Aut viam inveniam, aut faciam: Ave atque vale (Или найду дорогу, или проложу её сам: Здравствуй и прощай)

      Дью Монклер был рождён на Западе в семье мелкого аристократа в крайне неспокойное время: примерно в тот самый временной промежуток, когда лорд Финнес всеми своими силами старался прибрать к рукам все территории, утверждая себя как единовластного протектора этих земель. Под опалу в то время попадало примерное всё, стража сновала по улицам на предмет дебошей или захватчиков, что недавно были друзьями, а местная мало-мальски важная знать, лишний раз опасалась покидать родные дома. Не то чтобы это кого-то спасало, право слово: в тот отрезок времени до ушей четырнадцатилетнего господина Монклера то и дело доходили определённого рода слухи. Например, о том, что люди Финнеса под покровом ночи ворвались в очередной особняк Дома, что отказался преклонить колено, вырезав всех: от мужчин до детей.       Дью было четырнадцать, но он знал, что рано или поздно беда постучится в двери и их особняка. Или не постучится, но выбьет с ноги, уничтожая на своём пути всё живое. Он знал, что Император Кесес, Десятый этого имени, считал объединение Запада верным решением и может в любой момент послать на подмогу своего мелкого разрушительного пса-ищейку, которого воспитал сам и который верен ему настолько слепо, что, не мешкая ни секунды, вырежет всё живое в округе. Часто Дью думает об этом мальчишке — его ровеснике: казалось бы, сын столичной шлюхи, энергетик, которого не заграбастал себе какой-нибудь корпус, но вот ведь повезло этому сукину сыну, право слово.       Ненавидел ли он того мальчишку за такое везение? Скорее да, чем нет. Его имя — Намджун — отчасти было выжжено клеймом в его разуме, а горькие мысли ночами роились в голове, мешая заснуть. Дью было четырнадцать, но он знал, что с ним такого не будет: подобная удача улыбается только лишь избранным, а он таковым никогда не являлся. Потому что если бы фортуна была более милостива, она хотя бы не послала ему отца-идиота, верящего, что их пронесёт, а гроза пройдёт мимо. Дью было четырнадцать, но он знал, что такого точно не будет.       А потому был готов и не готов одновременно к тому, что в один поздний вечер дверь их дома слетит с петель, и внутрь ворвётся пара десятков вооружённых людей. Он ждал этого томительно долго, и даже был удивлён в некотором роде, что подобного не произошло несколько ранее: уже почти все лорды сдали позиции, кто-то добровольно, а кого-то, мягко говоря, принудили, и таких самоуверенных идиотов, как господин Монклер, было чертовски мало, но и они, глядя на то, как горит то, что когда-то казалось незыблемым, начинали трястись и поджимать свои хвосты.       В тот вечер он испугался — и сильно. Люди в железе резали слуг как свиней, не щадя никого. Люди кричали и плакали, их смерть была пыточной — никого не добивали до самого победного, оставляя мучиться, и пока Дью бежал от убийц, он даже пару раз поскользнулся на мокром от крови и боли полу.       Он заперся в библиотеке. Маленькой, пыльной — отец не любил читать, — скрытой в полумраке. Притаился за стеллажом, нервно сглатывая и просто надеясь на то, что уйдут. На то, что не заметили. На то, что просто оставят его в живых. Если Финесс просто подарит ему его существование, он ни в коей мере не будет претендовать на то, что у него отобрали когда-то — так думал юный четырнадцатилетний Дью Монклер, трясясь всем телом и чувствуя, как колотится сердце, а уши закладывает от криков людей за дверью. Один возглас он тогда распознал особенно чётко — предсмертный испуганный вопль его придурка-отца, что из-за гордыни всё потерял.       Но страшнее всего стало, когда всё стихло, и только лишь тяжёлые шаги обутых в железо людей глухо отдавались где-то там, в коридорах. Они рыскали, как голодные звери в поисках дичи, искали ещё кого-то живого, а он задыхался от ужаса, прижав колени к груди и стараясь не разрыдаться от того липкого, животного страха, что обуял всё его существо в те томительные минуты. И пиком накала был звук открываемой двери и голоса — десятки звонких, неотделимых более никаким барьером голосов, что ворвались внутрь библиотеки стихийным бедствием. И один из них тоже был Дью ужасно знаком: именно этот человек, что приезжал к ним играть в карты, говорил больше всех, и именно его слушали тупые бандиты, что просто убили всё то, что было так дорого сердцу, потому что подчинялись приказу. Лорд Финнес, который обронил тогда те самые слова, что едва не заставили закричать от невыносимого ужаса:       — У него был сын и он не мог уйти далеко. Возможно… — и Дью обмер, закрывая рот ладонью, дабы дышать не так шумно, когда услышал приближающиеся к его скромному убежищу шаги. — Он… — голос Финнеса, вот он, за самым углом стеллажа. — Где-то… — ещё один шаг, и на юного господина Монклера падает тень, а он сидит, ни жив, ни мёртв, на голом полу, просто прижимая ладонь к губам и зажмурившись. — Здесь. Привет, Дью.       И что-то в этом простом «привет, Дью» в упомянутом резко сломало в тот вечер; или, быть может, страх и ненависть достигли своего апогея, вылившись в леденящее душу спокойствие, он точно не знает. Но просто именно в эту секунду он смог разлепить веки, чувствуя глубоко в груди что-то нехорошее, очень дурное, и поднять голову, глядя на того, кто уничтожил весь его мир.       — Доброго вечера, господин Финнес.       — Как твои дела? — поинтересовался тогда лорд с насмешкой, склонив голову к плечу в мнимом интересе.       — Вы убьёте меня? — и голос у Дью был спокойный и мерный, будто текучая лава, а грудь же, напротив, рвало от эмоций и чего-то неясного, сильного. Того, что мутнило сознание, на рассудок давило и будто бы шептало ему своё роковое: «Ты не умрёшь сегодня, Дью» — и почему-то он знал, что выживет в этой бойне единственным.       — Да, — просто согласился с ним Финнес, делая знак рукой, очевидно, призывая стражу замереть на месте, не подходить и дать ему насладиться этой игрой вдоволь. — Готов?       — Нет, — и неожиданно глаза обожгло ужаснейшей болью, такой, что Дью снова зажмурился, но только лишь на мгновение, потому что когда он заставил себя поднять на захватчика взгляд, то тот стоял только с вытянувшимся от неприкрытого шока лицом, будто у юноши выросла лишняя пара рук прямо сейчас. Мальчишка опустил глаза на свои большие ладони, чтоб обмереть впоследствии от неясного серебристого свечения прямо на коже, будто…       Будто его глаза горят этим светом.       «Ты не умрёшь сегодня, Дью», — вновь прошептало сознание, а он почему-то понял тогда, что нужно делать, и поднял глаза на своего мучителя, вовлекая в тягучий зрительный контакт, краем сознания отмечая, как потупело ошалелое лицо незваного гостя.       — Я не готов, — мягко и тихо сказал ему Дью, даже улыбаясь немного и не понимая природы того, что он творит. — И я не умру. Если я стану вашим слугой, всем будет только лучше, верно?       И это всё, на что хватает сил — он сморщился, чувствуя, как болят чёртовы глаза, а потом перевёл взгляд на Финнеса, радуясь тому, что в помещении царит полумрак и смотреть на эту скотскую рожу не так уж и больно.       Лорд смотрел на него изучающе и какое-то время, а потом неожиданно… кивнул.       … Дью было четырнадцать, но он знал, что должен выжить любой ценой, и в тот страшный вечер он покинул родной дом, залитый кровью; сидел в дорогой карете подле своего злейшего врага, глядя в окошко и абстрактно думая о том, что ненавидит Намджуна не так уж и сильно теперь, потому что ему, Дью, в какой-то степени повезло тоже: спасибо той серебристого цвета силе, что пробудилась, и, он уверен, впоследствии позволит ему отомстить.       Дью было четырнадцать, но уже через пару недель великолепного прислуживания он удостоился места на ложе того, кто убил всю его семью, но был ласков, обходителен и восхитителен, затаившись на долгие годы, позволяя ненависти вызреть до той самой стадии, когда тысячей чётких ударов без шанса на проигрыш. Опасаясь применять свою энергию, дабы не закрыли в западном корпусе без шансов на выживание, он просто выжидал нужного момента, чтобы атаковать со спины, захватить, поглотить.       Дью было четырнадцать, но в эти самые четырнадцать он понял, принял и полюбил себя таким, каков он есть.       Энергетиком-менталистом.

***

      Херран посылает очередную свою материализацию — сокола, но пожимает плечами на вопрос о возможных сроках.       — Я не знаю, как много времени уйдёт у старейшин на то, чтобы дать Уго необходимую информацию. В конце концов, энергетики с убийственной силой — это не то, что так же обыденно, как и… как и… — мальчишка щёлкает пальцами, но слов не находит, а потому отмахивается рассеяно и продолжает: — Но как только это будет сделано, я почувствую и дам вам знать, идёт?       Юнги на это только кивает, потому что, собственно, больше ничего и не остаётся: Херран и его сокол по имени Уго — это единственный самый быстрый и верный вариант сейчас из тех, что гарантируют хоть какой-либо результат. Никто не может сказать, как долго Чимин и Чонгук смогут протянуть в таком состоянии, если кризисы уже начинают иметь место быть, разрушая их сущности.       Ну, как, их — и боец в раздражении трёт ладонями лицо.       Никто не может сказать, как долго протянуть сможет сам Юнги, что перетягивает на себя всю черноту и безумие любимого им человека без капли раскаяния или же сожаления. Чимин, знаете ли, не заслужил того, чтобы о таком вот умалчивали, но что можно поделать, если его знание чревато простым человеческим срывом? Чимин, он ненавидит причинять боль другим людям, а ещё любит Юнги до последнего вздоха, и Юнги его так же трепетно любит в ответ. До самого конца и слепо веря всему, что целитель когда-либо скажет.       Он просто не может обрушить на своего хрупкого мальчика такую адскую боль.       — А что у тебя с отстройкой этой твоей Академии? — интересуется Далтан с дивана, силясь разрядить обстановку и отвлекая от мрачных мыслей. Юнги вздрагивает и мысленно отряхивается, как собака после купания.       — Этим занимается Чонгук. Но, вроде бы как, к концу года уже можно будет заселять туда людей.       — Ну, слава богам, а то я всё удивляюсь, как ваш Дворец ещё не лопнул от такого количества народу, — хохочет вождь, а потом неожиданно хмурится, глядя прямо на бойца, и на лице его, мужественном и красивом, отображаются хмурость и непонимание.       Юнги и сам вздрагивает, невольно цепляясь пальцами за чёрную ткань на груди, пытаясь прислушаться к странным ощущениям глубоко внутри в тот самый момент. Объяснить, что именно происходит, сложно очень: он и без того до сих пор несколько путается в том, где звенят его собственные эмоции, а где ощущается Чимин с его тонким нежным перезвоном по венам. Где слабину даёт его собственный скотский характер, а где мерзким червячком ощущается чужое безумие, что окрашивает душу в тёмные тона. Клятва — вещь очень сложная, из тех, что изучению поддаются из рук вон плохо, но такое странное, диссонирующее состояние брюнету ещё не приходилось испытывать: будто Чимин рядом совсем, протяни руку да коснись пальцами, стойкий, сильный и любящий, но одновременно зашёл за неясный заслон.       Это… пугает?       — Так, и что за херня? — вежливо интересуется Херран, глядя на то, как двое старших бойцов смотрят друг на друга без тени улыбки, но с явным смешением.       — Не могу понять, — отвечает Юнги первым, хмуро оглядывая гостей, а Далтан же моргает резко и быстро, смакует внутри каждое слово, но начинает нерешительно и почти что даже боязно:       — Связь ваша, она… странная.       — В каком смысле странная? — ввинчивает любовник вождя, уперев руки в бока и мрачнея прямо на глазах. — Ты можешь хоть раз нормально сказать, что ты видишь, а не заставлять нас всех переживать в ожидании нормального ответа? Что, мать вашу, тут происходит?       — Она… поблекла. И сильно. Почти что прозрачная, — негромко говорит вождь. — И я не понимаю, как это произошло так резко: только что всё было в порядке, и тут — как обесцветили.       Юнги поджимает губы и прислушивается к себе вновь. Но нет: Чимин всё так же искрится собачьей любовью, чувствуя себя до счастливого умиротворённым. Ничего необычного.       — Вроде бы, всё в порядке, — тянет осторожно и вздрагивает, когда дверь распахивается, являя глазам очередного слугу, донельзя взволнованного. — Так, что случилось?!       — Вернулись, господин Юнги! — задыхаясь от быстрого бега, докладывает тот. — Господин Тэхён и господин Хосок, они вернулись, но только господин Хосок серьёзно ранен и не приходит в себя!       — Дерьмо! — восклицает Далтан, подскакивая на ноги. Юнги же шипит, подрываясь, нечто более озлобленное и некультурное, чувствуя глухой виток злобы и раздражения.       Но вернулись.       И на том спасибо.       — Где? — лишь кидает отрывисто в адрес прислуги.       — В главной гостиной, — отчитывается тот, отходя в сторону. Юнги лишь только резко кивает и устремляется на выход быстрым шагом, не сомневаясь, что давние товарищи идут след в след.       — Нам нужен Сокджин, — замечает Херран. — Давайте мы сначала зайдём за Сокджином.       — Но до спального крыла у нас — бессчётное количество коридоров. Мы потеряем время, — замечает вождь.       — Хосок жив. Это главное, — кивает Юнги. — Они уже добрались сюда, поэтому лишние пять минут, я надеюсь, ничего не решат. Нам непременно нужно зайти за Сокджином, надеюсь, он у себя.       И, развернувшись, все трое быстрым шагом направляются в ином направлении, пересекая коридор за коридором. У Юнги в душе дурное предчувствие, что змеится по всему его телу, сковывая грудь простым осознанием, что всё, чёрт побери, плохо, хотя, фактически, ничего не произошло из той категории, что сверх ожиданий. Знал ли он, что просто так Тэхён и Хосок не вернутся с этой миссии? Уверен ли он в том, что именно болтливый тэхёнов язык спас их от шквала дерьма? Рад ли он тому, что сделал ставку на нужных людей, что наверняка что-то, да знают?       Определённо.       Он толкает тяжёлые двери в спальню Сокджина (и когда-то — Намджуна), находясь на самом пике эмоционального напряжения. Главное, чтобы Чимин не почувствовал и не прибежал, чтобы вмешаться.       Но то, что открывается глазам, перечёркивает все мысли разом. Потому что карты, фортуной разложенные, та раскладывает в прекрасную комбинацию, и именно в тот момент, когда они втроём заходят в бело-золотые покои, Намджун с опухшим лицом, вымазанный в крови с ног до головы, вытаскивает из купальни тело. Ту самую бесчувственную оболочку, что является Сокджином со страшным красным пятном на груди.       Намджун смотрит на них прямо, но в самые сердца, и в глазах его столько мольбы, сколько Юнги не у каждой потерявшей ребёнка матери видел.       — На помощь, — шепчет лидер сорванным голосом.       И всё здесь приходит в движение: Джина укладывают на кровать, Далтан выбегает за дверь, дабы всё же найти Чимина, Херран кричит зычное: «Помогите!» в глубь коридоров — и вот обмершего Юнги уже расталкивают слуги, что, очевидно, ещё не успели добежать до Хосока, но занялись вплотную новым тяжело раненым.       Юнги, кажется, падает в бездну: настолько всё то, что происходит, шокирует его до глубины души. Восковое лицо Сокджина, оно недвижимо вовсе, будто он уже умер, но нет, обтянутая белым грудь всё ещё вздымается прерывисто, слабо. И рядом тот, кто разрушил, сидит, держит за побелевшую руку, а на лице — полный крах, боль и отчаяние.       Юнги бы с Намджуном беседу провести. О том, что нельзя просто взять и выбросить вон человека, с которым жизнями связан. О том, как глупо было ожидать, что Сокджин, вечно цветущий и трепетный, тот самый Сокджин, что любил без остатка, выкарабкается из этого дерьма. Юнги бы многое нужно сказать — в тысячный раз, но дверь, сука, открывается снова, и действительность бьёт по затылку, лишая всякого понимания ситуации в принципе. Потому что на пороге — испуганный, бледный Далтан.       Потому что на его сильных руках — бесчувственное тело Корнелии, в чьих светлых волосах кровь запеклась.       — Нужен Чимин, — мрачно бросает вождь, и неожиданно Юнги стрелой понимания пронзает насквозь: все эти случайности, они не случайны. Не здесь и не с ними. Им просто не может так повезти, чтобы эти два факта были никоим образом не связаны между собой.       И он кивает, пропускает внутрь Далтана, которому знахарка говорит положить служанку рядом с Сокджином и ни в коем случае не трогать. Пропускает и несётся по коридору, задушенный подступающей неожиданно паникой, не сразу понимая, что Херран, непривычно мрачный Херран, бежит рядом, нога в ногу, не сбиваясь дыханием.       Но толкнув дверь в родную спальню, боец замирает на самом пороге. В голове неистовой птицей бьётся злое «Здесь что-то не так», в то время как мальчишка-дикарь отталкивает его руку в сторону, чтобы, да — затормозить тоже.       В комнате пусто. Никого нет, ни намёка на жизнь — и Юнги панически оглядывает помещение, чувствуя, как стучит в висках сердце, бросив взгляд на кровать и обнаруживая её девственно застеленной. Херран выдыхает своё: «Да где же он, блять?!», а в душу к бойцу закрадывается иррациональная паника, где чувство дурного лишает дыхания, когда он видит платяной шкаф, что слегка приоткрыт.       Юнги распахивает створки и примерзает к полу ногами, глядя на пустые полки.       Почти пустые, потому что среди чёрных вещей выделяется только одна зелёного цвета — тот самый костюм, что пошили на грядущий бал.       И ничего более.       — Что за?.. — негромко тянет Херран, а Юнги, ведомый неясной силой, на деревянных ногах подходит к трюмо и начинает смеяться надрывно, с ноткой истерики, вытаскивая пустой ящик за ящиком, где из украшений Чимина ничего не осталось.       Совсем ничего, будто он не хотел, чтобы его отследили впоследствии.       Ничего, кроме клочка пергамента у самого зеркала, который Юнги замечает в последний момент и цепляется пальцами за последнюю нить, что связывает его с любимым до души наизнанку человеком, издалека узнавая ровный витиеватый почерк и впиваясь глазами в слова, в которых, кажется, заперлась вся его жизнь.

«Прости меня. Я думал, что наша любовь будет вечной, но это оказалось ложью. Я не хотел, чтобы так получилось, но я понял, с кем хочу быть всю свою жизнь, и тебе больше нет места в моём сердце. Не ищи меня. Если ты понадобишься мне, я найду тебя сам. Чимин».

      — Что там? — шепчет Херран, осторожно кладя свою ладонь ему на плечо, а Юнги ему даже ответить нечего. Всё, что только может — это медленно осесть на пол, у самой ножки трюмо, сжимая в руке бумаги клочок и глядя в пространство.       Внутри Юнги рвётся что-то в этот самый момент. Волком воет, разрывается на тысячу кровоточащих, дышащих болью частей. То, что пока что не сводит с ума — он ещё и не понял, не верит, — но бьёт в разум отрывками «тебе больше нет места» да «не ищи меня».       Юнги раздавлен, разбит, и только отголосок Клятвы Дуэта подсказывает, что кому-то из них абсолютно плевать. Как и ему плевать, когда Херран осторожно вытаскивает записку из задубевших от напряжения пальцев, читает бегло, роняет простое человеческое: «Вот же блядь!» и просто:       — Юнги…       — Оставь меня, — голос предаёт: звучит низко, хрипло, безжизненно. Весь Юнги — одна сплошная концентрация разрывающей на кровавые куски боли прямо сейчас. Всевышний видит, он лучше бы пережил тысячу пыток.       Он бы всё пережил, если бы где-то его ждал его Чимин. Чиминни.       Чиминни.       Чиминни.       Чиминни, где каждый слог — кровью по венам и смысл дышать.       Херран снова смачно ругается и вылетает за дверь с паническим криком: «Далтан, тут пиздец!».       Тут пиздец, это он верно подметил.