TAEHYUNG (YOONGI). CHAPTER XX: NO NEWS — GOOD NEWS
2 декабря 2018 г., 14:09
Тэхён прикусывает кончик большого пальца и пристальнейшим образом изучает клочок пергамента, стойко игнорируя творящуюся за спиной вакханалию. Нет, не так. Он не обращает внимания на раздражающие метания Чонгука и Херрана туда-сюда по чёрно-зелёным покоям, потому что Юнги, ещё белее, нежели обычно, сидит в кресле недвижимой статуей, глядя в одну только точку, а Намджун и Далтан занимаются несколько более продуктивной задачей: перерывают все шкафы и мало-мальски значимые ящики в поисках хоть чего-нибудь. Проблема только в том, что нет ни хрена абсолютно.
Видеть Юнги таким… больно. Он разбит, он подавлен, он в полнейшей прострации и не может, кажется, даже слова вымолвить, и как бы сильно иллюзионист ни желал сейчас помочь ему, растормошить, стойко осознаёт простой факт: бесполезно, блять. Абсолютно бесполезно, утопично, ибо ни черта не поможет, пока он не выйдет из этого состояния шока и не начнёт хотя бы привычно рвать и метать, как всегда поступает, когда, кажется, пойман в капкан. Такие люди, как Юнги, они не сдаются и хреново ломаются, но если такое случается, то всё — пиздец, крышка. Это ножом по сердцу, по рассудку обухом и это ни черта не нормально. Правду говорят, в конце концов: начинаешь понимать, что всё действительно плохо, когда плачет тот человек, который всегда и всех успокаивал. Этот не плачет (а если начнёт, то Тэхён действительно уверует в то, что им пришёл капитальный конец) и не то чтобы всех успокаивал, но вёл за собой и своей призрачной чёрной тенью.
Юнги, это же ты.
Не смей ломаться раньше времени.
Но пока что он здесь единственный, кто ещё сохраняет трезвость рассудка. Та самая маленькая ячейка разума в омуте полного хаоса и неконтролируемой паники, потому что у всех, кажется, на нервной почве сейчас треснут по швам остатки самообладания: у Намджуна вещи из нервно трясущихся рук выпадают, и его нельзя не понять, потому что где-то там, в бело-золотых покоях, лежит то самое, что он проебал. То самое, что пока непонятно, вытянет или нет, и остаётся загадкой, будет ли лидер в состоянии выследить столь ценную пропажу, если найдёт хоть какую-либо зацепку. Чонгук же вообще мечется раненым зверем туда-сюда, его тело не дрожь бьёт, но нервная судорога.
Мельтешит и мешает, как бы плохо это ни звучало. Но Гукки здесь сейчас абсолютно бесполезный элемент и его просто необходимо чем-то занять, пока истерика по лучшему другу не захлестнула его с головой и не потопила к чёртовой матери. Потому что если его мальчик ко дну пойдёт, Тэхён, не думая, отправится следом, и тогда никто здесь точно ни к чему не придёт.
— Гукки, Херран, будьте добры, узнайте у прислуги, как обстоят дела с Корнелией, Хосоком и Сокджином, — роняет, наконец, он.
— Все трое стабильны, — сообщает Калеб осторожно, стоя у самой двери и, в отличие от пары истериков, похвально силясь никому не мешать.
Иллюзионист хмурит брови, поджимает губы и оборачивается в сторону слуги, зацепившись взглядом за красивую мордашку, вскинув бровь и чувствуя… что-то неясное глубоко в душе, будто смутное, пока ещё неоформленное осознание начинает формироваться в дальних, самых тёмных углах рассудка. Настолько тёмных, что пока непонятно, что с этим делать вовсе. Будто что-то нечисто здесь, а чуйка природная бьёт в гонг, крича о том, что разгадка, она так рядом, но так далеко.
Тэхён не привык действовать, не думая. Если дело не касается Чонгука, конечно же.
— Ты очень взволнован, Калеб, — замечает.
— Я шокирован тем, что Дью похитил господина Чимина, господин Тэхён, — голос мальчишки даёт осечку, и он вынужден хорошенько прокашляться. — Я знал его долгие годы, он служил господину Финнесу столько лет, я и подумать не мог, что… — слуга делает неопределённый пассаж руками и тяжело вздыхает. — Всевышний, ума не приложу, как это могло случиться и…
— Тебе объяснить? — низкий голос разбивает массовое помешательство и суету и тонет в резко образовавшейся тишине. Тэхён замирает, как и всё вокруг, но только если остальные испуганно смотрят на Юнги, что вскинул лицо, резко ожив, и смотрит своими чёрными глазами прямо в лицо слуге Чонгука, то кто-то здесь уже чувствует приближение логичного срыва — или только его начало.
Нет, всё же, определённо начало. Будет здорово, если у Калеба сейчас хватит интуиции и мозгов промолчать и опустить глаза в пол, если он не захочет стать козлом отпущения: впоследствии никто перед ним извиняться не будет.
— Если можно, — робко роняет слуга.
Не хватило.
Жаль.
Идиот.
— Без проблем, — и Юнги резко вскакивает с кресла, подчиняясь логичной волне негодования, а Тэхён, как и все присутствующие, вздрагивает. — Смотри, Калеб. Разъясняю. Прошу обратить твоё особое внимание на то, что уже второй приближённый втыкает мне нож в спину, будто где-то здесь, в этих стенах, тлеет уже старый, тщательно проработанный заговор, — юноша вздрагивает и вжимается в стену. С другой стороны, любой, даже самый стойкий человек, дал бы в своём поведении осечку, когда перед ним возникает Смертоносный Юнги, обычно спокойный, хладнокровный и рассудительный, которого ныне трясёт всем телом и чьё лицо искажено болью и яростью. — Тебе не кажется это подозрительным? Тебе не кажется подозрительным то, что первым был Танака Акио, с которым, как я знаю, ты был дружен, а вторым оказался человек, которого ты посоветовал? Акио бежал на Запад, а Дью оттуда пришёл. Что это может значить, Калеб? Может, настал твой черёд что-то нам всем здесь объяснить?
— Мин Юнги, успокойся, это ни к чему, — роняет Далтан своим грудным голосом. — Ты ничего не добьёшься, если будешь давить на мальчишку.
— Да, вождь? — ой, блять: боец разворачивается к гостю и, склонив голову, брови вскидывает, а вид у него при этом — саркастично-насмешливый. Будто тот сейчас обронил шутку, ни разу не смешную, унизительную, чёрную, и теперь Юнги считает своим долгом объяснить глупцу, что смеяться не стоит. — Правда? Серьёзно? Ты говоришь мне успокоиться, когда кто-то прямо сейчас просто взял и спиздил у меня из-под носа самое дорогое, самое важное, то самое, ради чего у меня был смысл жить?
— Не факт, что спиздил, — негромко басит Намджун. — Записка написана рукой Чимина.
Тэхёну хочется в эту секунду то ли волосы себе выдрать от досады за отсутствие ума у людей вокруг него, то ли выйти молча, потому что последующий виток взрыва он наблюдать не хочет от слова совсем. Но нельзя. Только он здесь, очевидно, обладает умением выстраивать причинно-следственные связи, предсказывать ближайшее будущее, а так же владеет навыками какой-никакой, но дипломатии и может подобрать слова во имя успокоения раненого, поддавшегося панике, зверя.
— Намджун, бред не неси, — где-то на этом моменте он понимает, что пора вмешаться, что и делает. — Все мы знаем, как сильно Чимин любит Юнги. Как Юнги любит Чимина. Как Чимин сходит с ума от большого пальца на ноге Юнги, потому что именно этот палец, он особенный, а Юнги просто визжит влюблённой девчонкой от того, какой у Чимина милый во-о-он тот волос на голове, потому что он не такой, как другие, но это вовсе не значит, что у одного и другие пальцы хуже, а у другого и другие волосы в куда более интересных местах не менее любимые и… — под натиском тяжёлых взглядов всех присутствующих он понимает, что несколько ударился в лирику, а потому просто пожимает плечами. — В общем, хуйня это всё, дорогие. Чимин не мог просто так утром сосать его член, а вечером решить, мол: «Ай, пойду-ка я отсюда, надоело мне всё, потому что сегодня мы пробыли вместе шесть часов, тридцать две минуты и сорок секунд, а вчера — шесть часов, тридцать две минуты и пятьдесят секунд, а это значит, что наши отношения заходят в тупик». К чему я это всё, спросите вы меня? — и иллюзионист раскидывает руки в приглашающем жесте. — Даже не знаю, с чего начать. Могу с того, что я чертовски умён, но вы и без того в курсе этого факта. Поэтому просто скажу, что так не бывает. А даже если Чимин вдруг и ушёл своими ногами, ничто не может нам помешать просто так взять, найти его и попросить пояснить за резкую перемену мнений. Другой вопрос уже стоит в том, что мы в душе не ебём, где искать, но это только пока. Что-нибудь, да придумаем. Всегда же придумывали, — и нет, ему вовсе не льстит этот вспыхнувший надеждой и любовью взгляд его Гукки, что смотрит на него так, будто вот-вот расплачется. Хотя, боги, кому он врёт, Тэхён и сам от таких вот взглядов готов начать пищать как новорождённый котёнок. — Учимся радоваться малому. Чимин написал записку. Что это значит?
— Что? — воодушевившись его пламенной речью, задаёт вопрос Херран.
— То, что ему не отрубили руки! Троекратное ура! — и где-то в этот момент, он прямо видит это, в голове Юнги отрубает руки уже ему и спускает остатки тела по течению реки вниз. — Не надо сжигать меня взглядом, поганка. Если ты сейчас сдашься и потонешь в пучине отчаяния, то мне будет очень скучно жить. А тебе-то как будет! Разве я могу это допустить? Однозначное нихуяшеньки!
***
— Хотя, знаешь, если бы я терпел тебя столько лет, то мне бы тоже рано или поздно захотелось рвать когти, — замечает этот идиот, бодро вышагивая по коридору и прямо умоляя о том, чтобы ему надели на голову кастрюлю с чем-то определённо противным внутри. — Твой спектр эмоций похож на спектр эмоций табурета. В тебе нет огонька, снежок, нет задоринки. Искры в тебе нет, понимаешь? — Я тебя ёбну сейчас, — спокойно сообщает ему Юнги, идя рядом. Но не может не признать: этот шут гороховый определённо вывел его из того мерзкого состояния, когда ничего не слышишь, не видишь и не понимаешь, а в голове звучит только одна мысль, что формируется в простое растерянное: «Что?», которое растворяется в сознании, а потом снова наносит удар, оставляя тебя в абсолютном шоке. Таком, что говорить не можешь и дышать сложно. Эта черта Тэхёна, она, на самом деле, неоценима, как бы сильно ни раздражала. Он может очень резво и быстро привести тебя в чувство и развести на эмоции, без всякой обиды становится жертвой всплеска твоей внутренней боли, что неизменно вырывается наружу, поддаваясь его умелой провокации, а потом разве что не по головке гладит со словами: «Ну, всё, теперь ты можешь думать головой, а не задницей?». Даже сейчас он сумел перевести весь огонь на себя, спасая несчастного Калеба, ни в чём не повинного Калеба, который и сам чертовски напуган, а теперь вот идёт себе и едва не насвистывает, хотя и сам, небось, напряжён внутренне так, что впору пополам переломиться. Юнги очень ценит подобного рода подходы. Как и ценит то, что Тэхён вместо того, чтобы идти утирать слёзы Чонгука, быстро всех раскидал по делам, а сам направился с ним — выяснять. Постараться выйти хоть на какой-либо след. Одного не оставил в этот сложный период. — Тэхён, — Юнги останавливается посреди коридора, а иллюзионист делает по инерции пару шагов, а потом замирает и оборачивается. Боец невольно отмечает, что тот похудел и осунулся, как и цепляет взглядом раны на запястьях, никем не излеченные — то самое, что они ещё так и не успели обсудить. Не успели обговорить, что случилось с Хосоком, как прошла их миссия и что ждало по пути на Запад и обратно. Всё случилось так одновременно и больно, что ну просто провал. — Внимаю? — вскинув бровь, интересуется тот. — Спасибо тебе, — это получается… вот так вот просто. От самого сердца, от самой души Юнги вкладывает в эти два слова всё то, что накопилось, всё то, что ощущает путём Клятвы Дуэта, что связывает их с Чимином всё ещё, но не даёт ни черта, кроме, очевидно, безумия: тот, кто пропал, он всё ещё будто за неясным заслоном, стойким дурманом, словно пьян и не может собрать себя воедино. Но жив и ему ни капли не больно, поэтому Юнги тревожится чуть меньше, чем мог бы. А Тэхён неожиданно… смущается. Издаёт нервный смешок, быстро пожимает плечами и отводит глаза, потому что уж больно редко случаются между ними эти моменты, что пропитаны искренностью и чувством ответственности друг за друга. Те самые секунды, что выливаются в определённого рода слова, которые, казалось бы, такие простые, но при этом являются столь важными. — Брось, Юн-Юн. На моём месте так поступил бы каждый, — и посылает кривую улыбку и виновато-растерянный блеск тёмных глаз из-под каштановой чёлки. А Юнги… улыбается. Может, с ноткой грусти, немного неискренне, но невольно растягивает губы в улыбке, чтобы подойти, потрепать за плечо, заглянуть в чужое лицо и вздохнуть: — Тогда я безумно рад, что на твоём месте находишься именно ты, мой самый дебильный на свете лучший друг. Глаза иллюзиониста вспыхивают немым счастьем, а потом лицо будто трескается по шву, и он, не сдержавшись, сжимает бойца в неловких, но чувственных объятиях прямо посреди этого пустого коридора. Юнги находит в себе силы обнять в ответ и зарыться носом в это острое плечо, обтянутое фиолетовой тканью. — Я знаю, что ты хочешь, — выдержав короткую паузу, негромко роняет Тэхён ему на ухо. — Я никому не скажу, обещаю. Юнги только рвано кивает, а потом уже не может сдержать тихого всхлипа, что рвётся из самого его существа. И плачет в чужое плечо, чувствуя на спине лёгкое поглаживание и отстранённо выхватывая ухом это почти беззвучное: «Чш-ш».
