертовски странно. Чонгук в кои-то веки не думает вовсе. Кровь стучит в ушах, лёгкие горят огнём, но ему всё равно, потому что… Вернулся. К нему вернулся. Он влетает в гостиную, горя глазами безумными, запыхавшийся, с растрёпанными волосами. Сердце готово прорваться сквозь грудную клетку, с ума сходит, обливается кровью от долгой разлуки — и на мгновение даже темнеет в глазах, заставляя привалиться к дверному косяку в попытке отдышаться и окинуть комнату шальным взором в поисках того самого. В помещении шумно и суетно: слуги бегают туда-сюда, с его ракурса видно рыжую макушку, что торчит из-за подлокотника, абсолютно недвижимую. Чонгук, наверное, дерьмовый друг и ученик тоже не очень, но последняя инстанция его немого поиска — это долговязая стройная фигура с тёмными взъерошенными волосами, облачённая в грязное фиолетовое тряпьё, верхняя часть которого закатана до острого локтя. Тэхён стоит в пол-оборота, на него не смотрит, пока ещё не замечает, стоит, нахмурившись, руки на груди скрестив, наблюдает за тем, как многочисленная прислуга латает Хосока. У Чонгука, кажется, сейчас остановится сердце. Вернулся. К нему вернулся. Грязный ужасно, невозможно усталый с дороги, но целый, не считая страшных ссадин на смуглых запястьях, которые вычленяет взгляд огневика сразу же. Но это ничего: Джин подлатает, Чонгук уверен. Это несложно. Больше вообще ничего не сложно так, как невозможно было ждать того самого, что пропадал без вести две недели, и счастье затапливает до самых кончиков отросших красных волос в то мгновение, когда Тэхён без тени улыбки устало потирает израненными руками лицо и роняет в пространство: — Боги, мне нужен мой Гукки. — Так он здесь, Тэтэ, — не в силах сдержать уголки губ, что расползаются в разные стороны, роняет Чонгук, и иллюзионист вздрагивает, отстраняет ладони от своего прекрасного лика и оборачивается ко входу резко. На этом прекрасном лице — всё абсолютно: удивление, неверие, страх, а потом — всепоглощающее облегчение и щемящая нежность, что прознаёт лицо Тэхёна так очевидно и сильно, что дух захватывает. — Вы справитесь без меня? — роняет севшим голосом, глядя прямо, кажется, в душу Чонгуку. — Да, господин. Ждём господина Сокджина, — отвечает одна из служанок, и иллюзионист не удостаивает её ответом, лишь идёт быстрым, широким шагом к самому выходу, где сгребает в объятиях, зарывается носом в красные волосы и шепчет тихо-тихо: — Я так скучал по тебе. Как же я, блять, по тебе скучал, мой малыш Гукки. Чонгук обнимает в ответ, утыкается носом в основание такой любимой шеи и не отвечает ничего абсолютно: слова не нужны. — Я чуть не сдох без тебя, боги. И стоило бы перестать так глупо радоваться каждому мгновению, которое позволяет Чонгуку касаться любимого им человека, но это чертовски, невозможно сложно. Тэхён его с ума сводит, пускает по венам тысячу фантомных, щекочущих искр. В такие секунды, те самые, как эта, когда его Тэтэ обхватывает его подбородок своими тонкими пальцами, приподнимает лицо и целует нежно, всё дерьмо отходит на задний план — будто и нет проблем, чёрт побери. Чонгук отвечает охотно, обхватывая чужую стройную талию, чувствуя трепет по всему телу и иррациональный, неописуемый приступ любви. Тэхён в этот поцелуй улыбается, но робко и нежно — волшебно. Ровно до тех пор, пока сзади не раздаётся топот ещё чьих-то ног, а за спиной не звучит взволнованный, осипший от напряжения голос Херрана: — Корнелию нашли в подсобке с пробитой головой. Чимина нигде нет.
