YOONGI. CHAPTER XXIV: DO IT
16 января 2019 г., 18:03
Дыхание сбивается до невозможности, а одинокая капелька пота срывается со лба, щекотно прокладывая себе дорожку к кончику носа, но вытереть её невозможно: руки заняты тем, что жалко цепляются пальцами в простынь до онемения. Всё тело ломает как при лихорадке, а губы жалко поддаются давлению зубов, что прикусывают их так отчаянно, силясь сдержать рвущийся изнутри стон — глубокий, протяжный, от самого сердца.
Всевышний, как хорошо. Хорошо до крика, до эмоциональной бури внутри, до першения в горле, где ощущения встают поперёк, оставляя после себя острое послевкусие на корне языка. Всё тело — одна сплошная эрогенная зона: горящая, плавящаяся, словно свечной воск, чертовски чувствительная. От удовольствия он, кажется, слепнет — настолько хорошо ему ещё никогда ни с кем не было, а ощущения прикосновений на талии и глубоких, грубоватых толчков внутрь, заставляют колени жалко разъезжаться в разные стороны по влажным простыням.
— Ты бы видел, как сладок вид того нежного места, где я вторгаюсь в твоё тело, Чиминни, — шепчет Дью ему на ухо, прикусывая за раковину, и это становится последней каплей: с громким чувственным стоном Чимин изливается на истерзанную ткань, давясь собственным голосом и позволяя кончить глубоко внутрь себя.
Всевышний, как хорошо. Невыносимо хорошо.
…— Но нам нужно начать готовиться, — раздражает, на самом деле. Дью никогда не позволяет себе тех послеоргазменных передышек, которые так любит целитель: сколько раз бы они ни занимались сексом, не бывало ещё такого, чтобы менталист просто обнял его и позволил расслабиться — всегда возникала череда разговоров с обсуждением насущных, заебавших проблем. — Ты же знаешь, что мы в любом случае должны посетить одно мероприятие, иначе твой дружок, Юнги, очень расстроится.
— Он не мой «дружок», — зло бросает Чимин, стряхивая чужую руку со своих плеч и поднимаясь, дабы налить себе воды: слуг здесь отродясь не водилось, но не то чтобы он был зажравшейся свиньёй, нет. Он спокойно может обслужить себя сам без посторонней помощи, как и одеться, помыться, побриться тоже может. — Он просто мой бывший любовник. Человек из прошлого, который больше ничего не значит, — на самом деле, образ Мин Юнги, маячивший на подкорке, заебал блондина не меньше планов великих дел и переворотов, о которых Дью любит грезить так сильно. Может быть, дело в том, что, как и сказал Чонгук в своё время, тогда, ещё в прошлой жизни, эти двое действительно похожи: одинаково скуласты, худощавы, невысоки, только у Дью глаза — насыщенные кошачьи, жёлто-зелёные, а у Мин Юнги — ночи черней. С другой стороны, думает Чимин, разглядывая своего любовника, подорвавшегося на ноги, потому что, очевидно, великие дела не знают передышек, Дью, он ни на кого не похож: уникальный сам по себе, с незаурядным мышлением и огнём по радужке, он уверен в своих принципах, но вот только в себе самом — не особо. Юнги же просчитывал каждую мельчайшую деталь, чувствуя на своих плечах огромную ответственность за чужие жизни и ту самую ношу, которую выдержит далеко не каждый.
Почему Чимин вообще разлюбил его?
Дью оборачивается, наклоняет к плечу голову и смотрит хмуро. Блондин в ответ салютует ему бокалом из чистого хрусталя: повстанцы, захватившие почти уже весь Запад, подобно всемогущей стихии, могут позволить себе несколько шиковать. Вот только слуг не имеют, потому что большинство здесь — простой люд, не привыкший к роскоши, но, наверное, это и правильно: в пот бросает только от одной мысли о том, как могут дорвавшиеся до роскоши люди поступать со своими слугами. Чимин самолично по просьбе Акио утром латал изнасилованную девушку. Кажется, она забеременела, он пока ещё не уверен, но решил про себя, что будет за этой ситуацией следить, дабы всегда помочь, если вдруг она решит не оставлять ребёнка. Или же наоборот, оставить.
Он не хочет бросать в беде беззащитных людей, коих тут десятки: больных, хромых, раненых, невиновных. Настолько не хочет, что вечерами, кажется, даже истощён от невероятного количества выплеснутой из его тела целебной энергии и чувствует лёгкое раздражение на мир, но мимолётное, мгновенно улетучивающееся куда-то в неизвестность, будто кто-то умелой рукой её забирает и обращает в пепел. В любом случае, он не против подобных раскладов: следующим же утром Чимин чувствует себя стабильно отдохнувшим и трезвым умом, а потому продолжает помогать тем, кто в этом нуждается.
— Что-то не так?
— Ты любишь меня? — интересуется менталист, и блондин фыркает.
— Я бросил ради тебя тёплую постель, насиженное место и друзей, с которыми бок о бок прошёл через множество дерьма, включая революцию. Как ты думаешь?
— Я не уверен в тебе, — говорит ему Дью, подходя ближе и касаясь подбородка пальцами. Чимин поднимает на него своё лицо, хмурится несколько, потому что такое отношение несколько обижает: он единственный здесь, кто пожертвовал всем, но до сих пор не понимает, есть ли отдача. Бывший слуга Сокджина как будто постоянно делает над собой усилие, когда смотрит в его глаза, но когда всё же решается, они стабильно вспыхивают светло-серым цветом.
Дью говорит, это от эмоций, которые невозможно сдержать.
Чимина в такие моменты резко отпускает всё то чёрное, что жрёт изнутри, а червячок сомнения, тот самый, что кричит, что что-то не так, оборачивается пылью. Забывает о том, как иногда терзает его странное чувство боли в душе, такое неясное, что будто не ему принадлежит: оно тоже стирается, стоит этим глазам вспыхнуть столь прекрасно.
— Зато я уверен в себе за нас двоих, — просто отвечает целитель, растягивая полные, искусанные губы в ухмылке.
Дью в ответ ухмыляется.
А потом целует нежнее нежного.
***
Распалённый желанием и сладкой истомой возбуждения, Юнги распахивает глаза в темноте и морщится от резкой боли в груди: возможно, именно так болит то, что остаётся от разбитого вдребезги сердца, он не уверен. Эмоции странные, страшные: невероятное хитросплетение ощущений двух людей сразу в нём одном причиняет рассудку невыносимые муки, но не столь сильные, как осознание того, что… Где-то там… У Чимина… Соитие с другим человеком. Честное слово, Юнги пытается быть рациональным и сильным. Каждую секунду своей жизни он борется с ощущением всепоглощающей пустоты в груди, не позволяя себе впадать в дикое, беспросветное отчаяние, понимая, что от него слишком многое зависит. Повстанцы не перестанут творить свои дела, чтобы дать ему передышку и бороться на равных, скорее, воспользуются ситуацией и сделают куда больше грязного, чёрного, просто потому, что могут. Он пытается быть рассудительным и мудрым, принимая то или иное решение, выпивая с Намджуном и Хосоком, который, наконец, изволит излить им душу о том, что он чувствует к Чонгуку уже не первый, чёрт возьми, год (оказывается, Намджун был в курсе, но что удивило обоих, так это факт поцелуя, зато ссора с Тэхёном стала проста до самой мелочи). У них троих вообще формируется странное сообщество по интересам отвергнутых: Намджун, оказывая поддержку своим друзьям, сам песком на ковёр сыпется из-за того, что Сокджин к нему охладел, прекрасно понимая весь идиотизм своего непонятного личностного кризиса. — У тебя была драма ради драмы, — говорит ему как-то вечером Хосок, и лидер, поджав губы, вздыхает. — Ты будто бы снова стал тем зелёным юношей, который творит необдуманные поступки, и это неправильно. Это очень жестокий урок, Намджун, но очень действенный: возможно, больше ты не будешь думать только о себе. — Кто бы говорил, — бормочет тот в этот момент и делает глоток хорошего красного вина. — Ты и сам обманывал свою жену все эти годы. — Я не обманывал, я боролся с собой, но она снова оказалась мудрее. Лучше. Я бы мог начать обивать порог её спальни прямо сейчас, но понимаю, что это глупо: от того, что она примет меня обратно, а все мы знаем, что примет, я не перестану любить Чонгука. Просто я… должен перегореть, наверное. Возможно, когда всё это кончится и кончится хорошо для нашей стороны, я отправлюсь на границу подальше. Так будет лучше и спокойнее для всех. Для меня лучше и спокойнее. — Мудро, хоть и грустно, — говорит лидер, кивая, а Юнги в этот момент смотрит в стену, силясь разобраться в эмоциях Чимина, но терпит крах: время позднее, очевидно, он уже спит. Ну и чёрт с этим, он и без того чувствует, что становится куда раздражительнее и неуравновешеннее с каждым чёртовым днём, а это может значить только одно. Чимин использует свою силу в огромных количествах. И Юнги бы мог прервать это всё, на самом-то деле, если бы не любил так сильно, что без шанса на то, чтобы это закончилось: не особо много радости в том, чтобы прошиваться чужим удовольствием, зная, что его доставляешь не ты, отнюдь не ты, как и нет её в том, что ни на кого боец больше не может смотреть. Это правда: Тэхён в первую же неделю привёл ему шлюху с простым человеческим: «Выеби», но… возможно, это позорно, но как бы ни старалась та девчонка доставить ему удовольствие ртом, его тело не среагировало, что породило у Тэхёна волну бесконечных тупых шуток о старости и плодах долгого воздержания — к слову, смешных. Правда отвлекающих, потому что их отношения будто качнулись обратно в ту сторону, когда ни Чимина, ни Чонгука ещё не было, а были просто Намджун с Юнги под боком, Сокджин с его проницательностью, Хосок с трудолюбием и просто Тэхён, который, как кот, гулял сам по себе, делая то, что ему нравится и что он сам посчитает нужным. Но он рад. Искренне рад тому, что все не считают его слабым звеном, но, в то же время, стараются вытянуть из этого дерьма максимально тактично: то Хосок с Намджуном, опять же, завалятся, а частенько и Чонгук, тот самый Чонгук, которому тоже больно от потери лучшего друга, заходит в кабинет просто помолчать или поговорить обо всём на свете, а Джин иногда притаскивает бутылочку чего-то безмерно хорошего и они просто выпивают, рассуждая, в принципе-то, ни о чём. Юнги, на самом-то деле, у старшего целителя хочет выяснить, что там с Намджуном, но Сокджин не выглядит тем, кто согласен обсуждать подобные вещи здесь и сейчас, или, по крайней мере, на трезвую голову, но никогда не напивается до того, чтобы язык развязался как следует. А если во время их небольших посиделок заходит Намджун, то его бывший партнёр не подрывается с кресла с желанием умчаться в закат, а остаётся сидеть неподвижно… будто ему, и правда, всё равно теперь. Юнги так хорошо знает, кто бы мог поговорить с лекарем по душам и помочь ему сделать какой-нибудь шаг к примирению, но, чёрт возьми, этот самый человек сейчас находится хрен знает где и занимается сексом не с ним. Исключение из правил составляет только один человек. Тот самый, что как-то зашёл в кабинет к бойцу, наклонил голову, изучая внимательно, а потом открыл свой дурацкий рот и сказал: — Ты жалок, когда ноешь. — Я не ною. — Ноешь. Про себя, и это очень громко, — сморщив нос, заявил Тэхён. — Вместо того, чтобы что-то решать или же последовать советам, боги, простите, уёбка Хосока, ты сидишь и страдаешь. Не заебало? — А тебя не заёбывало, когда Чонгук уехал на Запад без тебя? — Это была моя ошибка, — иллюзионист развёл руками и приблизился к чужому столу походкой от бедра. — Но здесь ты ни в чём не виноват, и поэтому нет смысла заниматься самокопанием и ненавидеть себя. Возьми себя в кулак и реши уже что-нибудь, как всегда делал. Тошно смотреть, право слово. Я помогу тебе. Мы все поможем тебе. И, возможно, именно это послужило тем самым грубым пинком, который заставил Юнги резко оттолкнуться ото дна и всплыть на поверхность с целью вдохнуть воздуха. Да, он всё ещё в этом дерьме, вокруг — не чистая вода, но липкая жижа, которая тянет его вниз, на самое дно, будто сирены из легенд, что завлекают несчастных моряков в самые пучины. Но только тех ребят обычно ничто не может спасти: вокруг штормы, а песнь морских хищниц дурманит сознание. Он же, вынырнув, видит глаза и руки протянутые. Всё разноцветное, разное: и фиолетовый, и красный, и жёлтый, и белый, и синий; но помочь готов каждый. Никто не отворачивается. И не отвернётся, он знает. …— Мы дадим чёртов бал, — это то, что говорит Юнги, скрестив на груди руки, когда тяжёлая дверь, что ведёт в зал, закрывается за напряжёнными Намджуном и Сокджином. — Дадим, и убьём, если надо будет. И неодобрения не встречает.
