YOONGI. CHAPTER XXX: A SCUM
5 февраля 2019 г., 12:18
— И что мы ему скажем? — вяло интересуется Тэхён. — Что-то вроде: «Эй, шакал, отвечай, как ты мог воспользоваться добротой нашего славного Чонгука?» или «Слышь, ты, почему ты так хочешь, чтобы мы сдохли?». Оставьте лирику: мы для них всё ещё монстры. Для многих. Для большинства. Просто с нами больше нельзя не считаться, и если вы думаете, что это восстание будет первым и последним, то ошибаетесь, потому что нет. Не-а. В смысле, совсем нет. Будут ещё и ещё недовольные, потому что людям испокон веков вдалбливали в головы, что энергетики — это плохо, это страшно, а ещё, если их скрывать, то тебя обязательно найдут и накажут. Не буду показывать пальцем, но у нас есть пострадавшие из-за подобного отношения, — и Чимин в его руках вздрагивает, вынуждая прижать к себе крепче. — Не в том смысле, что это плохо, Чиминни, просто дело в том, что простому необразованному народу тяжело сдвинуть рассудок. Калеб может юлить. Калеб будет юлить: он умён, он хитёр, он не постеснялся выждать три года перед тем, как ударить по человеку, который дал ему крышу над головой и никогда не требовал чего-то такого, что могло ударить по самолюбию и гордости, потому что его господином был Чонгук, а он безвредный, в отличие от меня.
— Леа же тебя как-то выдерживала, — напоминает товарищу Сокджин.
— Леа я создал по образу и подобию своему, — и неожиданно лицо иллюзиониста становится похожим на маску. — Я её создал, я же её и уничтожил. Не будем об этом. Давайте говорить о Калебе: мне нужны чёткие вопросы, от которых требуется конкретный, интересующий нас, ответ. Иллюзия — это штука очень скользкая, а Калеб — и того мерзотнее: он непременно этим воспользуется, и мы не получим никаких результатов.
— Сенешаль Вон говорил, что у Акио была… ведьма, — в повисшей паузе говорит Чонгук. — Если Калеб связан с Акио, а я уверен, что связан, и, возможно, даже не просто дружбой, потому что уж очень рьяно и деликатно тот обходил каждую малейшую опасность…
— К слову, об этом тоже можно и нужно спросить, — вклинивается иллюзионист.
—…то у него явно больше информации, чем у Вон. Потому что того, в принципе, никто, кроме Дюпуи, ни во что не посвящал, а Дюпуи был полным придурком, которого в первую очередь интересовало собственное величие и благополучие. Калеб действовал осторожнее: его ошибкой было начать, когда здесь появился Тэхён.
— Это сейчас был камень в мой огород? Или же, наоборот, ты меня похвалил? Это очень тонкий момент, Гукки, будь добр, проясни ситуацию.
— Я предлагаю действовать по наитию, — предлагает Намджун, с силой сжав виски. — Мы не знаем, что он нам скажет, как и не знаем нашей реакции на новые сведения.
— То, что ему известно куда больше — это факт, — переставая валять дурака, говорит Тэхён. — Потому что я своими глазами видел, как он лично передавал Акио информацию через кого-то. Значит, он здесь — не просто игрок.
— А, скорее, правая рука, — тянет Хосок. — Которая была уверена в собственном успехе, раз действовала фактически открыто. Мы действительно не сможем предугадать, что нас ждёт, предлагаю выдвигаться в сторону темницы.
— Единственным вопросом остаётся, что мы с ним будем делать после того, как узнаем ответ… — говорит Чонгук, оглядывая всех присутствующих.
— Убьём, конечно, — вскинув бровь, говорит его любовник. — Особо жестоко.
И немедленно все поворачивают головы в сторону открывшейся двери и детского визга: в кабинет, весело гомоня, вваливаются Тэён, весело блестя бордовыми глазами, и широко улыбающаяся Чона, которая при виде отца взвизгивает громче прежнего и, пробежав ножками по тёмному ковру, немедленно взбирается на его колени.
Тэён же переводит рассеянный взгляд на всех присутствующих, кажется, что-то взвешивая в своей маленькой черноволосой голове, и вид у него становится такой, будто он решает в уме какую-то немыслимую задачу.
А потом подходит к тумбе, берёт незапалённый, но увесистый подсвечник, покачиваясь, подходит к своему отцу и, без зазрения совести, обрушивает тому на бедро. Тэхён же в ответ взвизгивает так отчаянно громко, шипя сквозь зубы ругательства, что еле находит в себе сил на то, чтобы выдавить это своё:
— Тэён, какого дьявола?!
— Ты так радостно кричал, когда мамочка тебя бил, — растерянно бормочет ребёнок. — Я хотел, чтобы тебе было приятно. Ты же говорил, что тебе приятно!
На этом моменте кабинет погружается в гробовую тишину, а потом Чонгук взрывается диким хохотом человека, который, наконец, был отомщён за все обиды.
— Всё верно, Тэённи, — утирая слёзы, сипит огневик. — Твоему папе безумно нравится, когда ему делают больно.
— Это война, Чонгук, — хмурясь, изрекает Тэхён.
— Чем больше смотрю на вашу сумасшедшую семейку, тем больше запрещаю себе задавать вопросы, — впервые открывает рот Юнги. — Но когда Тэхёну больно — это почти как оргазм для меня. Шлёпай его чаще, Гукки.
И комната разрывается смехом. Возможно, несколько нервным, но обстановка всё же несколько разряжается.
***
Большие глаза из-под налипшей на лоб светлой чёлки смотрят с вызовом, а при виде них он кривит губы в ухмылке, нервно облизывая разбитую нижнюю губу — Хосок, очевидно, не пожалел смазливой мордашки, когда показывал её обладателю, что он, мягко говоря, несколько ошибся, думая, что всё сойдёт с рук. И правда: заходя в сырость, зловоние и холод камеры, Хосок натягивает на себя маску отчуждённости, но напряжения, потому что слуга Чонгука смотрит на него с толикой плохо скрываемого презрения и так, будто насквозь видит. На самом деле, возможно, именно такие взгляды коробят и с толку сбивают, хотя откуда Юнги знать об этом, ведь его единственная слабость стоит подле левой руки в светло-зелёном плаще с высоким острым воротом и смотрит на пленника с такой плохо скрываемой ненавистью, что становится страшно? Будто Чимин самолично готов прямо сейчас сломать эту тонкую аккуратную шейку. — Тэхён здесь, значит, бить меня не будут, — склонив голову и остро улыбаясь, говорит Калеб, скованно ведя плечами: руки сзади намертво связаны. — Вообще ни разу не аргумент, — не может сдержать едкого замечания тот. — Я думаю, каждый здесь захочет дать тебе по лицу после того, как я закончу. Или плюнуть в него. В любом случае, мне кажется, ты заслужил. — Наверное, — без страха глядя иллюзионисту в глаза, говорит юноша. — А вот вы все не заслужили того, чтобы иметь вот это вот всё, — и он окидывает взглядом помещение. — Разве не так? Если подумать, то как вы этого всего добились? — Через кровь, пот и слёзы, — задумчиво роняет Тэхён, остро улыбаясь. — Чужие, — замечает блондин. — Вы же просто хотели, чтобы все вокруг знали, что вы имеете друг друга в задницы, потому что вам того хочется. Смешиваете отношения с политикой. Дилетанты. — Ну, ты-то, будучи сыном деревенского священника, гораздо лучше знаешь, как управлять Империей, в отличие от тех, кто решал государственные задачи годами, — роняет Тэхён, громко фыркнув, а затем делает шаг вперёд, чтобы за ним — ещё один, и склоняется перед Калебом. — Будь хорошим мальчиком и посмотри мне в глаза, чтобы я мог, как ты выражаешься, поиметь ещё и то, что находится в твоей голове. Юноша тихо смеётся, наклонившись к груди и в пол глядя. — Он придёт за мной. — Ох, как часто я слышал эту фразу, — закатывает глаза иллюзионист, а потом, неожиданно для всех, размахивается и засаживает мальчишке носком сапога в живот, провоцируя того ахнуть, задохнуться и упасть на бок, поджав ноги к груди в попытке отдышаться. — Я же попросил тебя: будь хорошим мальчиком, — всплеснув руками, Тэхён, окинув взглядом грязный пол, поморщившись после и тяжело вздохнув, садится на корточки, позволяя полам плаща из дорогой фиолетовой ткани начать мести камень, а затем грубо цепляется пальцами за чужой острый подбородок, заставляя слугу посмотреть ему в глаза, и мгновенно, не дожидаясь никаких ответных слов, завлекает того в плен фиолетового. — Мальчики, какие у нас вопросы к этому отбросу общества? — Кем он приходится Акио, каков их дальнейший план действий и конечная цель, — чеканит Юнги, непрерывно глядя на симпатичное опустевшее лицо. — Кем ты приходишься Акио? — мурлычет Тэхён. — Мы любим друг друга, — стеклянно отвечает мальчишка. — Я его правая рука в этом деле. Он хочет построить для нас лучший мир. — Ах, любовь, ты правишь миром, — тянет иллюзионист, а по камере разносятся хмыканья, в которых отчётливо слышится простое: «Я так и знал». — Какая у вас двоих цель, расскажешь? Не то чтобы у тебя был выбор, конечно. — Монстры не должны стоять у власти. Империя заселена людьми. Простыми людьми, и другим простым людям лучше знать, как устроить их жизнь. Энергетикам свойственно терять контроль над собой. Это может кончиться очень плохо впоследствии. — И каков ваш план действий? — Из-за тебя потеряли его, но у нас всё ещё есть она. Она поможет нам всё это реализовать. Поможет убрать вас, потому что то, что необходимо ему, может сделать только она, а она на нашей стороне, — негромко произносит Калеб, и неожиданно происходит… Странное. Страшное? То, что вынуждает Юнги подорваться и подскочить к Тэхёну, который пару секунд назад неожиданно сдавленно вскрикнул и, застонав, вцепился до побелевших пальцев в смуглую кожу собственных висков, разрывая зрительный контакт с пленным и валясь ничком на пол, тихо, по-животному, поскуливая. К Тэхёну, около которого мгновенно оказывается побелевший Чонгук, цепляющийся пальцами за фиолетовую ткань. — Тэтэ! Тэтэ, что с тобой, Тэтэ?! — Подожди, — придерживая иллюзиониста за плечи сзади, рычит Юнги. — Он что-то говорит. Тише. — Пожалуйста, не кричи так громко, пожалуйста, пожалуйста, это больно… — Что за хрень?! — Намджун садится рядом на корточки, поворачивая к себе побелевшее лицо иллюзиониста и утирая испарину с чужого лба. — Пожалуйста, это так больно, пожалуйста… — глаза Тэхёна опасно закатываются. И тут до Юнги доходит. — Марк, ты меня слышишь?! — рявкает он. — Марк, ему больно, ты не делаешь лучше сейчас, успокойся! Тело в его руках пронзают крупные судороги. Чонгука, напротив, начинает мелко трясти. — Марк, ты убьёшь его, слышишь?! Если ты продолжишь, он умрёт и мы не сможем тебе помочь! — повышает голос боец. И всё прекращается так же резко, как и началось. Иллюзионист с тихим выдохом и прикрыв веки тяжело обмякает в обтянутых чёрной тканью перчаток руках, только лишь дрожа от перенапряжения да выдыхая тихо и часто. — Дай-ка, — Сокджин, не боясь запачкать полы своего белого плаща, садится рядом на корточки. — Тэхён, ты с нами? Тот едва видимо кивает. — Никогда ещё не убирал последствия божественного вмешательства, но жизнь не перестаёт меня удивлять, — бормочет целитель, протягивая вспыхнувшую ослепляющим в полумраке белым руку к чужому лицу. — Скажешь, когда станет легче, ладно? Тэ, не теряй сознание, говори с нами! Ладно? — Да, — шелестит иллюзионист в ответ. — Вот и славно, — и Джин прижимает ладонь к чужому лбу. — Удивительно, — раздаётся восхищённо-насмешливое, и Юнги поднимает голову, чтобы встретиться с Калебом взглядами. — Он пошёл в обход. Не ожидал от него, он ведь стал чертовски слаб после призыва. — Он — это Марк? — и боец хмурится. — Подожди. Это вы… спустили бога на землю? — последнее вырывается свистом и все лица поворачиваются к пленному, исключая только чонгуково: огневик всё ещё смотрит на любимое им, губу закусив, и осторожно гладит чужие запястья. Калеб улыбается. — Не мы, а она. Но, очевидно, допрос откладывается, а сам я вам ничего не скажу, вы же понимаете? И смеётся громко и с облегчением. А Чимин, наконец, не выдерживает: пересекая камеру, подходит и без всякого стеснения бьёт кулаком в обрамлении колец по чужому точёному носу, наплевав на то, что хлынувшая из него кровь запачкала рукава. — Знал бы ты, как я хочу, чтоб ты сдох, — шипит юноша, глядя на бывшего слугу своего лучшего друга, что с воем скривился на полу, сверху вниз. — И, Всевышний свидетель, я убью тебя сам, ничтожество. — Опасный звоночек, — роняет пересохшими губами Чонгук, поднимая глаза на Юнги. Но тот и без того уже чувствует знакомый поток нехорошего, который перетекает в него и растворяется в теле.
