JUNGKOOK (SEOKJIN, YOONGI). CHAPTER XXII: ALIVE
14 декабря 2018 г., 22:52
Истощённый привязанностью, ты пронзён насквозь острым кинжалом эмоций, так глубоко, что даже боли не чувствуешь. Внезапная потеря настолько выбивает тебя из чувства равновесия, что, кажется, земля под ногами дрожит, а всё, что ты можешь — это осесть коленями в пыль, судорожно хватая воздух ртом, чувствовать, как горят в агонии лёгкие и тихо скулит подсознательное, что просто просит боли немного поменьше. Ты пытаешься удерживать пальцами края этой страшной раны, но кровь пропитывает рубашку непозволительно быстро, пачкает пальцы, а тело бьёт судорогой.
Слабость. Она пронзает всё твоё существо, когда к тебе приходит осознание собственной никчёмности. Ты топишь боль в графине с вином, надеясь, что это поможет, но не помогает. Ни время не лечит, ни поддержка близких людей: ты покалечен, у тебя не просто сердце, будто руку отняли и ты не знаешь, что теперь с собой делать. Как жить?
Равнодушие. Равнодушие в глазах человека, что дорог, оно сводит с ума. Собственное безразличие к самому себе становится твоим верным спутником спустя какое-то время: ты идёшь на неоправданные риски, пока все кричат тебе: «Стой!», но разве они все, те, кто остались, могут спасти тебя, если ты того не хочешь? Разве достойно жить то, что было брошено изломанной куклой на пол, растоптано и унижено?
Осознание. Спустя время ты понимаешь, что, в принципе, терять тебе больше нечего. Тебя никто не поймёт так, как ты сам себя понимаешь, но можешь ли ты? Способен ты ныне на что-либо ещё?
Все говорят, что ты, кажется, сломался, но ты, на самом деле, дал осечку уже очень давно. Возможно, когда впервые увидел эти глаза и понял, что любишь. Или, кто знает, быть может, это случилось, когда ты понял, что выхода из этого капкана более нет, ты уже физически зависим от чужого присутствия, зациклен намертво в этом бесконечном беге за право на любовь. Не исключено, что обратный отсчёт пошёл тогда, когда ты позволил другому человеку коснуться себя так, как никто никогда не касался.
Ты любишь.
Ты потерялся в пространстве тогда, когда это признал.
Ты любишь так сильно.
Это калечит тебя при первом ожоге.
Ты сходишь с ума.
Ты больше не нужен.
А потом неожиданно тот, кто отвернулся, позволяет тебе получить новую дозу, и это как яркая вспышка посреди темноты, а сердце обливается кровью и склеивается заново, начиная биться быстрее. Потому что, вдруг нужен? Вдруг, он передумал? Вдруг, любит, несмотря на всё то, что сказал?
Но любишь ли ты теперь?
…Сокджин открывает глаза.
Видит перед собой эти усталые омуты, что вспыхивают нечеловеческой радостью. Слышит это: «Ты жив, ты очнулся, Всевышний, Джин, ты жив!».
Видит эту взволнованность.
И ничего, кроме горечи, больше не чувствует.
***
Если Юнги сейчас замкнётся в себе, это ничем хорошим не кончится — это осознание приходит к Чонгуку посреди ночи, когда он, стоя у распахнутого окна, прислушивается к мерному дыханию с кровати и позволяет слабому ночному ветерку трепать волосы, а сладкому дымку заполнять лёгкие и вырываться наружу с тихим выдохом. Если Юнги, их главный остов, пошатнётся и рухнет, их всех накроет большой чёрной волной дерьмовых событий. Юнги должен держаться. Нет, даже не так, он никому ничем не обязан, но они, трое оставшихся, прямо сейчас в обязательном порядке должны оказать другу поддержку. Минус Намджун — тот разбит и подавлен, и уже третьи сутки не отходит от Джина, в то время как Юнги напоминает загнанного зверя, силясь свыкнуться с мыслью о том, что Чимин… Ушёл. Та пища для ума, что подкинул ему Тэтэ, кажется наиболее хорошо усваивающейся. Здесь Чонгук не видит промашки: всё разыгрывается, будто по нотам, но у него совершенно нет оснований для того, чтобы обвинять Калеба в чём-либо. Тот ни разу не был замечен в чём-либо, у него даже проколов по службе не наблюдалось — ни единого такового. Калеб — идеальный слуга, что понимает с полуслова. Может ли он быть созачинщиком бунта? Но Чимин, он ушёл по своей воле и, если верить страже, вовсе не выглядел расстроенным или напуганным. Скорее, умиротворённо-счастливым, и кто-то же подготовил карету для того, чтобы увезти его чёрт знает куда… — Мамочка? — раздаётся от двери негромкое, и Чонгук вздрагивает, оборачиваясь: хорошо, что хватило сообразительности хотя бы натянуть на себя штаны. Тэён стоит в проёме своей двери, сверкая в темноте алыми глазами: маленький, хрупкий, нежный и почему-то испуганный. Чонгук тушит сигару о блюдце, с секунду зависает, проверяя, потухла ли, а потом, прижав палец к губам, показывает сыну пальцем в сторону двери: если сейчас они разбудят чудовище, то оно точно не даст житья и наверняка потребует жертвы за прерванный сон, как, впрочем, всегда поступает. Жертва, к слову, вполне себе очевидна и даже приятна, однако… Однако. Тэён берет его за руку своей маленькой ладонью и ведёт в комнату, где сажает на кровать и прикладывает ладошку к лицу, глядя прямо в глаза. В голове вспыхивает образ Чимина, улыбающегося и радостного, а потом тает, будто рассеиваясь пеплом по воздуху, и сын передаёт ментальное грустное: «Где?». И вот что ему отвечать? Чонгук вздыхает, треплет черноволосую макушку, а потом укладывает ребёнка на его постель и ложится рядом. Тэён жмётся доверчиво, вслушивается в чужое сердцебиение, и снова молча спрашивает это своё растерянное: «Где?». Если бы здесь был Тэхён, он бы точно ругался: пора бы сыну уже начать выражаться нормально, а не односложно, передавая эмоции и ощущения через образы. — Чимин… не здесь, — но, Всевышний свидетель, как сильно Чонгуку бы хотелось обратного. Как сильно бы хотелось уткнуться в это острое плечо и сказать: «Я устал от интриг», потому что это всё сложно. Неимоверно сложно. Но больше всего на свете он бы хотел посмотреть в эти глаза, что были открытыми, всегда честными, и задать одно простое: «Почему?». Почему ты ушёл, Чимин? Почему ты бросил всё? Немое «когда?» повисает между ним и ребёнком. Чонгук в потолок смотрит, пытаясь понять, как лучше ответить Тэёну на этот вновь невысказанный, но столь простой в своей сложности вопрос. Никогда? Когда-нибудь, быть может? Но тёмный свод потолка не даёт ему никаких ответов, как и собственный разум: невозможно врать этим тускло светящимся цветом энергии глазкам, что смотрят пытливо и неожиданно серьёзно. Когда?.. — Не знаю, Тэённи, — наконец, вздыхает. — Но мы его найдём. Обязательно найдём. Я в это верю. Детское личико морщится было в некой агонии, и Чонгук понимает, какой же он всё же дерьмовый отец: горечь его же ответа оседает пылью на глотке. Так детям не отвечают. Но Тэён удивляет: прикрыв глаза, только кивает, а потом кладёт головку ему на грудь и вздыхает тяжело-тяжело, будто ему не три, а сто три. Он не хочет давать сыну ложных надежд, но Всевышний знает, как сильно бы хотел предоставить их себе самому. Без Чимина так сложно, что невозможно. Чимин был рядом с его детского возраста. Чимин — это Чонгук, но только душа, на двоих разделённая и засунутая в тела разные. Чонгук без Чимина не может, а Чимин без Чонгука, кажется, вполне себе. Наверное, у него нет этой прожигающей дыры в груди. Наверное, он ни о чём не жалеет. Наверное… Дверь тихо скрипит, сын резко вскидывает голову, но расслабляется, когда взлохмаченная макушка Тэхёна появляется в образовавшемся проёме. — Что случилось? — голос тихий, хриплый, без капли насмешки или манерности. Тэхён сонно щурится и входит в детскую, неловко потирая глаза. — Твой сын спрашивает, где Чимин, — просто отвечает ему Чонгук. — Почему ты не спишь? — Тебя рядом не было, — просто отвечает иллюзионист перед тем, как потрепать ребёнка по макушке. — Пойдём. — Он ещё не спит. — Он должен учиться самостоятельности. — Не в три же года! — В шесть я уже ездил верхом на настоящей лошади, — и Тэхён присаживается на корточки возле кровати, чтобы заглянуть сыну в глаза. — Ты же хочешь быть большим и сильным в свои шесть, Тэённи? Пытливые глазки с проблеском алого смотрят на него в упор, а потом мальчик кивает уверенно. — Большие и сильные мальчики ложатся спать и спят всю ночь напролёт. Ты же большой и сильный? — и яркая фиолетовая вспышка родных глаз пронзает полумрак детской. Чонгук хмурится, но лицо ребёнка, наоборот, разглаживается, и он снова кивает. — Ложись и спи, Тэённи. Да? — Да, — тихо лопочет малыш, а потом выпускает огневика из нежных детских объятий, ложится смиренно и закрывает глаза, позволяя тому подняться с постели и поправить одеяло. Но стоит Чонгуку сделать шаг назад, как глазки снова распахиваются и смотрят серьёзно. — Что такое? — Мамочка. Целуй, — говорит малыш, смешно хмуря бровки. Чонгук улыбается и нежно чмокает было сына в лоб, но Тэён на этом ещё не закончил. — Папочка. Целуй. Тэхён смеётся негромко, а потом и сам наклоняется над кроватью и послушно выполняет приказ. Но и здесь ребёнок всё ещё не может угомониться и, высунув ручку из-под одеяла, тыкает пальцем сначала в одного, а затем — в другого. — Целуй мамочку. — Непременно, дорогой, но в несколько другой обстановке, — заверяет иллюзионист сына, а потом обхватывает чонгуково запястье длинными цепкими пальцами и кивает на выход. — Нам пора. Ещё много дел. — Дел? — этот растерянный вопрос Чонгук задаёт уже тогда, когда плотно прикрывает дверь за собой и в полнейшем удивлении следует к купальне за всё столь же взлохмаченным любовником. — Это каких же? Сейчас глубокая ночь. Куда ты ведёшь меня вообще? — Именно. Дел. Чудовище проснулось, — говорит иллюзионист, вталкивая огневика в ещё одно смежное помещение, но только куда более тёплое, ибо большая круглая ванная в полу ещё не успела остыть после вечернего моциона, и, закрывая дверь, не забывает о засове. — Чудовище хочет жертву. И эти искрящиеся в полумраке глаза Чонгука воли лишают, но вовсе не из-за специфики силы любимого человека. …Наутро болит, кажется, всё. Чонгук трёт глаза сонно и первое, что отмечает, так это солнце в окне, что уже находится в глубоком зените. Второй элемент столь любопытной картины — спящий сном младенца Ким Тэхён, что даже, очевидно, не планирует подорваться в ближайшее время, а вид у него настолько блаженный, что кажется почти что ребёнком. Огневик же чувствует себя на контрасте старцем безбожным, когда садится в постели и едва не сыпет из глаз искрами: нижняя часть его несчастного тела болит весьма нещадно и по понятным причинам, а ещё, кажется, он действительно постарел для жаркого, развязного секса в полуостывшей воде на протяжении практически всей ночи — и не сказать бы, что чувствует себя после этого действа несколько чище. И ещё, в довесок, кажется, горло сорвал: то першит нещадно, когда он, силясь прокашляться, прижимает ладонь к губам, а после встаёт, решая, что, наверное, пора бы Юнги, которого никто не трогал трое суток, начать выныривать из пучины отчаяния и пытаться как-то отвлечься на вопросы текущие: например, на бунт в западной части страны. Огневик, на самом-то деле, долго взвешивает, стоит ли делиться с соратником догадками Тэхёна или же нет, а потом решает, что всё будет зависеть от того, в каком сейчас боец состоянии, потому что здесь никак не угадаешь, когда грянет взрыв. Но третье, что видит в дополнении этой живописной картины утра (дня) — это его собственный сын, что сидит в ногах, внимательно глядя на него во все глаза, а потом настойчиво протягивает ладонь, и Чонгуку, едва сдерживая болезненный стон, приходится наклониться к ребёнку, дабы он коснулся его щеки и передал ему в голову своё: «Почему ты кричал?». Вот же блять. Чонгук чувствует першение в горле, но вовсе не из-за сорванной глотки, а, скорее, из желания провалиться сквозь землю. Или сквозь перину, в его случае. «Тебе было больно?» — интересуется Тэён мысленно. — «Папа сделал тебе больно? И ты папе тоже? Он тоже кричал». — Немного, малыш, но в этом нет ничего страшного, — негромко говорит ему огневик. — Мы… — запинается, а потом с разбегу прыгает в ледяную воду. — Мы любим делать друг другу больно, да… Лицо ребёнка вытягивается в недоумении, а потом он хмурится, закусив губу и взвешивая какие-то свои мысли, после чего кивает и, спрыгнув с постели, бодрым шагом идёт на выход. Чонгук смотрит ему вслед и не понимает, что это вообще было. А потом берёт себя в руки и, справедливо решив, что в ванную пока лучше не лезть (по крайней мере, до смены воды), бегло умывается из рукомойника, предварительно одевшись максимально бесшумно, и решает наведаться в пещеру грозного дракона. Но на середине пути, в самом коридоре, останавливается, поражённый как молнией. Потому что… — Ты жив, ты очнулся, Всевышний, Джин, ты жив!
