Aut viam inveniam, aut faciam: Ave atque vale (Или найду дорогу, или проложу её сам: Здравствуй и прощай)

      Тэхён в этой жизни, на самом деле, дерьма повидал больше многих: чего стоят только опасные императорские миссии во благо страны или, например, суровые немые энергетики, чьи мысли наглухо захлопнуты от эмоций и всего окружающего, ведь если ты хоть немного дашь слабины, то не сможешь творить страшные, но такие необходимые порой вещи. Тэхён помнит, как ему впервые дали действительно серьёзное задание в Зале Тайн: ему было необходимо проникнуть глубоко в сознание маленькой девочки, опутать её рассудок иллюзией и вывести на такие эмоции, чтобы она дала слабину и сорвалась, продемонстрировав то, что в ней скрыто.       — Если переборщишь, то ничего, — сказали.       Тэхёну было слишком мало лет, чтобы принять это, как само собой разумеющееся. А ещё у него руки тряслись, но только сначала, а затем некоторые вещи стали отточенными до небывалого мастерства, а рассудок оставался холодным как лёд, когда старики, женщины, дети кричали из-за его хитрых уловок, часто погибая рассудком.       Самым страшным был момент, когда он понял, что не прикрывается изучением и жаждой познать что-то новое, а просто делает то, что велели: молча и не ведая жалости. И, наверное, призвали его ко Двору как никогда вовремя — как раз в тот самый момент, когда он был в шаге от какого-то непонятного безумия человека, который хотел знать так много, имел такой огромный потенциал, но не мог как следует разойтись в тех рамках, что были для него установлены.       Поэтому Тэхён там, снаружи, начал познавать мир заново. Прощупывая каждую человеческую эмоцию так, словно она была чем-то осязаемым, он пришёл к выводу, что нет ничего интереснее человеческого рассудка и его возможностей, и даже неординарная для их сумасшедшего мира физиология — это чушь в сравнении с тем, на что способна мысль, когда её загоняют в разные углы. На что способен сам человек, когда он счастлив или же убит горем; возможно — влюблён или…       …испытывает на себе давление чьего-то внушения, верно, господин Дью, чьи глаза опасно сверкают серебряным каждый раз, стоит Чимину мазнуть по нему взглядом, таким откровенно преданным, что за версту тянет искусственностью? Тэхён на человеческих ощущениях собаку съел: он прекрасно знает, как выглядит то или иное проявление эмоций, он подозревал, что разум Чимина пал под влиянием чьей-то необычной силы, чем-то похожей на его собственную, но сейчас, увидя, он убедился в этом как никогда. Чимин, он весь опутан этой ложью, невиданной фальшью, и удивительно, что никто, кроме иллюзиониста этого не замечает.       Ах, да.       Тэхён видел много дерьма в своей жизни, но залитое кровью лицо Мин Юнги — это то, чего он бы не хотел видеть ещё раз. Быть может, потому что это — верный признак того, что их нерушимый остов наконец-то даёт трещину; или, наверное, потому что Тэхён вынужден оставить новоприбывших на Намджуна, Чонгука и уёбище Хосока, потому что Джин, стоило Юнги прижать к лицу руки, реагирует мгновенно и оттаскивает в один из смежных, пока ещё полупустых коридоров, а Тэхён, знаете, он всегда там, где происходит какой-то пиздец, и именно эта его любопытная черта Гукки почему-то очень не нравится.       — Какого чёрта? — это всё, что он произносит, глядя на то, как Джин прижимает светящиеся ярким белым светом пальцы к чужой переносице. — Откуда она вообще течёт?       — Носом, — бесстрастно отвечает целитель, но руки предательски дрожат, а голос срывается. — Такое может быть, если ты очень сильно нервничаешь, но копишь в себе, а потом эмоции резко прорываются наружу. Знаешь, это как травить себя изнутри.       — Хватит, — Юнги морщится, жмурится, а потом осторожно касается места под носом подушечками пальцев. — Мне нужно оттереть это всё с лица, вам не кажется?       — Сильно запачкал вещи? — буднично интересуется иллюзионист, делая вид, что не замечает вполне себе объяснимого проявления нервозности: боец бледен, губы — едва, что не синие, а ещё его будто озноб колотит такой, что зубы стучат, а голос предаёт немилостиво. Даже Ким Тэхён знает, когда лучше не шутить, но засунуть своё мнение в задницу и посочувствовать молча.       Но что Ким Тэхён знает ещё лучше, так это то, что сделает сегодня всё возможное, чтобы Чимин не вышел за дверь, а сердце, оно умнее головы иногда и чует, что его обладатель имеет все шансы на то, чтобы победить в сегодняшнем раунде.       — Нет… — Юнги кашляет немного надрывно. — Нет, не особо. Всё в порядке, мы можем вернуться. Я удивился, не более… — и, сделав шаг, неожиданно выдыхает громко и Тэхён зубы стискивает, когда видит чёрные разряды энергии на чужих руках.       — Что здесь происходит? Ты точно знаешь, — подняв голову, иллюзионист видит внимательные глаза Сокджина, казалось бы, направленные прямо в сердце.       Но Тэхён всегда умел закрываться как следует.       — Наш снежок просто подзаебался страдать пару месяцев, а теперь главный объект его бед появился прямо перед его носом. Разве не очевидно, что он немного расстроен и себя не контролирует? — и, нет, дело вовсе не в том, что Чимин, человек, с которым Юнги связан Клятвой Дуэта и который наверняка использует неистовое количество силы, временно подрабатывая на другой стороне, оказался рядом и подкосил к чёртовой матери. Вовсе не в том. И вся эта совокупность событий и переживаний сейчас ударила обухом по несчастной черноволосой макушке, раз та начинает планомерно оседать, часто и нервно сглатывая, а ещё — интенсивно потея. — Мне кажется, ему нужен отдых.       — Тэ… — Джин, разумеется, подхватывает это дурацкое исхудавшее тело, но это, чёрт побери, никак не спасает от града вопросов. — Ты мне врёшь.       — Не могу отрицать, но, в любом случае, пока что Юнги не хочет, чтобы это тебя как-то касалось, — спасаясь от возможных любопытных глаз, он привычно набрасывает на них иллюзорное полотно и кивает в сторону ряда комнат, подхватывая чьё-то обморочное тело с другой стороны. — Я даже не уверен, что когда-нибудь захочет: он у нас странный парень, который бросается грудью на все преграды, самоотверженно защищая всё живое, пусть в этом и никогда не признается… сука, ты в кого такой тяжёлый, а?! — и нос морщит, пинком открывая дверь в один из бесхозных кабинетов и уже предвкушая встречу с какой-нибудь тайно уединившейся парочкой любовников, однако сегодня ему в какой-то степени везёт: в небольшой комнате не наблюдается ничего, кроме потухшего камина, пары кресел, книжного шкафа и дивана, на который они аккуратно Юнги кладут.       — Творится какая-то задница, — мрачно изрекает Сокджин, нахмурив брови и скрестив руки на груди. — Я могу быть полезен. Не хочу оставаться в стороне.       — Только ты и можешь быть полезен, на самом деле, — устало вздыхает иллюзионист, чувствуя определённого рода волнение за тех, кто остался с Чимином и Дью, но, с другой стороны, никто не посмеет открыто нападать при таком количестве свидетелей.       Но ещё с одной… Дью — менталист. Ему не нужно нападать открыто, чтобы воздействовать на чужой рассудок, а противостоять этому влиянию может только тот, кто и сам умеет воздействовать на человеческое сознание. Так почему бы и не воспользоваться отсутствием того, кто на этом собаку съел, и не начать действовать, пока знаменитый своей силой иллюзионист пытается привести в чувства своего лучшего друга?       Эта мысль, кажется, бьёт по нему с ноги.       — Сука! — и Тэхён вскакивает, поражаясь собственной недальновидности. — Сука, блять, сука, сука! Останься с ним, ясно? Останься здесь, пока он не придёт в себя!       — Тэ?.. — но это растерянное уже врезается в спину, чтобы быть проигнорированным. Тэхён выскакивает за дверь испуганным котом, быстро пересекая холл большими шагами, силясь успокоить бешеное сердцебиение и надеть на лицо привычную ироническую маску.       Которая слетает напрочь, стоит ему зайти в тронный зал и пересчитать товарищей по головам, как коров.       Вот каштановая голова Намджуна, что стоит рядом с улыбающимся ему Чимином.       Вот Хосок с его рыжей макушкой, тревожно оглядывающийся по сторонам, но стоит молотоносцу заметить иллюзиониста в дверях, как он быстро направляется в его сторону. Кто бы мог, блять, подумать, что Хосок, чёртов Хосок, когда-нибудь станет показателем того, что…       Чонгука здесь нет.       — Где? — это первое, что выдыхает Тэхён, напряжённо глядя в чужое лицо.       — Понятия не имею. Вы вышли, а дальше я ничего не помню, — шепчет рыжий. — А Намджун, кажется, до сих пор не понял, что происходит.       Тэхён пристально вглядывается в эмоции на лице своего лидера, отмечая уже знакомую отстранённость.       — Он не не понимает, — выносит иллюзионист приговор. — Он под внушением, как и Чимин.       Как и, скорее всего, Чонгук.       Но почему Хосок очнулся? Дью не хватило сил на то, чтобы удерживать разумы четырёх человек сразу?       Слабак. Слабак, покусившийся на то, за что знаменитый Иллюзорный Тэхён будет биться до последнего вздоха, не ведая жалости.       Думай, Тэхён, думай. Куда он мог повести Чонгука?       — Что мне сделать? — вместо миллиона вопросов, Хосок, к его чести, задаёт единственно верный.       — Ищи. А найдёшь — убей без промедления эту крысу, — вырывается шипением, что свидетельствует о безграничной ярости. — Но если встретишь Калеба раньше, дай ему по голове. Он нам пригодится.       — Ты не боишься, что в случае смерти Дью они все так и останутся под внушением? — это Хосок уже выкрикивает в спину, вынуждая на мгновение остановиться и обернуться через плечо.       — Нет, — резко. — Ты в сознании. Ему не хватает сил удерживать такое количество рассудков на расстоянии. Это значит, что эффект пропадает в случае исчезновения источника.       Но, разумеется, он не уверен.       Думай, Тэхён. Ты так привык исправлять ошибки за другими людьми, что сам допустил оплошность, которая может стать фатальной. Ты так погряз в личной драме Юнги, что совершенно пропустил мимо себя тот факт, что человек, который безоговорочно тебе доверяет и любит, тоже может попасть под удар.       Ты подставил Чонгука своей к нему невнимательностью, но если бы ты был Дью, слабым физически трусом, куда бы ты увёл второе ныне слабое звено, что не может себя защитить? Чимин здесь, ты бы не бросил главный рычаг давления, значит, ты где-то неподалёку, затаился.       И делаешь что?       Тэхён выбегает в коридор, чувствуя, как сердце колотится в горле. Не для того он умирал, чтоб после воскреснуть, положить три года на то, чтобы понять, как спасти любимого, и потерять в итоге его из-за тупости.       Где ты, Чонгук?       «Покои», — звучит в голове не его голос, но знакомый, внезапный, как гром среди ясного неба, и он замирает, как вкопанный.       «Быстрее!»       — Кто ты? — вырывается тихим, почти бесшумным сипом. — Почему ты в моей голове?..       Ответом служит молчание. Иллюзионист стряхивает с себя наваждение, с места срываясь и игнорируя недоуменные взгляды: чтобы Иллюзорный Тэхён позволял себе развить скорость выше резкого, отточенного шага?       Боги свидетели, никогда дорога до собственной спальни не казалась ему такой бесконечной.       Но стоит ворваться, неожиданно, резко, как он снова застывает на месте, отдалённо думая, что слишком часто происходящее умудряется выбивать его из колеи последние дни, но, чёрт побери, картина, что предстаёт глазу, мягко говоря…       Выбешивает.       Потому что Дью, увлечённый процессом, замечает его далеко не сразу, склонившись к чонгукову пустому лицу так интимно, нашёптывая своё блядское:       — Это выход.       Чёртово:       — Без жертв не обходится ни одна война.       Убийственное:       — Нет ничего позорного в том, чтобы стать ею, Чонгук.       А вокруг — всполохи огненные, множество витиеватых пламенных струек, что извиваются по всему периметру спальни отчаянно, режут глаз, вспыхивают и потухают резко и быстро. Это пламя, свидетельствующее о том, как много сил Чонгука сейчас прогорают впустую и как сильно Тэхён взрывается прямо здесь не хуже огненных шаров, которыми его любовник некогда был знаменит.       А потому бьёт разрушительной фиолетовой волной по помещению. Энергетический поток свистит, колышет занавески, скатерти, не исключено, что и портьеры с покрывалом на постели. Дью дёргается и резко разрывает ментальный контакт с Чонгуком, вследствие чего тот, тихо застонав, падает на пол бесчувственным телом, а огненные всполохи по периметру гаснут мгновенно, пока иллюзионист нежится в ужасе, что стоит в ярко-серебристых глазах.       — Привет, — и улыбается широко, квадратной улыбкой. — Тебе не кажется, что основное торжество проходит в другом помещении, а этот парень уже имеет партнёра? — но это дерьмо неглупо, а посему скалится на животный манер, и в следующий миг его глаза вспыхивают до рези в тэхёновых, когда они устанавливают зрительный контакт — тяжёлый, такой, какой практически невозможно вытерпеть. Иллюзионист чувствует попытку завладеть его сознанием, ту самую, что для него — лёгкое поглаживание против шерсти.       Смешно.       — Выйди отсюда, — рычит Дью своим гипнотизирующим тоном, очевидно усиливая давление.       Не на того напал.       — Что, прости? — из груди рвётся смех, он делает шаг в сторону недруга, склонив голову к плечу и позволяя длинной серьге его коснуться. — Ты мне сейчас сказал выйти из моей собственной спальни? — и нет чувства приятнее, чем видеть испуг на этом смазливом лице, когда Тэхён делает ещё один шаг без тени страха.       А потом улыбается, снова заманивая оппонента в капкан своих глаз, и больше не щадит, вовлекая Дью в иллюзию, что слой за слоем глубокая, топящая в своей сложности любой рассудок и крошащая сознание без шанса на починку; менталист, в свою очередь, пытается оказать сопротивление долю секунды, а потом…       Ломается.       Тэхён в этой жизни, на самом деле, дерьма повидал больше многих: чего стоят только опасные императорские миссии во благо страны или, например, суровые немые энергетики, чьи мысли наглухо захлопнуты от эмоций и всего окружающего, ведь если ты хоть немного дашь слабины, то не сможешь творить страшные, но такие необходимые порой вещи. Тэхён помнит, как ему впервые дали действительно серьёзное задание в Зале Тайн: ему было необходимо проникнуть глубоко в сознание маленькой девочки, опутать её рассудок иллюзией и вывести на такие эмоции, чтобы она дала слабину и сорвалась, продемонстрировав то, что в ней скрыто.       Самым страшным был момент, когда он понял, что не прикрывается изучением и жаждой познать что-то новое, а просто делает то, что велели: молча и не ведая жалости. И, наверное, призвали его ко Двору как никогда вовремя — как раз в тот самый момент, когда он был в шаге от какого-то непонятного безумия человека, который хотел знать так много, имел такой огромный потенциал, но не мог как следует разойтись в тех рамках, что были для него установлены.       Поэтому, нет, вид Дью, мальчика-повстанца с Запада, засланного для того, чтобы разбить их изнутри, того самого Дью, что, широко распахнув ставшие слепыми глаза, оседает на колени, растерянно касаясь своего лица, по которому начинают стекать струйки алого: изо рта, носа, всё тех же глаз и, Тэхён видит, из ушей, его ни разу не пугает. Лишь только разливает в душе мрачное чувство удовлетворения от хорошо совершённого убийства.       «Очнись!» — раздаётся в голове, и иллюзионист выныривает из этого странного, коматозного состояния: бездыханное, но ещё не остывшее тело Дью уже лежит вниз лицом в дорогой ковёр, но он интересует мало, ничтожно мало, в отличие от того, кто лежит рядом.       — Гукки! — и он падает на колени с чувством всепоглощающего облегчения: тихо застонав, огневик приоткрывает расфокусированные алые глаза.

***

      Это похоже на пелену, что застилает не только глаза, но будто всё его существо, искажая чувства и восприятие. Дурманит ощущением того, что он здесь, но, вроде бы как, одновременно и нет: ощущение, будто пьян безбожно, окутан туманом с ног до самой головы.       Это похоже на пелену, что заставляет сознание плыть.       Ту самую, которую кто-то будто резко срывает сильной рукой в тот самый момент, когда он думает поднести бокал вина к губам, и ощущения и чувства, великое множество их, обрушиваются в душу огромным потоком, который, кажется, невозможно выдержать так сразу — и он даже не слышит, как хрусталь бьётся о пол, но растеряно поднимает глаза, обводя взглядом помещение.       И видит Юнги в дверях.       Юнги, бледного, измученного, с насыщенными синяками под чёрными глазами, смотрящего прямо на него.       Своего Юнги.