YOONGI (JUNGKOOK). CHAPTER XXXII: POWERLESS
10 февраля 2019 г., 17:44
— И как мы им скажем? — это первое, что говорит Джин сразу после того, как они закрывают дверь кабинета изнутри. Тэхён падает на диван, с пренебрежением разглядывая простое блёклое тряпьё, которое на нём надето, и явно скучая по своим крикливым ярким одеяниям. — Ребята, тут такое дело, но вам нужно будет попрощаться со своими силами? Вы можете представить Чимина, который раскрывал свой потенциал потом и кровью, без сил? Чонгука, который, стараясь достигнуть умения, даже случайно обрёк себя на сожительство c вот этим вот? Я считаю, это слишком большая жертва.
— Ты видишь другие варианты развития событий? — интересуется Юнги, подходя к своему письменному столу и скидывая тяжеловатый дорожный плащ на спинку кресла. — Это неприятно, это больно, мне бы очень не хотелось лишать их смысла их жизней, но если смотреть объективно, то это, наверное, самая меньшая жертва, которую мы можем заплатить. Самое ужасное в этой ситуации то, что Чимин будет действовать не по собственному желанию, а из страха спасти меня от… всего этого.
— Любовь — это жертва. Я больше, чем уверен, что они оба безропотно согласятся на это, хотя бы для того, чтобы выжить, — замечают с дивана. — Да, это будет тяжело. Но непривычно ли? Они вдвоём уже несколько месяцев не используют своих сил.
— Но они у них есть, — говорит боец мрачно. — Это всё равно, что отсечь руку. Представь себя без своих возможностей, Тэхён.
— Да пожалуйста! Десять лет жил в кочевом племени и бед не знал, а потом у меня всё по пизде пошло: вот тебе и зал Таинств, и политика, и интриги, а потом держи смерть, воскрешение, бога в голове. Да кому это вообще понравится?
— Я думал, ты любишь всё необычное, — фыркает Сокджин.
— Умирать — это не очень приятно, — вскидывает бровь иллюзионист. — Но на остальное, да, не жалуюсь: больше интриг богу интриг!
— Странно ещё и то, как Акио смог провернуть эту штуку с сыном, — вклинивается Юнги. — Если верить Марку, то мой блядский слуга привёл другого мальчишку, но в последний момент, за секунду до, он перерезал ему горло и бог вселился в ближайшее тело.
— Мерзко. Неприятно. Хитро. Умно, — Тэхён легко стучит по губам подушечкой указательного пальца. — Изумительно. Я бы и сам поступил так же.
— На самом деле, я всё ещё злюсь, что вы не рассказали о том, что безумие Чимина передаётся Юнги, — хмурит брови Сокджин. — Это не по-товарищески.
— Ты бы начал плеваться ядом и ни за что бы не позволил Клятве продолжать существовать, а Юнги у нас такой самоотверженный, что, боги, я кажется, плачу! — и иллюзионист вскидывает руки к потолку, но потом резко становится серьёзным. — Так, ладно. В любом случае что тебе, поганка, что мне, сейчас предстоит непростой разговор, а время уже позднее. Надо пойти и сделать это — в любом случае, решение будет за ними.
Юнги хмурится, чувствуя, как в груди поднимает голову мерзкий червячок волнения: тот самый, что так отчаянно не хочет Чимина в чём-либо ограничивать; пожалуй, за права этого человека он будет до последнего вздоха биться. Но жизнь подкидывает всё больше дерьма, и он не уверен, что его мальчик справится с этим, если он будет хоть немного не в курсе того, что происходит вокруг. В знаниях, в конце концов, сила, но это не отменяет того, что Чимин будет вынужден встать перед выбором, пусть Тэхён и вовсе в расчёт не берёт того, что развилка всё-таки имеет место быть.
С одной стороны, логика иллюзиониста проста, как день: какой может быть выбор, если на одной чаше весов стоит твоя жизнь и счастье твоих близких? С другой же, кто знает, быть может, Чимин и Чонгук поступили бы иначе, если бы всех их и вовсе не было.
…В спальне Юнги не успевает даже рта раскрыть: его зажимают тёплой, пахнущей маслами ладонью, и в полумраке помещения он видит хитрую улыбку на чужих полных губах.
— Я знаю, что ты с новостями, — шепчет Чимин, обнимая за шею. — Я знаю, что, скорее всего, с очень плохими. У тебя складка между бровей и вид такой, будто ты снова собираешься перевернуть мир. Но разве эта новость не потерпит немного?
— Потерпит, — выдыхает Юнги негромко уже в поцелуй, касаясь пальцами светло-зелёного шёлка халата, который стягивает, позволяя ткани скользнуть на пол. Потому что, на самом деле, его мальчик, он ни разу не глуп и сердцем своим чувствует, что грядёт какое-то непонятное дерьмо. Так почему бы и не позволить ему получить то, чего он хочет так сильно, аккурат перед тем, как огорошить дерьмовыми вестями?
…— Это не обсуждается, — чеканит Чимин, сидя на подоконнике уже в предрассветном полумраке и разглядывая сумрачный сад за окном, в то время как сам Юнги, сидя в постели, прикрывшись одеялом только для галочки, мажет взглядом по багровым отметинам на его подтянутой коже, которые самолично оставил своим ртом. Чимин завернуться во что-либо вообще не планирует, но ему и не нужно, пожалуй, потому что весь он лично для Юнги — эстетика, и, если бы он мог рисовать, то, быть может, немедленно бы сделал набросок стройной ноги, что небрежно свисает к чёрному ковру. А потом юноша поворачивает голову, и становится уже несколько не до разглядываний: лицо его выглядит серьёзным и целеустремлённым, глаза хмуро сверкают в свете луны. — Я уверен, что и Чонгук думать не будет. Я готов сделать это.
Юнги и не сомневался, почему-то, но этот ответ ложится на плечи гроздью камней в плотной сетке.
— Я не хочу, чтобы ты…
— Послушай, — Чимин обрывает, соскальзывая с подоконника и садясь на постели рядом. — Я согласен. Это моё решение.
— Ты и так многие годы чувствовал себя бесполезным и ущемлённым.
— Я чувствовал вину за то, что по причине отсутствия у меня навыка я позволил погибнуть людям, — поправляет целитель. — Но посмотри на то, что окружает нас сейчас, Юнги. Я могу смело сказать, что приложил руку к этому, но также не могу не заметить, что это всё сейчас держится преимущественно на твоих плечах, понимаешь? Ты не захочешь разрывать связь, потому что за меня беспокоишься, но я не могу позволить тебе погибнуть в пучине чужого безумия не только потому, что ты нужен мне, ты нужен государству, хотя бы до тех пор, пока всё не придёт в норму. Только такие люди, как ты, могут держать в узде тех, кто может быть против. Наша основная битва всё ещё не выиграна, помнишь об этом? — и Чимин осторожно касается бледной щеки, а потом из него вырывается тихий смешок. — Не надо на меня так смотреть, пожалуйста. Если для того, чтобы спасти мир, в котором мы живём, мир, в котором будет жить малыш Тэённи или же Чона, мне нужно всего-то отдать все свои силы, то я, безусловно, согласен.
— Я люблю тебя, — вырывается тихо. — С каждым днём всё больше и больше.
— Я знаю, — мягко улыбается Чимин. — И это взаимно.
— Я всё ещё думаю, что…
— Чш, — и аккуратный указательный палец у губ говорить мешает. — Не думай. Мы семья. Не только мы вдвоём, но все семеро. У меня такого единения с кем-либо не было никогда и, знаешь, если ради вас нужно будет пожертвовать жизнью, то я это сделаю безо всякой заминки.
— Даже ради Тэхёна? — тихо смеётся боец, и Чимин фыркает.
— Ну, ему нужно будет попросить меня чуточку лучше, но да, даже ради него. Кто бы мог подумать вообще, верно?
— Верно.
— А теперь, давай спать. Я больше, чем уверен, что завтра мы все засядем, будем обсуждать проблему того, как именно вернуть бога наверх, а потом немедленно будем её решать и всякое такое, поэтому полагаю, что нам просто необходимо выспаться.
***
Когда Тэхён появляется на пороге спальни глубоко за полночь, нарочито расслабленный и невозмутимый, Чонгук с вершин своего опыта общения с этим человеком делает простой вывод: его партнёр узнал что-то бесспорно важное, настолько, что это побудило его зависнуть в кабинете Юнги почти до рассвета (Чонгук не идиот, он в курсе, что они втроём вернулись ещё до полуночи, а остаток своего времени провели взаперти, никого не поставив в известность). Тэхён в курсе чего-то наверняка судьбоносного, а ещё делиться этим не хочет, но вынужден, потому что больше такой его придури огневик не потерпит и не поленится выкинуть вон. — Ну? — возможно, это не звучит как нечто, полное любви и обожания по отношению к тому, с кем живёшь и воспитываешь дорогого сердцу ребёнка, но всё же. Тэхён глубоко вздыхает и мгновенно собирается с мыслями, скидывая к ногам маску остолопа и становясь таким, каким, в принципе, и должен был быть с самого начала этой бесовщины: серьёзным, собранным и внимательным до ужаса. — Я всё ещё жду чего-то вразумительного, Тэтэ, — давит Чонгук, поворачивая голову, потому что иллюзионист садится рядом на кровати — колено к колену — и поджимает губы, очевидно, подбирая слова. А потом вываливает. — Чтобы не погибнуть, тебе нужно будет лишиться всех сил. Чонгук быстро моргает, чувствуя, как в груди что-то неожиданно обрывается, а потом падает навзничь грязным, гнилым ошмётком. Возможно, это была его надежда, возможно — желание когда-нибудь научить Тэёна и других, зелёных энергетиков активно строящейся Академии чему-то действительно важному и новому, тому, что, быть может, когда-нибудь непременно поможет им на поле боя. И вместе с тем рассудок этот ошмёток поднимает, сдувает пылинки и сжимает в кулаке, потому что есть много в мире желаний и попыток, но самое главное — это реальность. Она часто суровая, постоянно — труднопреодолимая, и нет ничего странного в том, что Чонгуку предстоит принести большую жертву для того, чтобы просто видеть, как растёт его сын и неумолимо стареет тот, из-за которого сердце с ритма сбивается. — А подробнее? — получается смиренно и тихо. Очевидно, подозрительно, потому что Тэхён переплетает его пальцы со своими и аккуратно кладёт голову на плечо. — Ничего необычного. Просто Акио и некая Лайза обманом спустили бога на землю и для того, чтобы вернуться, ему нужны ваши с Чимином силы. Это избавит вас от безумия, но высушит досуха. Вы будете вести жизнь обычных людей. Это тяжелее произнести, чем я думал, на самом-то деле, — он покусывает щёку изнутри. — Я знаю, что ты не откажешься от этого. Мой мальчик не глупый. Но вместе с тем я… боюсь за тебя. Фактически, вся твоя жизнь пошла по пизде просто от того, что ты владеешь энергией, а теперь, когда ты стал одним из лучших в своём роде, у тебя хотят это забрать. Я не знаю, что бы чувствовал на твоём месте, Гукки. Возможно, покончил бы с собой. Какое-то время огневик сидит, нервно покусывая нижнюю губу, а потом всё же сжимает крепче чужую ладонь и, повернув голову, нежно прижимается губами к чужим спутанным тёмным волосам. — Знаешь, Тэтэ, на самом деле, я много думал об этом именно в таком ключе. Выбирая между безумием, которое разрушает меня изнутри и становится опасным для окружающих, и жизнью простого человека, разумеется, я выберу второе. Но ты неправ насчёт того, что вся моя жизнь пошла ко дну из-за того, что я родился с теми способностями, которых у многих людей попросту нет. Я так скажу: благодаря тому, что я именно тот, кем являюсь, я начал жить. Я обрёл друзей, семью, сына… — и, вздохнув, начинает: — Встретил одного невыносимого, упёртого, эгоистичного… — Я понял, ты можешь не продолжать, — и в низком голосе слышится улыбка. — Своенравного, чокнутого, саркастичного, насмешливого, но, бесспорно, обаятельного, широкого душой, любящего и любимого мною человека, ради которого я готов вырезать из груди своё сердце и отдать ему просто так, чтобы было, — заканчивает с улыбкой Чонгук. — Благодаря ему я многое пережил, но многого достиг. С ним меня связывают самые ненормальные и неоднозначные воспоминания. Он заставил меня быть самым счастливым, потом — самым несчастным, а затем и вовсе погиб и стёр все воспоминания о себе, но, знаешь, что, Тэтэ? — Что? — Тэхён, наконец, отлипает от его плеча и смотрит своими удивительными тёмными глазами прямо в душу. — Я не знаю, знаешь ли ты, но все три года, что этого человека не было рядом со мной, я по непонятной причине тосковал, как собака, которую бросил хозяин. Всё, что у меня было — это перстень с фиолетовым камнем, который я берёг так, будто это было для меня самым важным на свете. Я каждый день ждал чего-то, но не знал, чего именно. Я не мог даже подумать о том, чтобы попробовать с кем-либо начать строить отношения: это казалось мне чертовски неправильным. И каждую ночь мне снилась широкая улыбка. Твоя улыбка, Ким, мать твою, Тэхён. Он ожидает чего угодно: того, что иллюзионист засмеётся тихо или, быть может, отпустит одну из своих глупых, защитных шуток, но того, что карие глаза напротив, что пристально смотрят в его красные, тронет влага, которая после того, как его любимый моргнёт, свободно потечёт по щекам — вовсе нет. А Тэхён, сжимающий его руку так крепко, сейчас кажется безмерно обнажённо-открытым, душу распахнувшим, и, никак не закрываясь, смотрит прямо в чонгуково сердце, то самое, что огневик готов преподнести ему в своей ладони, и просто, по-человечески, плачет, как плачут те люди, у которых в груди, на самом-то деле, всегда были сумбур и сумятица, но вот только сейчас, в эту самую секунду, пришло облегчение. Открытый, с покрасневшими белками своих удивительно тёплых глаз, он сидит, смотрит на него, тихо всхлипывая, и только губы дрожат, и в этот самый момент Чонгук чувствует, что и сам готов зареветь — глаза обжигает опасно, а в носу отдаётся противно иголочками. — Ну, ты чего? — шепчет тихо, зная, что ответ просто-напросто сорвёт последний замок его сдержанности. — Зачем ты плачешь, Тэтэ? — Потому что, боги свидетели, я так сильно люблю тебя и так отчаянно ненавижу себя за то, что причинил тебе в прошлом, и я говорю не только о том, что погиб и стёр все воспоминания из твоей головы, — прерывисто отвечает ему иллюзионист. — Ну… ты понимаешь, да? Чонгук понимает. Возможно, слишком хорошо понимает: те несколько месяцев, проведённые с Хосоком у берегов Западного моря, были по-настоящему адскими, как и удар, который нанёс ему, юному Гукки, его собственный наставник своими нарочито (теперь-то он уж знает) равнодушными: «Я не держу привязанностей» и «Я не завожу отношений, особенно с такими, как ты», брошенными в ныне разрушенных фиолетовых покоях. — Да, — шепчет в ответ. — Я надеюсь, ты когда-нибудь сможешь не думать об этом, Гукки. Не думай, ладно? Пожалуйста, — Тэхён снова шмыгает носом, пытается поспешно утереть слёзы, но не выходит: плач всё равно рвётся наружу. — Пожалуйста, не думай. И Чонгука самого прорывает на слёзы, когда он обнимает своего глупого, вроде бы взрослого, но такого юного Тэтэ и утыкается подбородком в каштановую макушку, чувствуя, как обжигает щёки слезами: — Не думаю, глупый. Давно уже не думаю, потому что какая, к чёрту, разница, что было раньше, если сейчас, в эту секунду, ты со мной и я обнимаю тебя, верно? И чувствует кивок, как и то, насколько стремительно намокает его алая домашняя рубашка в районе груди, где его иллюзионист уткнулся лицом.
