HOSEOK, SEOKJIN. CHAPTER XXIII: TOGETHER
24 декабря 2018 г., 01:02
Он открывает глаза в полной темноте, чувствуя себя абсолютно разбитым и ощущая пульсацию крови в ушах. Глотку сушит немилосердно, веки тяжёлые, почти неподъёмные, но он до странного чувствует себя исполненным сил и возможностей, а потому медленно садится в…
Постели, что странно, потому что последним воспоминанием был серый сырой пол, покрытый плесенью, и люди, много людей, что били нещадно: головой об этот самый пол, ногами — по рёбрам, заставляя давиться воздухом, стонами и собственной кровью, тонуть в липкой, холодной темноте с нотками жара по разбитым губам. Тогда Хосок с ума сходил от мерзкого чувства беспомощности: его, ослабшего после непонятной иллюзии (или чёрт знает, чего), задавили количеством, лишили воли и будто всю энергию выпили до капли последней. Тогда Хосок долго держался, силясь оказывать хоть какое-то сопротивление, но его колотили, как отбивную, а потому итоговая абсолютная бессознательность стала спасительной — ему по понятным причинам не давали шансов опомниться и прийти в себя, желая, чтобы он балансировал на едва различимой грани смерти и обморока, и к успеху пришли.
А теперь он здесь. В абсолютной темноте, сидит на мягкой постели, силясь понять, где он вообще, а потому, когда рядом начинает что-то шевелиться, вздрагивает крупно, чувствуя себя испуганным зайцем, но…
— Папа! — и некто проворный и маленький обнимает его маленькими горячими ручками, прижимаясь щекой к щеке, и Хосок слабо приобнимает в ответ, чувствуя, что всё ещё находится между забытьем и реальностью. Потому что такого просто быть не может, чтобы сначала — в болезненной агонии, а потом резко — в раю. Хосок такому не верит. — Папочка!
Повернув голову, он вздрагивает снова, но, скорее, от неожиданности, ибо встретиться взглядами с ярко вспыхнувшими голубым цветом глазами не планировал, но именно они, чёрт побери, даруют неожиданный покой и уверенность — и молотоносец обнимает дочь крепче, не сводя взгляда с жены, которая так же, как и он сам, садится в кровати и мягко касается ладонью его оголённого плеча.
— Ты дома, Хосок, — её низковатый, обволакивающий голос успокаивает, будто обнимая всё его существо: в эту секунду он счастлив видеть её так сильно, что забывает обо всём, что приключилось. Он не хочет знать, сколько провалялся здесь бесполезным бесчувственным телом, но, очевидно, долго, если Дия успела вернуться в столицу.
— Как так вышло? — вырывается хриплым карканьем.
— Ким Тэхён спас тебя и привёз домой. А Сокджин, как очнулся, исцелил твоё тело и мне позволили унести тебя в наши покои. Твоя душа требовала отдыха.
— Как это — очнулся?.. — это звучит рассеянно, и она сглатывает перед тем, как ответить.
— Ты долго был в коме, Хосок, — и если голос его мудрой, рассудительной жены звучит так предостерегающе нервно, то очнулся он в самом водовороте беды. От её слов начинает нервно сосать под ложечкой, а внутренности будто сковывает спазмом плохого предчувствия. — Но ты снова вернулся к нам, и это главное.
— Ты расскажешь мне, что произошло, Дия? — Чона ёрзает в его руках, призывая обнять покрепче, но чувствует его глупое сердце, что сейчас он сорвётся с нагретой постели. — Что-то с Чонгуком? — эти слова слетают с его поганого рта раньше, чем он успевает подумать, и лучащиеся энергией глаза несколько щурятся.
— Почему ты подумал о Чонгуке? — и, помолчав, добавляет: — Нет, проблема кроется в ситуации, что произошла с Чимином и Юнги.
— Чимином и Юнги? — голос звучит громче положенного, рассекает темноту, а дочь в его руках вздрагивает, уловив настроение, начинает тихо хныкать, но в этот момент Хосоку как-то плевать, потому что чего-чего, а таких поворотов событий он никак не ожидал: эти двое последние несколько лет казались чем-то единственно незыблемым и прочным. Какие у них могут быть проблемы, чёрт побери, если любовь между ними — это, наверное, то единственное, во что Хосок ещё может безоговорочно верить?
— Можешь сходить в кабинет Юнги: не думаю, что он спит. В последнее время он делает это слишком редко, — забирая Чону, говорит ему Дия. Такая хорошая Дия, понимающая всё и даже чуточку больше. Дия, что вздыхает в тишине покоев, чтобы затем тихо проронить: — А потом мы с тобой кое-что обсудим.
— Говори сейчас.
— Нет. Не при дочери. Иди: ты нужен своим друзьям, как никогда до этого.
Хосок на это только кивает, особо не задумываясь, что его жена имеет в виду, как и забывая о том, что она вряд ли разглядит в темноте этот нехитрый жест согласия. А потом спрыгивает с кровати, сдавленно шипя проклятия: чёртовы ноги с непривычки подгибаются резко, но он стискивает зубы на подобное проявление слабости и решает, что утром непременно займётся исправлением подобных промахов, а потом, накинув на скорую руку камзол, что находится сложенным на кровати, спешно выходит в коридор, щурясь непривычно яркому свету факелов.
Заходит без стука. И находит Юнги, белее обычного, в компании Намджуна и, чёрт возьми, Чонгука, что вскидывает брови и сияет красными глазами так открыто и счастливо, что сердце щемит, особенно, когда бывший ученик подскакивает и сгребает в объятиях: крепких и надёжных. Тех самых, из которых Хосоку не хочется выбираться примерно никогда. Тех самых, в которых он готов утонуть, имей он хоть толику прав на подобное. Но Чонгук отстраняется, широко улыбаясь, как и улыбается лидер, но с ноткой горчинки.
Юнги не улыбается вовсе, даже с места не двигается, и, на самом-то деле, это пугает до чёртиков, потому что тот выглядит чертовски подавленным, но не разбитым. Надломленным, но не смятым. Вздохнув, Хосок позволяет себе осесть на диван на дрожащих от слабости ногах, и, откашлявшись, промолвить:
— Так, и что я пропустил? — и на следующие несколько часов выпадает из реальности, погрузившись в прошедшие события, о которых ему повествуют Намджун и Чонгук, но не Юнги, никак не Юнги: тот вообще смотрит в темноту окна, и по лицу ни черта не прочесть, кроме скорби.
Хосок понимает, что настало время важных решений; череды их, на самом-то деле, потому что рассчитывать ни на кого, кроме Тэхёна, более здесь не приходится, поскольку, очевидно, каждый погряз в своём дерьме, и только иллюзионист сохраняет здравость рассудка. Чонгук в процессе рассказа и вовсе будто пополам ломается, в то время как Намджун сохраняет определённую долю мрачности, что касается полного равнодушия Сокджина по его душу, а Юнги… молчит, и это самое страшное, что могло с ними произойти, потому что кому-кому, а ему всегда было, что сказать, но, очевидно, не сейчас и не здесь. Юнги, что греха таить, к концу повествования кажется чертовски поломанным и немного будто с ума сходит: глаза блестят лихорадочно, губы сжаты в бескровную линию, и, наверное, было бы лучше, если бы он выплеснул весь негатив прямо в эту минуту, всё своё сердце вывернул и забылся в вине, но кажется Хосоку, что друг его будто бы боится растрачивать слова о Чимине, словно…
Словно если о нём говорить, то воспоминания выскользнут из головы, останутся в голове смутными, полупрозрачными силуэтами.
— Нам нужно решать с бунтом, — роняет после того, как понимает, что все события ему уже пересказали. — Тэхён наверняка отчитался: там происходит страшное.
— Да, отчитался, — подаёт голос Юнги впервые за вечер. — Нам нужно выследить крысу в замке.
— У вас есть подозреваемые?
— У Тэтэ есть. Один. И у меня тоже, потому что больше просто некому, — Чонгук тяжело вздыхает. — На самом деле, мне кажется, что это моя вина: не стоило мне быть таким сердобольным.
— Три года назад, спасая сироту, ты не мог знать о том, что он постарается уничтожить всё, что тебе дорого, — резонно вставляет своё слово Намджун. — Нам будет необходим Тэхён, чтобы провести допрос. Но без тебя, Юнги.
— Почему это?
— Потому что ты точно с собой не справишься, если наши подозрения окажутся правдой, — тянет Чонгук, присаживаясь на диван рядом с молотоносцем. — Если Калеб действительно работает заодно с Акио, то он ему необходим и убивать его нельзя. А ты это сделаешь, да ещё и в самой изощрённой форме.
— Я не думаю, что Калеб нужен Акио так, как Акио нужен Калебу, — замечает Хосок. — Иначе бы он его уже давно вывез отсюда: ещё до того, как я очнулся, потому что, в принципе, ситуация у нас уже никак не поменяется. На правах человека, руководящего нашей славной армией, я хочу взять слово.
— Пожалуйста, — после секундной паузы, говорит Юнги.
— С бунтом на Западе нельзя не считаться. Амбиции Акио и его дружков весьма очевидны. Дай бал, который ты обещал Тэхёну: наверняка кто-то из них, да заявится, дабы показать, как у нас всё выходит из-под контроля, а для нас это будет отличной возможностью рассчитать следующие шаги. В этой войне нельзя действовать наобум. Не сейчас, когда ни черта не понятно, что произошло с Чимином. Кладя руку на сердце, я действительно считаю, что не мог он просто так вот взять — и отказаться от тебя. Он любил тебя. Уверен, что до сих пор любит, но вот, что с ним происходит — это один большой вопрос, ответ на который нам помогут найти действия соперника. Люди всегда ошибаются, когда дело касается тщеславия. А считая, что пошатнули нас, они наверняка сейчас думают о том, что первый виток войны сейчас за ними. Это не так. Нам нужно думать и следить до поры до времени.
Три человека впиваются в него взглядами, полными задумчивости, а Хосок сглатывает комок неуверенности в горле, нервно барабаня пальцами по обивке дивана. Он ни черта ни в чём сейчас не уверен, кроме как в своём желании наконец-то начать хоть как-то действовать: все эмоции и чувства смогут быть обузданными только тогда, когда каждый из них обретёт относительное душевное равновесие. Нет смысла сейчас пытаться разгребать какие-то проблемы личного плана, пока на горизонте маячит что-то куда более весомое.
— Ребята, мы слабы, пока пытаемся раздельно друг от друга что-то решить, — наконец, произносит. — Недаром то место, в котором мы проживаем, было названо Дворцом Совета. Мы — Совет. Наша сила в том, что мы работаем сообща. Мы должны помогать друг другу и держаться вместе, иначе чем мы будем лучше Кесеса?
И, только получив три медленных кивка, позволяет себе улыбнуться.
…А уже под утро, вернувшись в спальню, находит свою жену бодрствующей. Дия сидит за низким столиком, глядя в окно, всё такая же отчуждённо-прекрасная в лучах восходящего солнца: длинные пряди свободно вьются до тонкой талии, почти не скрытой под невесомой одеждой для сна, но красивое лицо сейчас попорчено резкими морщинами, что свидетельствуют о глубокой задумчивости и непомерной усталости. Хосок подходит ближе, кладёт руку ей на плечо было, но она осторожно ведёт им, давая понять, что нет, не сегодня, не сейчас и не здесь. А потом поднимает глаза, усталые, лучащиеся неприкрытой вселенской грустью, и говорит тихо-тихо:
— Я не могу больше жить во лжи. Я хочу, чтобы наши отношения закончились, потому что вижу, что ты любишь, но не меня.
И пол под ногами начинает ощутимо качаться.
***
— Подожди! — хорошо знакомый бас отлетает от стен где-то там, далеко, но Сокджин, вздохнув раздражённо, не видит смысла в том, чтобы подчиниться просьбе: Намджун же в своё время пошёл на поводу у собственного больного эго и не посчитал нужным ставить любимого человека в известность о том, что ему, оказывается, очень горько и плохо, а ещё не хватает эмоций и драмы. Драмы, чёрт побери, и это, наверное, возмущает в сложившейся ситуации чуть меньше того факта, что целитель ни черта не помнит о том, что с ним произошло в ту роковую ночь, когда пропал Чимин, он ударил себя клинком, и потом очнулся, а перед ним — это лицо, а ещё — куча задач, которые необходимо выполнить, потому что Хосок и без того находился на грани того, чтобы и вовсе никогда не проснуться. Эти две недели бодрствования, наверное, для целителя стали настоящим адом: Намджун, очевидно, чувствуя горечь вины, страх и какое-то глупое, детское раскаяние, прицепился к нему банным листом, пытаясь вымолить хоть какое-то прощение. Но, по скромному мнению самого Джина, прощать здесь абсолютно нечего: что было, то прошло, а кто-то из них двоих сам сделал свой выбор, отдавшись эмоциям и ежесекундным желаниям вместо того, чтобы решить ситуацию как взрослые люди. Ему было больно. Почему бы теперь не помучиться и источнику этой боли? Сокджин искренне считает, что имеет все законные права и основания на то, чтобы смотреть на их лидера с коктейлем лёгкого недоумения касательно непосредственно их ситуации (хотя было бы, из чего эту самую ситуацию лепить) и искреннего удивления относительно проблем в целом: не то время, как ему кажется, выбрал Ким Намджун, чтобы как-то пытаться разрешить какие-то выдуманные им самим проблемы, потому что, кажется, вся жизнь их шестерых (и эта цифра отдаётся в голове горечью, а в сердце — ноющей болью) грозится полететь в тартарары. Но Ким Намджун не был бы Ким Намджуном, если бы не пытался с упорством барана прояснить ситуацию — ту самую, которой не существует. Может быть, она и имела место быть когда-то давно, ещё в то время, когда Джин буквально загибался от боли и пустоты в груди, но теперь же всё это не быльём поросло, но осело пепелищем по земле. Ему больше не больно. Ему, на самом-то деле, до пизды, о чём там Намджун думает и что чувствует. Но он взрослый и рассудительный человек и ни в коей мере не отталкивает его так очевидно и по-детски, как это делал сам меченосец: Сокджину хватает ума понять, что всех их на данный момент времени связывают общее дело и единые, сложно разрешимые проблемы, такие как пропажа Чимина, кончина Юнги как человека, кажется, или, быть может, бунта на Западе, что зреет так очевидно и уже почти неприкрыто, что хоть волком вой и голову ломай, как поступить. Потому что нельзя вот так взять, и спустить злость на ни в чём не повинных людей, как планировал, поддавшись эмоциям, Юнги изначально: просто пройтись по деревням и сделать контрольную зачистку — это только спровоцирует народ на ещё один виток ненависти. В любом деле должна быть своя справедливость, по мнению Джина и, слава Всевышнему, Чонгука, Тэхёна и Хосока, который последние сутки ходит белее мела, но причин не объясняет, лишь только отмахиваясь и говоря, что это не тот масштаб проблемы, о котором следует упоминать прямо в эту минуту, что лучится сложными вопросами из категории безответных. Насилие, что подавляет насилие, действенно только на первых порах, ввинчивает на последнем заседании Совета сэр Тельеро — славный малый, не зря он Сокджину всегда нравился. Потом всё вспыхнет с прежней силой, и им нужно быть умнее и хитрее, и в этом единственный оставшийся целитель с ним солидарен от и до. — Джин! — врезается в спину не ножом, но пыльным мешком, и он, подавив в себе желание закатить глаза, останавливается и оборачивается через плечо, позволяя Намджуну его догнать. В конце концов, ещё есть пара-тройка секунд, чтобы понадеяться на то, что лидер просто хочет зайти в зал заседаний не в одиночестве, но, конечно же, нет. Меченосец снова пристанет к нему с расспросами и мольбами о втором шансе, а Сокджин снова тактично промолчит, потому что не найдёт никаких слов: ни отказа, ни согласия. Потому что ни «да» не сможет сказать, ни «нет» — тяжело вообще что-либо говорить, когда на человека невозможно смотреть: слишком очевидно раздражает своей дотошностью и желанием построить из пепла новый крепкий дом. Так не бывает. Нельзя выбросить его со всеми его блядскими чувствами, годами выстраданными, на улицу под ледяной дождь, а потом передумать и решить вернуть обратно. Так, быть может, с кем-то и бывает, но не с Сокджином: тот себя тоже не в выгребной яме нашёл, а теперь, после странного события, которое в голове ничем, кроме тупой боли, и не отдаётся, и вовсе сменил приоритеты и решил зажить несколько иначе. — Я тебя слушаю, — говорит он Намджуну спокойно, когда тот, наконец, нагоняет. При виде этого лица ничего не ёкает, не растекается привычное когда-то тепло в груди, и желания обнять и защитить тоже нет больше, как бы ни пытался найти. А у лидера в глазах — боль неприкрытая и едва ли не слёзы, но это всё не отзывается в душе Сокджина ничем, кроме лёгкого отвращения по отношению к человеку, который сам осознанно всё потерял, а теперь пытается вернуть, не гнушаясь унизиться. Быть может, заслуженно. Не исключено, что это можно расценивать как какого-то рода своеобразную жертву, но почему-то это не ценится ни капли, как ни старайся. — Я хочу поговорить, Джин, пожалуйста. И эту песню Сокджин тоже слышал не раз и не два, и от того, что Намджун повторит её в тысячный раз в совокупности с этими полными тоски глазами, в нём ни черта не ёкнет, серьёзно. Любимый намджунов Джин умер там, в купальне, ударил себя кинжалом, лишь случайно мазнув мимо сердца, но скончался от полученных травм. В сердце же нового Джина для Ким Намджуна нет места как мужчине: только лишь уважение как к сильному бойцу и умелому лидеру, а по отношению к его чувствам — лёгкое пренебрежительное сочувствие, которое бывает, например, по отношению к растерзанной дикими хищниками скотине. Прав был Тэхён: Намджун вернулся к нему, но вот только больше не нужен. Эту ступень Сокджин перешагнул сразу же, как только открыл глаза, и это оказалось настолько удивительно просто, что вызвало недоумение — как свечу задуть, и ему с этим жить теперь легко и комфортно, а смысла чего-то менять здесь он не видит. Зачем обрекать себя на муки, если без них хорошо? Джин не любит боль. Он не согласен обрекать себя на это. Не снова. — Нам не о чем разговаривать, Намджун, — говорит, и это тоже срывается с губ тысячный раз, но всё с той же головокружительной лёгкостью. На самом деле, это так странно, когда тебе всё равно. — Мы уже всё обсудили и я честно тебе сказал: между нами всё. — Так не может быть! — восклицает лидер громко, но коснуться не решается: ещё вчера вечером он попытался ухватиться за запястья Сокджина, но получил за такое разбитый нос, который целителю и пришлось в итоге латать. — Нельзя в один день пытаться заколоть себя, а потом просто взять — и разлюбить! — Знаешь, я тоже думал над этим в таком ключе, — задумавшись, тянет в ответ Джин, а потом, увидя в глазах Намджуна огонёк надежды, стремится его немедленно потушить. — Но только в отношении тебя. Нельзя ночью заниматься со мной любовью, брать меня, как самое дорогое, а на исходе дня послать к чёрту, верно? Но, теперь вижу: жизнь — штука забавная, и, кажется, в ней ещё и не такое бывает. Отстань от меня, пожалуйста, и забудь о наших отношениях. Их больше нет. Поищи себе ещё кого-нибудь. Намджун рот открывает. Кажется, хочет что-то сказать, но неожиданная суета отвлекает внимание обоих и, обернувшись, они становятся свидетелями того, как несколько слуг вытаскивают из каких-то покоев пять тяжёлых ларей. У Сокджина в голове — вопросы. Но ровно до того момента, пока на пороге не показывается Дия с Чоной на руках, которая при виде них начинает улыбаться широко и тянуться ручками. — Что происходит? — приходит в себя Намджун первым. Девушка мажет по ним спокойным, размеренным взглядом, и отвечает негромко: — Мы с Хосоком пришли к выводу, что наши отношения себя исчерпали. Я поживу здесь ещё несколько дней, пока мы не решим, где будет лучше для Чоны: в лесу Барристан или во Дворце, а после уеду. И это как гром среди ясного неба, настолько спокойно звучит голос иллюзионистки, пока она произносит такого рода вещи, и они даже не могут найтись со словами, когда она, кивнув головой в знак почтения, перехватывает дочь поудобнее и уходит по коридору далее. — Учись, — наконец, изрекает Джин. — Люди поговорили, люди сделали выводы и разошлись мирно. Ты тоже так сможешь, если постараешься и сделаешь над собой усилие. И, не удержавшись, хлопает бывшего любовника по плечу и идёт своей дорогой дальше, потому что заседание Совета наверняка ещё не началось просто потому, что ждут их двоих.
