(TAEHYUNG, JUNGKOOK). CHAPTER TWENTY XXV: EPIPHANY
27 января 2019 г., 17:44
Юнги, в отличие от того же Тэхёна, ненавидит показушные празднества и ни в коей мере не желает заниматься их организацией, а поэтому на определённом (начальном, на самом-то деле) этапе иллюзионист берёт казённые деньги и перенимает управление ситуацией в свои руки с насмешливым: «Если снежок займётся этим, то наш зал будет выглядеть так, будто мы хороним все перспективы на будущее». И даже не так уж и неправ: душевное состояние Юнги, мягко говоря, чертовски нестабильно в данный момент. Иллюзионист, найдя себе очередное, до кучи, занятие, принимается за организацию праздника с бесконечным рвением, настолько яростным, что его воодушевление кажется прямо пропорциональным настроению его спутника жизни: чем счастливее Тэхён закапывается в различного рода гардины и украшения, тем больше уставшим выглядит Чонгук, который непременно, жизненно необходимо обязан помогать «своему папочке» с выбором.
Когда Юнги услышал это определение в первый раз, его чуть не стошнило. Самого огневника, кажется, тоже, потому что обмен взглядами между ними двумя был весьма красноречив: боец послал товарищу ментальный посыл, содержащий в себе простое человеческое: «Как ты его терпишь?», на что получил усталый блеск красных глаз, в котором недвусмысленно читалось: «Любовь порой зла».
Все пытаются вытащить Юнги из эмоциональной ямы разными способами. Намджун хмурит брови и выпивает с ним вечерами, приплетая Хосока, который на выходе пытается растащить до кровати каждого, потому что эти посиделки за любовь, они никогда не заканчиваются… нормально, но почему-то всегда Намджуном у закрытой двери тех покоев, в которых когда-то он сам жил, но эти двери всегда молчат, игнорируя его жалкий скулёж. Чонгук старается обсуждать с ним государственные дела, сохраняя серьёзность и важность момента; Сокджин же даже умудрился пару раз вытащить его на полигон, дабы, по его выражению, Юнги размял кости.
Тэхён припёр щенка.
Маленького, пушистого, чёрного с подпалинами щенка, что едва ли на ладони не помещается, вызывая у иллюзиониста и его сына бесконтрольное чувство умиления, особенно, когда тот изволит мочиться на пол посреди коридора, сверкая чёрными глазками. Щенка тот купил за три медяка на городском рынке, приобретая новые портьеры в тронный зал (конечно же, фиолетовые), и первые пару недель бил себя в грудь, что это всё произошло с целью порадовать Тэёна (никак не его самого, потому что лучше почившего Хаэ никогда никто не будет), однако чем больше щенок корчил умильных рожиц, тем чаще можно было услышать раскатистое басовитое «Танни!», что пыталось быть сладким фальцетом, но терпело тотальное фиаско в этом деле.
— Он спит с нами в одной постели, — как-то говорит Чонгук, сидя в кабинете, что выдержан в чёрных тонах.
— Тэён? — вскинув бровь, интересуется Юнги.
— Ёнтан, — поясняет Чонгук и боец фыркает и никак ситуацию не комментирует. — Нет, я не ревную к собаке.
— Да, я понимаю.
— Правда, не ревную! С чего бы мне ревновать к щенку за три медяка, которого мой любимый человек постоянно таскает с собой примерно везде и всюду, кладёт с нами в кровать и дарит ему больше заботы, чем мне? — и огневник руками разводит показательно.
И где-то здесь Юнги не выдерживает и смеётся от всей души.
На сердце становится чуточку легче, но не до конца, если честно.
А Далтан и его вечно хмурые брови ни разу не помогают выправить ситуацию. Вождь не говорит ему абсолютно ничего, но это и не нужно: Юнги и сам прекрасно всё понимает. Сам чувствует это невнятное, чёрное, что сжимает сердце в кулаке с каждым днём всё больше и больше, но, Всевышний свидетель, он ни за что не позволит Чимину, которому плевать абсолютно, переживать это всё.
Потому что Юнги не всё равно.
В один день, тот самый, когда потерянная Корнелия открывает глаза и не понимает, что происходит, Далтан говорит, что нужно это всё прекращать. «Ты остов всего этого», — говорит ему вождь. — «Ты не можешь позволить себе надломиться ментально, и то, что сейчас с тобой происходит, можно расценивать как простую человеческую слабость. Чимин больше не твой», — дополняет мягко. — «Почему ты всё так же цепляешься?». И Юнги бы многое мог ему сказать и вывернуть душу с высокопарным: «Я люблю его и всегда буду любить», но смысла не видит.
И поэтому пьёт. Поздним вечером, когда весь шумный замок постепенно замирает в полудрёме и затихает так, что слышно, как копошатся мыши в подсобке на кухне, Юнги садится на холодный, широкий подоконник, смотрит в окно и легко покачивает в руке бокал хорошего красного, позволяя мыслям скользить в свободном полёте, но проблема лишь в том, что те ломаются о другие проблемы, такие, как всё то же восстание, и возвращаются только к одному и тому же. Когда он один, он думает, и думает слишком, кажется, много, настолько много, что это уже начинает вред приносить.
Чимину нравился вид из их спальни. Окна выходят на испещрённую диким плющом стену дворца и старый, ухоженный сад там, внизу, который пережил многих правителей и слышал так много разговоров, не предназначенных для чужих ушей, видел так много драм, что, наверное, должно быть страшно, но вот только целитель никогда не думал об этом в таком ключе.
…— Разве он не прекрасен? — прошептал Чимин ему на ухо, прижимаясь обнажённой грудью к его спине, обнимая, кладя подбородок на плечо и улыбаясь своей мягкой улыбкой, той самой, что всегда заставляла сердце бойца таять мёдом. — Этот сад столь красив и величественен, и растения эти, они потрясающие.
…— Я бы в нём потерялся, — мягко улыбнулся Чимин, сидя на подоконнике напротив него и попивая вино. — Но я уже потерян.
— Где? — и голос у Юнги в тот день был удивлённым донельзя.
— В тебе. Меня уже не найти, — и просиял, словно солнце, воли лишая, а всё то же глупое сердце пропустило удар.
Если прикрыть глаза, то можно представить, что Чимин всё ещё здесь. Быть может, с Чонгуком или вновь засел в архивах и вот-вот зайдёт, рассмеётся от всей души и, как с ним обычно это бывает, спрячет лицо в чужой груди.
Не зайдёт.
Не рассмеётся.
Не спрячет.
Юнги моргает, будто очнувшись, и понимает сразу три вещи: что всё это время он, замерев, смотрел на чёртов сад, не моргая; что щёки от слёз влажные и глаза болят.
Что Тэхён сидит напротив, молча покачивая в пальцах ещё один наполненный бокал и вид у него при этом даже скучающий, а Ёнтан заинтересованно нюхает ножку близстоящего кресла.
— Мне не хватает Леа с рецептом её бабушки. Помнишь, как нас убивало? — говорит, делая вид, что не замечает чужого проявления слабости, а потом поворачивает голову и задумчиво мажет взглядом по виду за окном. — Красиво, чёрт побери.
— Ты использовал на мне иллюзию, — и это не вопрос даже: Юнги бы непременно заметил, если бы дверь открылась и кто-то посторонний зашёл с крайне эмоциональным щенком в довесок.
— Не могу отвечать, — пожимает плечами Тэхён, а потом улыбается мягко и протягивает руку с бокалом. Они чокаются не без определённой толики лени, а потом боец вздыхает негромко, чем провоцирует появление складки между чужих бровей. — Слушай, ты же понимаешь, что они придут на этот бал, верно?
— Верно. Теперь, когда у них Чимин, они не будут отсиживаться в стороне, тебе не кажется? — вскинув брови, тянет боец, а потом хмурится тоже, потому что на лице у Тэхёна — задумчивое выражение, но с теми самыми нотками мрачности, которые он так хорошо знает за столько лет знакомства. — Что ты накопал? Выкладывай.
— Я всё ещё не уверен до конца, кто именно здесь — источник зла, снежок ты мой жёлтенький, как и не уверен в том, что тебе стоит рассказывать… — негромко тянет это пугало, поджав губы. — Возможно, мне стоит взять с тебя обещание не делать лишних ошибок?
— Никаких обещаний, — и Юнги резко выпрямляется, смотрит хмуро и прямо. — Выкладывай, мать твою.
***
— Дал ты жару, конечно, — восхищённо присвистывает Чонгук, оглядывая огромное помещение тронного зала, выдержанное в фиолетово-белых тонах с вкраплением благородного золотого. — Хотя, вообще-то, обычно обо мне говорят подобные вещи, но… — Давно уже не говорят, — вскидывает бровь тот, с кем огневик добровольно согласился связать свою жизнь. — И не будут, пока мы не разрешим кое-какую проблему, ну, с твоим безумием и всякое такое, ты понимаешь, верно? — и Тэхён широко улыбается проходящему мимо герцогу, салютуя бокалом. — Для того, чтобы решить эту проблему, нам нужно достать этого Дью? — негромко интересуется тот, принимая от слуги очередной бокал. — Пожалуйста, не говори мне, что сегодня будут убийства. — Всё зависит от того, как себя поведут повстанцы, когда припрутся сюда. — С чего такая уверенность? Ты думаешь, что Чимин — это главный козырь в их рукаве, но кто знает, как мы можем среагировать на подобное? Вдруг он ушёл не по своей воле? — Гукки, наша самая большая проблема заключается в том, что мы — далеко не идиоты, и все, кроме Юнги, прекрасно понимают, что Чимин бы не бросил его просто так, одним днём, понимаешь? — и Тэхён пожимает плечами, увлекая любовника к небольшой толпе пёстро разряженных энергетиков. Если четырёх человек, где один другого мрачнее, можно вообще назвать толпой, и Чонгук невольно задумывается о том, что ему впервые за долгие несколько лет… некомфортно среди людей, которых он привык считать своей семьёй, в силу того, что, кажется, между ними всеми не просто чёрная кошка пробежала, а чёртова стая их. Но его любимый вовсе не выглядит ни капли напряжённым, в смысле, совсем — нет в его виде ничего искусно напускного. Это значит одно. — У тебя есть ответы, — Чонгук тормозит даже, цепляясь пальцами за чужое запястье. — У тебя есть чёртовы ответы на все вопросы, которые нас тревожат, а ты даже не соизволил поделиться ими со мной, Ким Тэхён. — Не исключаю таких поворотов событий, — не спорит иллюзионист. — Я всё ещё ни в чём не уверен, — и губы поджимает, по заполненному людьми залу глазами бегать начинает, а Чонгук своего партнёра знает слишком хорошо, чтобы прийти к одному простому выводу. — Ты рассказал Юнги, но не рассказал мне. — Ёнтан был свидетелем нашего разговора… — и Тэхён фыркает, глядя, как полыхнули мрачностью красные глаза. — Послушай, я объясню тебе всё это позже, хорошо? — вздыхает он, а потом касается большими ладонями в бархатных фиолетовых перчатках его плеч, заглядывая прямо в глаза. — Юнги было необходимо знать то, к чему я пришёл. Тебе пока рано. Не дуйся, ладно? — и, игнорируя множество посторонних взглядов, он осторожно касается нежного места под подбородком и оставляет на чужих губах сладкий, долгий поцелуй. — Ты всё узнаешь, Гукки. Просто не спеши. — Пообещай мне, что не будет убийств, — устало вздыхает Чонгук, говоря уже значительнее тише: Тэхён, переплетая их пальцы и продолжая делать вид, что не замечает косых взглядов гостей, уже ведёт его в сторону товарищей. — Гукки, это же приём во Дворце, — хмыкает иллюзионист в ответ. — Я ничего не могу тебе обещать.***
Ему снятся сны. Как и многим, наверное: яркие, цветные, живые настолько, что захватывает дух и всё кажется таким остро реальным, что дрожь по телу, стоит проснуться. Главное отличие, правда, заключается в том, что грёзы обычных людей — это фантазии, эмоциональные всплески, шутки сознания и мысли, но его видения — это нечто особенное, что заключает в себе первый фактор и связь, полученную за несколько лет отшельничества. В те годы Тэхён достиг многого. Он мало ел, ничтожно спал, часами стоял в холодной озёрной воде, запрокинув голову и в небо глядя до тех пор, пока не переставал чувствовать собственных ступней. У него был прекрасный проводник в этой его новой жизни — Хония смотрела на него своими слепыми глазами чутко, но будто насквозь, тонко руководя его обучением, тем самым, что должно было дать плодотворный результат только при соблюдении определённых условий. Он не ошибся ни разу, всего себя отдавал для того, чтобы те, иные люди, смогли делать хоть толику из того, что умеет он сам. Он почти разучился жить иначе, сердцем возвращаясь в те дни, когда был ребёнком и работал в полевых условиях на благо небольшой группы людей. В те дни, когда всё было просто и чётко, не было никаких интриг и эмоциональных хитросплетений, без которых Ким Тэхён нынешний не видит своего существования, но вместе с тем, в этой жизни не было того, ради которого он на это всё и пошёл. Того, на ком мир сомкнулся водами над головой, погружая в глубокое, чистое чувство любви. Тэхён тосковал, как преданная собака, которая лишилась хозяина. Немного сходил с ума, но, по словам Хонии, именно эти сильные чувства ускорили проявление его связи с кем-то таким, кто имеет куда больше власти и знаний. Ему снятся сны. Они такие правдивые, и так сложно иногда вычленить из них что-то такое, что действительно сможет помочь в той ситуации, в которой они оказались волей рока, но Тэхён на ура научился справляться с этой задачей. Наверное. В ту ночь, когда он всё понимает, ему даже не делают намёков, но говорят прямо. Это было смутное, странное ощущение, будто он в этой холодной темноте был один, но вместе с тем — это было иллюзией, с которой он не мог совладать, что подтвердилось, когда мягкий, вкрадчивый, до боли знакомый голос, который он так и не смог по пробуждении идентифицировать, сказал ему простое: «Проснись и иди на задний двор» и будто выкинул его сознание из царства сновидений в темноту спальни, тихим дыханием Чонгука рядом и сладким сопением любимого, чертовски милого, совершенно очаровательного малыша Танни между ними. Это было так странно. Ни черта не понятно, но только сначала: Тэхён будто знал, куда ему нужно идти и что делать, поэтому он, доверившись собственным чувствам, накинул на себя иллюзорную пелену, столь любимую сердцу, и, быстро натянув домашние сапоги, вышел во мрак и прохладу коридора, чтобы устремиться к саду, тому самому, что хранит в себе столько тайн и интриг. И, вырулив из арки, сначала едва ли не отпрыгивает назад, но вовремя вспоминает, что его невозможно заметить, а потому подходит ближе, почти вплотную, наслаждаясь открывающимся глазу представлением. — Передайте господину Акио, что всё под контролем, — говорит Калеб негромко, нервно оглядываясь по сторонам, будто бы чувствует чужое присутствие, но не понимает, откуда ждать выпада. — Дью успешно внушил Чимину то, что тот его любит, это очень сильно подкосило Юнги. Если они приедут на бал, то это будет красивым добивающим жестом. Фактически, город сдастся без сопротивления: от него слишком много зависит. Единственная проблема — это Иллюзорный Тэхён, но я придумаю, как его убрать. «Ух ты, ничего себе. Интересно, как же ты планируешь это сделать?» — Я Вас услышал, господин Калеб. Господин Акио просил передать, что ждёт Вас. И будет ждать ровно до тех пор, пока Вы не решите вновь вернуться к нему, — говорит некто незнакомый, безликий, который, чёрт знает как вообще попал сюда, но вряд ли это имеет хоть какой-то вес. Тэхён, едва сдерживая ликующий смешок, склоняет голову и наблюдает за тем, как отображаются смешение, смущение и искреннее счастье на смазливом лице. Очень любопытно. — Передайте ему, что я… — Калеб смущённо откашливается. — Тоже скучаю и люблю его. …Тэхён так и остаётся стоять посреди заднего двора какое-то время, переваривая полученную информацию, и после смыкает глаз только под утро, весьма довольный своими умозаключениями. …Он видит их первым. Стоя лицом ко входу в тронный зал, поставив перед собой Юнги как безвольную куклу, слегка приобняв Чонгука за плечи и ведя вынужденную беседу с людьми, которых ранее мог назвать семьёй, Тэхён видит этих двоих, которые входят в тронный зал, и сразу же чувствует резкий выдох Чонгука и тихое «твою мать», которое побуждает почти всех, исключая лишь Юнги, резко повернуть голову в ту сторону, куда смотрят иллюзионист и огневик. Юнги смотрит в лицо Тэхёну так, будто увидел призрака. Или, быть может, душой почувствовал его приближение, потому что Чимин, лучащийся любовью к ближнему и с широкой улыбкой на полных губах, в которой чудится что-то неправильное, смело подходит к давним знакомым под руку со своей новой пассией, которую Хосоку с Тэхёном ещё не доводилось встречать, однако, кажется, все здесь хорошо знают этого смазливого брюнета со странными зелёными глазами, в которых плещутся нехорошие, угрожающие серебристые искры. Дью, очевидно. — Привет всем, — говорит Чимин мягко, так, будто ничего не случилось, и иллюзионист скользит взглядом по его одеянию, что невольно провоцирует сжатие зубов, потому что пару раз Юнги обмолвился, что Чимин не хочет одеваться в их цветовой гамме — чёрно-зелёной, но теперь стоит прямо перед ними в серебристой рубашке с зелёным, сука, шитьём. Юнги оборачивается на голос. Пропадает, кажется. А потом мычит сдавленно, опускает голову и поспешно прижимает руку к лицу, но все всё равно видят алые кровавые струйки по длинным узловатым пальцам.
