JIMIN (JUNGKOOK). CHAPTER XXVII: A VOICE
29 января 2019 г., 22:37
«Ты не виноват».
Возможно, это должно стать девизом его жизни: слишком от многих он слышал эти три слова за последние дни, даже собственная служанка, подойдя к нему и мягко положив маленькую ручку на плечо, сказала ему то же самое, а глаза её в этот момент были грустными-грустными, и в них читалось, как много она хочет ему рассказать, но как сильно боится ранить и без того покалеченные чувства своего господина. Господина, который, кажется, теперь совсем не уверен в том, что всё, что он испытывает, может быть правдой: кто знает, быть может, всё то, чем он жил ранее — это тоже чья-то навязчивая идея, злой умысел, призванный разрушить его до самого основания?
— Ты не виноват, — говорит ему Сокджин, приобнимая за плечи. — Всё наладится. У вас наладится. Он без тебя жизни не видит.
— Ты не виноват, — говорит ему Хосок, потрепав по голове, как ребёнка. — Ты не контролировал себя, а теперь страдаешь за двоих.
— Ты не виноват, — говорит ему Чонгук, отрываясь от каких-то бумаг и мягко улыбаясь. — Это можно было бы назвать ошибкой или же можно было сказать, что ты поступал неверно, но ты действовал не по своей воле. Юнги это понимает, просто у него сейчас много эмоций.
— Ты не виноват, — говорит ему Херран, сидя на подоконнике и запуская материализацию, что выглядит, как белка, и начинает скакать вокруг весело смеющегося Тэёна, что сидит с Танни — новым щенком. — Всё будет в порядке, главное, что ты цел и невредим. Будто ты до Юнги сексом ни с кем не занимался и этот говнюк украл у него право первой ночи, смешно же.
Ни к кому из них Чимин не подходил с целью облегчить душу — они находили его сами в разных точках Дворца, но все, как один, говорили одно и то же: ты не виноват.
Все, кроме, разумеется…
— Хватит ныть, — задумавшись, он врезается в Тэхёна на полном ходу в коридоре, но иллюзионист, несмотря на видимость лёгкости и гибкости, оказывается неожиданно сильным и даже не вздрагивает, в отличие от Чимина, который едва не падает от подобного столкновения, правда, цепкие аккуратные руки в обрамлении миллиона колец, одно из которых — алый перстень, ловят его и ставят в вертикальное положение.
— Я не ною, — но получается жалко, а ещё юноша начинает чувствовать то самое мерзкое першение в горле и жжение в глазах.
— Ноешь. Просто не вслух, — поджав губы и бровь вскинув, сообщает Тэхён. — Иди нажрись и отсоси ему, я не знаю. Сделай что-нибудь, но только перестань заниматься самокопанием и окружать наш дом аурой уныния. Это раздражает. Я хочу быть весёлым, но если прохожу мимо вашей спальни или его кабинета, меня сносит ударной мрачной волной, — пауза. — Да что ты смотришь так на меня, будто это я тебя трахал? Чимин, прости, я занятой, фактически — замужем, ты можешь даже не рассчитывать на то, что мой нефритовый стержень…
— Ты тот ещё мудак, в курсе? — фыркает целитель, но чувствует, что от такого колкого оптимизма, пусть и чужого, уголки губ предательски ползут вверх.
—…войдёт в твою пещеру, которую природа организовала быть не для любви, но люди всегда умели найти много применений разным вещам, — не сбивается с ритма иллюзионист, с каждым словом выглядя всё более самодовольным. — И, да, я в курсе. Но ты же любишь меня. Все вы любите меня. Меня нельзя не любить. Я крутой.
И где-то на этом моменте Чимин вновь задаётся тем самым вопросом, что терзает умы всех присутствующих уже довольно давно: как Чонгук справляется с укрощением этого невозможного характера?
И одновременно решает последовать первой части совета.
…— Я тратил слишком много энергии, — язык заплетается, а Чонгук, сидя напротив, растирает, очевидно, несколько онемевшее от алкоголя лицо. — Но ничего. Совсем ничего.
— В смысле? — лучший друг, очевидно, проникшись идеей исцеления раненой души человеческой настолько, что случайно сам начал интенсивное лечение, поднимает на него слегка рассфокусированный взгляд, что ближе, правда, к понятию «осоловелый».
— В смысле, что у меня ни нотки… этого, — откашлявшись, поясняет Чимин. Слово «безумие», что крутится на языке, идти с него отказывается категорически. — Того, что было с тобой. Ты понимаешь.
— Безумия, — Чонгук кивает, а лекарь морщится. — Называй вещи своими именами, Чиминни. Все мы знаем, что со мной происходит.
— Но почему-то этого не происходит со мной. Не то чтобы я этого хотел, но, знаешь, когда в нашем мире неожиданное затишье, это только значит, что вскоре грянет тайфун.
Чонгук брови хмурит, делая глоток вина, очевидно, задумавшись.
— Совсем ничего?
— Не знаю. Но я не замечал за собой странных трансов или резких вспышек агрессии, которые могли бы напугать окружающих. Или как это бывает…
На этом моменте он видит, что лицо огневика застывает, а сам он смотрит ему глаза в глаза, кажется, поймав за хвост неожиданную мысль и даже трезвея от своих умозаключений.
— Гукки? — червячок волнения в груди неожиданно оказывается ядовитой змеёй, настолько опасной, что страх сбрасывает винный дурман, а у Чимина язык прилипает к нёбу.
— Повтори, что ты сказал, — хрипло говорит Чонгук, очевидно, испытывая схожие чувства.
— Я… не чувствую безумия.
— Нет. Потом. Последнее.
— Не замечал за собой странных трансов или резких вспышек агрессии, которые могли бы напугать окружающих.
Чёрно-зелёные покои, в которых последние пару дней целитель спит в одиночестве, липнут в гнетущей тишине. На лице лучшего друга происходит сложный аналитический процесс, сердце Чимина бьётся в груди раненой птицей, но спустя уже пару мгновений он не выдерживает:
— Чонгук! — собственный голос даёт осечку, вырывается резким фальцетом, бьёт по ушам не хуже гонга.
— Зато я замечал… — вырывается тихое. — И ты тоже, если подумать.
— Что?
— В камере. С сенешалем Вон, — и эти слова заставляют вздрогнуть, замереть в кресле натянутой струной, а мыслями вернуться к тому дню, когда Юнги чуть не убил пленного. — Ты не чувствуешь этого безумия, но ты связан с другим человеком Клятвой Дуэта. Что, если его чувствует… он? И знаешь, что?
— Что? — получается шёпотом.
— Я бы не сказал, что мы с тобой — семь пядей во лбу, в отличие от одного нашего общего знакомого, — чужие глаза опасно вспыхивают красным. — И если даже я додумался до этого, то осмелюсь предположить, что кое-кто уже пришёл к этой идее и даже, скорее всего, имеет либо весомые доказательства, либо аргументы, которые эту теорию опровергают. И он снова мне ничего не сказал! — на этом моменте Чонгук вскакивает с кресла. — Ну, блять, собаку, которую он любит больше меня, я ещё могу вынести, его хитроумные планы и нежелание ими делиться, могу понять, но это!..
— Чонгук, спокойно! — Чимин цепляется руками за алую рубашку и удостаивает лучшего друга взглядом, полным паники. — Может быть, он не думал об этой ситуации в таком ключе.
И сам становится жертвой скептического взгляда.
— Ты сам себе веришь сейчас?
— Абсолютно нет, это же Тэхён, он любит решать проблемы мирового масштаба, не ставя никого в известность, но чем чёрт не шутит.
— В общем, — огневик аккуратно отнимает кусок своей одежды из чужих пальцев и смотрит уже куда спокойнее, но и тяжелее. — Я больше, чем уверен, что он додумался до этого уже давно. И чует моё сердце, что он даже поделился мыслями кое с кем, кто тоже грешит тем, что грудью защищает всех здесь от любого ненастья. Возможно, у них там даже свой небольшой клуб самоотверженных. Самоотверженных гениальных придурков, которые считают, что спасать государство в четыре руки — это охуеть, какая прекрасная идея и в этом нет ничего сложного… почему ты улыбаешься?
А Чимин действительно не может сдержать нервного смешка:
— Ты говоришь как он.
— Я с ним живу, — не спорит Чонгук. — Вроде бы даже общего ребёнка воспитываю, пока он воспитывает собаку. В любом случае, иди к Юнги прямо сейчас, это прекрасный повод перестать ныкаться от него по углам и стыдливо опускать глаза каждый раз, когда кто-то о нём заговаривает. А я пойду к себе, выведу кое-кого на разговор и, Всевышний свидетель, если я прав, и он знает о таком возможном развитии событий, то этот кое-кто станет среднего рода в силу отсутствия некоторых вещей, которые внешне позволяют отличить мальчика от девочки.
И на этой самой ноте быстрым шагом выходит за дверь.
…Чимин смотрит на дверь, чувствуя, как кровь стынет в жилах от перспективы зайти внутрь кабинета, выдержанного в чёрном цвете; но, что смущает куда больше, так это тот факт, что из-за этой самой двери он слышит голоса, явно что-то бурно обсуждающие: здесь целитель распознаёт интонации как и Далтана, так и Хосока с Намджуном.
Кабинет набит людьми битком, несмотря на то, что время давно перевалило за полночь, и сейчас он стоит, держа руку на позолоченной ручке, чувствуя колоссальное нервное напряжение и дрожь по телу.
А потом выдыхает резко, ощущая себя человеком, прыгнувшим в ледяную воду, и толкает дверь от себя, чтобы увидеть, собственно, то, что и ожидал: Хосока в кресле, Намджуна с могучим вождём — на диване.
Юнги — за письменным столом.
И реакция на его появление не удивляет ни разу: все присутствующие замолкают и, кажется, поворачивают головы в его сторону, он не уверен, потому что смотрит только на одного человека, того самого, что одним взглядом внимательных чёрных глаз заставляет сердце подскочить к горлу и перекрыть доступ воздуху. Того самого, что замирает при виде Чимина на пороге и, кажется, даже не дышит.
— Но, время позднее, — тактично откашлявшись, говорит Хосок, поднимаясь с дивана. — Отложим на завтра.
— Да, — соглашается с молотоносцем Далтан, повторяя его действия.
— Определённо, — заявляет Намджун, подрываясь с кресла. — Спокойной ночи.
И, аккуратно протиснувшись мимо целителя, что продолжает цепляться за дурацкую ручку, выходят вон, погружая комнату в тишину, где только они двое.
Когда Чимин последний раз боялся разговаривать с самым родным ему человеком?
—…можно? — наконец, давит он, ловя себя на мысли, что не удивится, если услышит отказ.
— Разумеется, — голос Юнги предаёт и срывается, и он вынужден откашляться. — Заходи, Чимин.
Лекарь кивает, скорее, себе самому, а потом проходит к письменному столу и садится в то кресло, что прямо напротив, сложив руки на коленях и нервно теребя светло-зелёную ткань штанов. Боец сохраняет молчание, только лишь смотрит выжидающе, и его нельзя винить в этом: это Чимин пришёл к нему, бросив ранее, пусть и не по своей воле. Это Чимин оставил его страдать: Чонгук и Джин, в отличие от Корнелии, его чувств не щадили и уже успели в красках рассказать, что происходило здесь в его отсутствие. Но вот только слов найти невозможно, и поэтому какое-то время целитель занимается тем, что просто пытается осознать, что Юнги здесь. Юнги рядом.
— Чимин, дыши, — неожиданно мягко и тихо просят его, а нежное прикосновение к плечу через стол заставляет едва, что не подлететь. — Ты же знаешь, что я выслушаю тебя и приму твой выбор вне зависимости от того, на что ты решишься.
— Тут даже и говорить не о чем, — неожиданно даже для него самого это выходит сдавленным карканьем, а рука бойца на его плече напрягается. — В смысле, я не стою перед выбором. Никогда не стоял. Знал бы ты, как я ненавижу себя за то, что причинил тебе боль, моим поступкам нет оправдания. Не смей говорить, что я не виноват! — повышает он голос, когда повернув голову замечает, что Юнги открыл рот, чтобы вставить своё понятно какое, замечание. — Все это говорят, но это не так! Бал был два дня назад, и все эти два дня я боялся подойти к тебе. Я виноват хотя бы в этом, не говоря уже о том, что… — и он снова чувствует в глазах блядское жжение. — Что я спал с ним. В том самом смысле.
Из груди Юнги вырывается прерывистый выдох.
— Я знаю.
— И тебе комфортно жить с этим знанием? — быстро утирая чёртовы слёзы, интересуется Чимин. — Ты в порядке? Потому что я — нет! Я не хотел, чтобы это было, правда, я не хотел! — и неожиданно из горла вырывается тихое, почти не человеческое подвывание, а слёзы проливаются градом. — Я не хотел, не хотел, не хотел! — и, закрыв лицо руками, пропускает тот момент, когда Юнги подскакивает со своего места, быстро обходит стол и сгребает его в объятиях, положив подбородок на светловолосую макушку.
— Ты беспокоишься из-за того, что тебе довелось это делать или потому, что боишься, что это причиняет мне боль?
— Мне плевать на себя, — говорит Чимин между всхлипами. — Плевать, понятно?
— Понятно, — и ему чудится, что в голосе этом — улыбка, мягкая, тёплая.
Такая родная, что он невольно осторожно поднимает лицо, вынуждая бойца отстраниться, и ахает, потому что видит тихие слёзы на бледных скулах.
Юнги плачет.
— Нет-нет, подожди, я не… — целитель тянется, чтобы утереть этот признак душевных терзаний с любимого лица, но боец перехватывает его запястье осторожно и нежно, а потом делает то, что заставляет сердце вновь перевернуться в груди — нежно целует чужую ладонь.
— Тебе нет нужды извиняться за то, в чём нет твоей вины, Чиминни, — шепчет, и прикосновение нежных губ к грубоватой коже заставляет лишиться рассудка. — Я не буду тебя прощать, потому что мне попросту не за что на тебя обижаться. Ты понял?
— Понял, — тихое. А потом, наконец, говорит то, что готов повторять чёртовой молитвой: — Я люблю тебя.
— И я люблю тебя. Всегда буду.
И, наклонившись, Юнги губами находит его губы.
***
— Если ты убьёшь меня этой штукой, то страна потеряет своего героя, Юнги — друга, ты — мужа, а Тэён и Танни — любимого папочку! — заявляет эта скотина, трусливо выглядывая из-за дверцы шкафа, но сразу же громко ойкает, потому что тяжёлый подсвечник, пущенный сильной рукой, мгновенно врезается в дерево. — Ничего страшного. Ты, по ходу, неубиваемый, солнышко. — Гукки, мой тебе совет, не делай того, о чём можешь впоследствии пожалеть! — А, сука, так ты этим принципом руководствуешься и именно поэтому держишь меня в счастливом неведении примерно всегда? — Гукки, я… — сволота снова изволит показывать свой точеный нос, чтобы мгновенно спрятаться вновь. — Это, что, второй подсвечник в твоей руке?! — И хватит называть себя собачьим папочкой! — Ты ревнуешь к собаке? — удивленно интересуется показавшаяся из-за шкафа темноволосая голова, но снова взвизгивает, потому что едва успевает отстраниться от летящего в неё второго подсвечника. — Убивают! Насилуют! Ревнуют к собаке! — Хватит орать, ты разбудишь Тэёна. — Ты думаешь, грохот двух упавших подсвечников звучит тише?! — Ты думаешь, что ты можешь просто так брать — и не говорить мне о том, что безумие моего лучшего, сука, друга, плавно перетекает в твоего?! — Я не хотел, чтобы ты нервничал, — говорит кончик носа. — Я тебе, что, беременная баба?! — Нет, но ты многодетный отец! — У меня только один ребёнок! — А как же Танни?! — Тэхён, он собака, совсем, блять, как ты! — Да, я тот ещё сукин сын… — Ты не проймёшь меня своей клоунадой! — Клоунадой — нет, но моё природное очарование не оставит тебе шансов. Ты любишь меня! — Тебе почти двадцать четыре, ты можешь вылезти из-за шкафа и поговорить со мной лицом к лицу?! — С тобой — вполне, но не с подсвечниками, — раздаётся неожиданно спокойное. Чонгук вздыхает. — Они кончились. Нос высовывается несколько дальше, настолько, что даже показывается бесстыжий глаз. — Точно? Чонгук дарует этому идиоту тяжёлый взгляд покрасневших, он чувствует, глаз. — Не-не-не, — быстро говорит его пара, замечая перемену и выходя из-за своего бытового щита. — Убери это. — Тогда перестань меня злить. — Я? Тебя? Да когда такое было? — Чонгук делает рывок в сторону этой гадины, но та оказывается куда быстрее (может же, когда надо) и скрывается в купальне, в которую взбешённый огневик врывается следом, грохнув напоследок дверью. И понимает, что он идиот, сразу же, как поднимает глаза и оказывается в плену фиолетовых. — Гукки, ты так хочешь мне вмазать, я понимаю, — и на лице этом — ни капли раскаяния, лишь только одно сплошное веселье. — Возможно, я провинился… — Возможно?! — Чонгук хочет было занести ногу для очередного шага, но… Но. — Но как жаль, что ты не сможешь двигаться с места, пока я тебе не разрешу, — разводит руками это чудовище, и, Всевышний, огневику слишком хорошо знакомо это выражение лица, когда не широкая квадратная улыбка, но кривая самодовольная ухмылка и сверкающие ярким фиолетовым цветом глаза из-под упавшей на них чёлки. — Может быть… — шаг вперёд, и Тэхён касается его нижней губы языком, после чего отстраняется на ничтожное расстояние. — Тебе стоит… — смуглая ладонь очерчивает шею, приятно соприкасаясь холодными кольцами с горячей кожей. — Выпустить пар? — пальцы опускаются ниже, касаются ключицы, и Чонгук, как бы ни старался храбриться, вздрагивает против воли, чувствуя россыпь мурашек по телу, особенно, когда ощущает другую руку иллюзиониста под своей рубашкой, аккурат на поджавшемся животе. — А, Гукки? — выдыхает ему в губы Тэхён своё невозможно горячее. — Хочешь ли ты этого? Вопрос риторический: не дождавшись ответа, он ведёт губами по чужой смуглой коже шеи, слегка пощипывая, но ровно до того момента, пока не достигает основания, где позволяет себе небольшой, лёгкий укус вкупе с широкими движениями рук по спине и животу под светло-красной тканью, но и здесь достигает определённого финиша: пальцы левой сжимают то место на теле Чонгука, что ниже спины, а правой — вставший член сквозь ткань штанов. — Вот и ответ, — мурлыкающе, и огневик давит в себе злой стон. Нет, не так: давится им, потому что его партнёр, не разрывая терпкого зрительного контакта и искря фиолетовыми глазами, медленно опускается перед ним на колени и, наклонившись, сжимает губами вставшую плоть, не потрудившись избавиться от мешающей ткани. Чонгук замечает за собой жалкое поскуливание, что даёт ассоциацию с чёртовым Танни. И у него едва что не падает, но губы Тэхёна на его члене, его жаркое дыхание — это определённо то, что помогает мыслям покинуть его голову в один момент. Он ловит себя на том, что призывно толкается вперёд нижней частью, и это провоцирует иллюзиониста на тихий низкий смех, а потом он, наконец, жалеет его и сдёргивает домашние штаны вниз прямо до щиколоток и ни секунды не медлит после: обхватывает губами налитую кровью головку, насаживается ртом несколько глубже, с силой очерчивая языком во влажном нутре каждую вздувшуюся вену, не оставляя без внимания ни один чувствительный участок тонкой кожи. Чонгук запрокидывает голову, изо всех сил жмурится и губу до крови закусывает, но, очевидно, его решили довести до истерики за гневную вспышку: Тэхён вбирает в себя чужую плоть до основания, привычно закладывая корень языка так, чтобы головка сначала мягко ткнулась о заднюю стенку гортани, а потом плавно скользнула глубже вниз, обволакиваемая жаром и теснотой чужой глотки. Огневик выдыхает резко, а потом зарывается пальцами в чужие тёмные волосы — установки на то, чтобы не шевелиться вовсе, ему не давали — и толкается вперёд, провоцируя иллюзиониста обхватить припухшими губами его член плотнее, втянуть щёки, позволить ощутить их шелковистую внутреннюю поверхность, мягкую, влажную, безбожно горячую. Толкается провокационно вновь, резче, грубее, и стонет — едва слышимо, но кое-кто всегда слышит, если ему необходимо. Потому Тэхён, качнув головой пару раз для подтверждения того, что у его любовника земля из-под ног уходит уже основательно, выпускает его член изо рта, вызывая уже новый стон — разочарования, и, поймав Чонгука в капкан своих невозможных глаз, улыбается остро. — Отомри, милый. И совершает ошибку, потому что Чонгук, знаете ли — очень исполнительный и трудолюбивый ученик, который всегда внимает тому, что ему говорит учитель, перенимая только самые сильные стороны. Например, злопамятность. А потому, резко скинув с ног штаны и схватив иллюзиониста за грудки, грубо вздёргивает того на ноги и, не разжимая хватки, скользит взглядом по периметру помещения аккурат для того, чтобы по итогу найти, что искал — великолепный столик на колёсиках, где слуги заботливо оставили всякого разного рода масла. И притягивает Тэхёна к себе: резко и близко, с удовлетворением отмечая искреннее изумление в потухших, карих глазах. — Гукки?.. — это у него выходит даже растерянно. — Потанцуем? — очаровательно улыбнувшись, выдыхает Чонгук ему в губы и, пользуясь чужой потерянностью, грубо тянет на себя фиолетовую рубашку, позволяя пуговицам осыпаться на пол градом, после чего резко толкает иллюзиониста к нужной стене и, не медля ни секунды, разворачивает к себе спиной, зафиксировав на ней чужие тонкие запястья над этой дурной головой своими длинными пальцами. Протолкнув колено между чужих ног и вынуждая тем самым Тэхёна прогнуться в пояснице, он плотно прижимается сзади, пачкая чужие штаны естественной, смазкой, после чего толкается призывно, игнорируя трение с нежным шёлком и искренне наслаждается полученным результатом — наградой служит резкий выдох в стену и плаксивое «Гукки». — Наказан, — рычит в чужое, слегка покрасневшее ухо, после чего прикусывает за раковину и едва сам не уплывает сознанием, вслушиваясь в низкий тягучий стон. — За что? — хнычет иллюзионист, но прижимается задницей плавным движением. — Ты иногда такой непонятливый. И, слегка отстранившись, ослабляет тесьму фиолетовых штанов и те свободно падают на пол, задержавшись на щиколотках. — Избавься от этого. Медленно Тэхён выпутывается из ненужной ткани — ноги у него чертовски сильно дрожат, будто мышцы свело судорогой. Вместе с этим Чонгук, прикусив влажную кожу на чужой шее сзади, но продолжая удерживать чужие запястья одной рукой, свободной тянется к склянкам и, нашарив одну, не глядя подносит к чужому лицу. — Ты знаешь, что делать. Тэхён, определённо, знает, потому что прикусывает пробку зубами и, резко дёрнув головой вверх, откупоривает сосуд, чтобы уже в следующее мгновение всхлипнуть, потому что Чонгук содержимого ни разу не щадит, выливая до капли всё меж чужих ягодиц, а потом отставляя склянку в сторону и, собрав с кожи содержимое на пальцы, скользит к чужому сфинктеру, густо смазывая. — Гукки, — раздаётся снова. — Пожалуйста. — Пожалуйста что? — вскинув бровь, интересуется огневик. — У нас не так давно был секс. Пожалуйста, быстрее, тебе не нужно тратить время, — и Тэхён без всяких угрызений совести насаживается на густо смазанные пальцы, тихо выстанывая чужое имя, но всё же шипит, когда Чонгук мгновенно извлекает пальцы. — Чонгук, блять. — Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы ставить условия? — вежливо интересуется Чонгук на ухо, после чего размахивается и звук звонкого шлепка ладони об ягодицу в совокупности с громким стоном взлетает к потолку купальни. — Попроси. — Пожалуйста, — шипит Тэхён. — И мы снова возвращаемся к тому же: пожалуйста что? — Огненный Чонгук, не будете ли Вы так любезны засунуть в мою задницу свой восхитительный член? — скалится иллюзионист, полуобернувшись, за что получает ещё один увесистый шлепок и неожиданно вскрикивает, напрягаясь всем телом, а потом внезапно обмякает. Чонгук тихо смеётся. — Серьёзно, Ким Тэхён? Всего два шлепка по твоей заднице, а ты уже готов? — Заткнись, — задыхаясь, отвечают ему. — Просто заткнись. У меня была сложная неделя. Я… — и вскрикивает, потому что Чонгук выпускает его руки и, не церемонясь, входит резко и с ноткой грубости, сразу переходя на рваный, сбитый ритм: в паху уже саднит до боли от накопившегося напряжения, и ничто не может разбить его так, как взмокший темноволосый затылок ярко стонущего иллюзиониста, что прижимается к его груди своей влажной от пота спиной, пока сам Чонгук стискивает его в грубых, ни разу не нежных объятиях. …— Так ты хочешь, чтобы я тебе всё рассказывал, да? — интересуется Тэхён, откинувшись затылком на чужое плечо и нежась в объятиях спустя пару-тройку восхитительных оргазмов, литров пота и адского бессилия по итогу, когда Чонгук на руках затаскивает его в остывшую ванную, игнорируя белёсые капли по чужим смуглым бёдрам, что капают на пол. — Именно, — подтверждает огневик, перехватывая иллюзиониста поперёк груди и подтягивая ближе к собственной. — Я думаю, я это заслужил. — Ладно. Я слышу голос в своей голове и он диктует мне, что делать. Поговорим об этом? Со стоном бессилия Чонгук откидывается затылком на бортик. — У меня в этой жизни может быть хоть один спокойный день? — Нет, конечно, — отвечает Тэхён таким тоном, будто это — само собой разумеющееся. — Ты со мной, ты забыл?***
— Папочка, а почему ты кричал ночью? — это первое, что слышит огневик ранним утром следующего дня, а следом кто-то начинает вылизывать его лицо. Ну, в смысле — кто-то? И, отпихнув в сторону Ёнтана, против которого он неожиданно ничего не имеет сегодня, Чонгук разлепляет глаза, чтобы увидеть сына на груди Тэхёна. — Ох, Тэённи, не бери в голову: мамочка сделал мне очень больно, — сонно отвечает этот придурок: глаза ребёнка мгновенно становятся неимоверно огромными. — Больно?.. — Сынок, не волнуйся, папе очень понравилось! — Тэтэ. — Да? — Просто. Закрой. Рот. Спасибо.
