YOONGI (NAMJOON, JUNGKOOK). CHAPTER XXI: HEAR ME ROAR
9 декабря 2018 г., 18:13
В тот день, когда Юнги увидел Чимина впервые, в нём дрогнуло абсолютное ничего: лишь только определённая доля недоумения и желание разобраться в человеческом мышлении руководили парой невнятных, ленивых вопросов с одной больничной койки к другой. В том Чимине не было ничего такого, что могло привлечь внимание, и не то чтобы Юнги вообще был падок на внешность после своего небольшого перелома личности, в процессе которого он сжёг все те мосты, что соединяли его с людьми, которые были кровными родственниками. Не без боли, но правильно. Юнги всегда поступает правильно: возможно, не для всех окружающих, возможно, излишне резковато, но не было в его биографии такого момента, за который может быть стыдно.
В том Чимине не было совсем ничего примечательного: как и многие другие в северном корпусе, он был худ, бледен, с кровоподтёками по всему телу и со сломанными до крови ногтями. Тот Чимин смотрел своими больными глазами, несчастными, будто ввалившимися внутрь черепа, и Юнги не было его нисколечки жаль: все они здесь немного мертвы. Духовно поломаны, измучены сукой-судьбой, и если бы каждый здесь кого-то жалел, то корпус бы уже давно вымер от разрыва сердец.
Но ненадолго. Совсем ненадолго, ведь пополнения, они постоянные: всё больше и больше людей он видел там каждый день, всё громче крики он слышал, всё глуше предсмертные хрипы уносились под сырой свод потолка. Люди там — ни больше ни меньше, чем скот, разменная монета, пушечное мясо. Не люди вовсе, что уж ходить далеко, и немногие, совсем немногие понимают, что человечным здесь быть бесполезно: полезнее будет, если ты просто будешь молча калечить.
Чимин в их первую встречу не понимал. А потом сказал несколько обрывочных слов, что вперемешку с истерикой, которые, кажется, перевернули всю жизнь человека, что никогда не задумывался над чем-то настолько глобально.
Человечность — не порок?
Желание защитить — это не что-то постыдное?
Любовь к ближнему — это не слабость?
Возможно, Юнги пронёс образ того Чимина спустя годы просто потому, что тот, даже не ставя перед собой подобной задачи, заставил серьёзно переосмыслить суть жизненных ценностей. Он всегда действовал правильно, прямо, по наитию и без всякого желания на сближение с другими людьми: смысл, если кто-то рано или поздно сдохнет и разложится бесформенной массой в рамках мира, в котором они вынуждены выживать, вгрызаясь друг другу в глотки?
Юнги долго думал об этом. Подвергал тщательному анализу себя самого и всех окружающих, предавался рефлексии, глядя на мир сквозь призму красного цвета: крови или вина, здесь уж как карта ляжет. Эти их позиции, они настолько разные были: Чимин брал силу из собственной любви к тем, к кому был привязан по-настоящему, и никогда не скупился на то, чтобы лишний раз показать этим людям, насколько сильно он хочет о них позаботиться. Юнги же… опасался. Он вёл существование дикого кота, одинокого, гордого, отвергая всякую возможность людей на сближение с ним, исключая, разве что, только Намджуна. Намджун, он был прост и серьёзен. Прямолинеен, в отличие от своего именитого друга, и прекрасно его дополнял: в то время как лидер прибегал к помощи дипломатии, кому-то из них двоих было проще решить проблему ударом кулака о лицо.
Юнги всю жизнь считал себя человеком рассудительным и способным контролировать свои эмоции и переживания. Он верил, что справится с любой напастью, выследит каждого, кто посмел перейти ему дорогу и никогда, никогда не будет кого-либо защищать, если речь не о коллективном задании.
А потом влюбился.
А затем — полюбил.
И ныне — сломался.
…— Да, не так давно карета подъезжала, господин, — говорит стражник, коснувшись пальцами подбородка. — До ворот не доехала, мы всё никак понять не могли, кого она ждёт, но, опять же: во двор она не стремилась, так что мало ли. Мы не стали расспрашивать.
— Если подъезжала карета, значит, она кого-то ждала, — давит Тэхён, сощурившись. — Ты можешь сказать, видел ли ты господина Чимина?
— Г-господина Чимина? — и тут Юнги голову вскидывает: двое стражников переглядываются между собой, а после поджимают губы в неуверенности и смотрят на него…
С сочувствием?
Ну нахуй.
— Да, — игнорируя, но, разумеется, подмечая этот обмен взглядами, давит Тэхён. — Господина Чимина. Он покинул замок. Пропал. Возможно, уведён насильно. И если вы двое что-то видели, в ваших же интересах с нами поделиться.
Солдаты молчат, губы покусывая. Вновь переглядываются, вновь нехорошо упираются взглядами в Юнги, а потом, наконец-то, один из них вздыхает тяжело и смотрит прямо на Тэхёна.
— Да, мы видели господина Чимина. Он в эту карету и сел. Но не один.
— Не один? — Тэхён оживает мгновенно, что та собака охотничья. — В каком таком смысле? Его волокли? Он был ранен? Быть может, он просил о помощи? Вы видели этого человека, что был рядом с ним? Возможно, он ему угрожал?
И, блять, два взгляда в землю.
— Да, мы видели этого человека, — слышится тихое бормотание. — Господин Чимин был с господином Дью — новым слугой господина Сокджина. Но господин Чимин вовсе не выглядел подавленным или расстроенным. Наоборот… умиротворённым и…
И повисает молчание.
Юнги хочет убивать.
— И? — цедит он в нетерпении, впервые открыв рот за прошедшие несколько минут. — Что ещё?
Стражники смотрят ему прямо в лицо, синхронно подняв головы.
— Они держались за руки, господин Юнги, а потом сели в карету и уехали. Нельзя было сказать, что господина Чимина к чему-то принуждали. Он был… счастливым?
И если это не одно чёрное сердце сейчас обливается кровью, то, наверное, просто Клятва Дуэта. Или то самое, что от неё осталось, потому что Юнги чувствует, как вздрагивает его сейчас бесконтрольное тело, а душа захлопывает ставни с жутким грохотом под внимательным взглядом Тэхёна, в котором не видно ни капли сочувствия (слава Всевышнему), но есть…
Подозрение?
***
Он ведёт рукой по простой льняной белой рубашке, нежно касаясь того страшного, горячего под тонкой грубоватой тканью; наблюдает, как слабо и мерно вздымается чужая грудь, и сам выдыхает прерывисто, потому что… Больно. Возможно, если бы кто-то из них лучше думал о возможных последствиях и не бежал вперёд быстрой лошади, руководствуясь ежесекундными эмоциями, Намджун не сидел бы сейчас здесь, чувствуя, как пополам разрывается от невозможности помочь и огромного, отягощающего всё его существо чувства вины, что выходит клинком насквозь из спины. Если бы он только лучше думал. Если бы он только сел и поговорил тогда, давно. Просто рассказал бы о том, как сильно устал от повторения одного и того же дня раз за разом; вязком, невнятном чувстве, что маячило на подкорке три года, слегка щекоча рассудок; насколько острым ударом в солнечное сплетение стало и то, что, оказывается, тот самый, которому он привык доверять всё безоговорочно, был как никто другой в курсе этого недуга, что терзал несколько лет его существо. Намджун понимает, что ни в коем случае не имеет прав на то, чтобы обвинять Сокджина в чём-либо: в конце концов, роковая ошибка была сделана вовсе не целителем, а кем-то тупым, никчёмным и слабым, чьё больное эго и злое, щипучее «Ты мне не доверяешь!» перевесило выстраданные с годами чувства и рассудок. Намджун поступил, как не поступают даже дети: разорвал, растоптал то, что соединяло его с этим открытым, добрым человеком долгие лета, а потом… ходил мимо. Будто ничего не случилось. Закрывшись в собственных переживаниях, зациклившись на этой мерзкой обиде, он дулся, как девица на нерадивого жениха, что поматросил и бросил, не замечая, что кому-то здесь куда хуже. Куда больнее. Настолько больнее, что можно, оказывается, больше не жить. Насколько же нужно было довести Сокджина — человека светлого, рассудительного, доброго и безбожно любящего эту чёртову жизнь, чтобы он просто решил взять и покончить с ней? Настолько же нужно быть идиотом, чтобы просто сделать то, что сделал Намджун, воткнув нож в спину человеку, который поддерживал его всегда и всегда прилюдно был на его стороне во время различных спорных ситуаций, мудро высказывая своё мнение наедине, в постели и вперемешку с влажными, тягучими поцелуями по телу? Сокджин, он всегда был рядом, когда был нужен своему лидеру. Никогда не смотрел с восхищением: скорее, с любовью и плещущимися в глазах чертями, что будто говорили: «Ну, попробуй сделать что-то, за что мне будет стыдно». Это когда любовь и насмешка добрая. Когда чувство и постоянное: «Блять, Джун, ты снова разбил стакан». Никто не журил его так точно и так действенно, как его Сокджин. От которого Намджун не просто отказался — выбросил, как мусор ненужный. Своего сильного мудрого мальчика, что любил только его одного. И не выдержал. Намджун ведёт ладонью по контуру раны, прислушиваясь к чужому мерному дыханию и игнорируя суету сиделок за спиной, а потом переплетает свои пальцы с чужими, холодными, мягкими, расслабленными. Возможно, всё не так плохо. Может быть. Возможно, если он, Намджун, почувствовал что-то не то, острое, хлёсткое, вызывающее панику, когда Сокджин решил сотворить с собой это, то не исключено, что и искалеченное сокджиново сердце потянется к нему в ответ и не оттолкнёт? Рука вспыхивает ярко и жёлто аккурат перед тем, как змейки энергии, обвиваясь вокруг кисти, скользят по чужой восковой ладони и растворяются в сверкающую пыльцу. Впитываясь. — Джин, пожалуйста, останься со мной, — шепчет против воли, чувствуя по щекам горячие слёзы. — Я так виноват, Джин, прошу. Не оставляй меня, — новые струйки от ладони к ладони, и снова тело целителя принимает его энергию без всяких вопросов. — Я люблю тебя, — роняет негромко, сжимая чужие пальцы в своих. Тёмные пушистые ресницы на этом побелевшем лице начинают дрожать.***
— Это бред, — говорит, нечитаемо глядя в стену и рассеянно наблюдая за танцем теней на красном шёлке. — Такого быть не может. Тэхён молчит. Лежит в постели, прислушиваясь, очевидно, к Тэёну за стенкой — не проснулся ли часом от того, с какой прытью его мамочка седлала бёдра его дорогого папы, тихо скуля от восторга? — Я понял бы, если бы он резко, как по щелчку, разлюбил Юнги, — Чонгук поворачивается к любимому, вздохнув, и присаживается на край постели, но очень аккуратно: сегодня он, чёрт побери, отдал всего себя и наглядно продемонстрировал, как сильно скучал по своему Тэтэ. — Такое бывает. Но, чёрт подери, здесь действительно творится что-то странное: он бросил не только Юнги, а всех нас, и покинул Двор за руку со… слугой? Тебе не кажется это странным? — Кажется, — негромко отвечает иллюзионист, садясь в постели и позволяя алому покрывалу соскользнуть с груди. — Но, что кажется мне куда более любопытным, так это мерзкое чувство внутри: не могло быть так, чтобы Дью провернул это всё в одиночку. Понимаешь? Кто-то ударил Корнелию по голове и спрятал в подсобке около спальни, где вы находились. Значит, она шла к вам и могла помешать. — Среди нас есть крыса? — осторожно произносит Чонгук, впиваясь в любимое лицо пытливым взглядом. — Не конкретно из нас. Ты был со мной, Далтан и Херран — с Юнги, а сам он бы ни за что не провернул такого рода пиздец. Джин занимался попыткой покончить с собой, а Намджун эту попытку пытался пресечь. Хосок вне зоны доступа. Значит, мразь скрывается среди разнорабочих. И я, кажется, догадываюсь, кто это, но не хочу озвучивать, пока не буду стопроцентно уверен. — Ты сейчас издеваешься? — и огневик вспыхивает праведным гневом, но, слава богам, в переносном смысле. — Ты просто берёшь и не рассказываешь о своих подозрениях мне? Тэхён вздыхает. А потом тянется рукой, очерчивает эти губы любимые, после чего запечатлевает на них сладкий, тягучий поцелуй, скользнув языком в чужой рот, но только на долю секунды. Потому что затем отстраняется, опалив дыханием, и шепчет: — В какой части Империи сейчас неспокойно? — На Западе, — негромко отвечает Чонгук. Тэхён скользит ладонью по голому бедру, посылая вскачь толпы мурашек по коже. — Откуда ты привёз Калеба три года назад? — С Запада, — заторможенно роняет огневик, чувствуя, как снова предательски встаёт от таких простых прикосновений. — Кто порекомендовал Дью сюда? — продолжает иллюзионист, скользнув пальцами другой руки с чужого плеча к животу. — К-калеб. — Чьим сыном является Калеб? Чонгука прошивает осознанием — и ощущениями. — Зачинщика бунта трёхлетней давности, — выдыхает рвано. — Мой умный малыш Гукки, — шепчет Тэхён. — Ты заслужил награду. И, прикусив кожу на чужой шее, опускается вниз.
