JIMIN. CHAPTER XXXIII: AS YOU WISH
17 февраля 2019 г., 14:44
Утро начинается предсказуемо. В том самом смысле, что все набиваются в кабинет Юнги на манер рыбы в добротных промасленных бочках, включая и Далтана с Херраном, который ради столь важного мероприятия даже отдаёт чужих детей на попечение кормилиц и становится как никогда серьёзным: по крайней мере, Чимин никогда не видел у мальчишки столь глубокой складки меж тёмных бровей. Но общий сбор, он быстро проходит: Марк, отбросив загадки и сантименты, охотно выходит на связь с ними через Тэхёна, чью руку Чонгук сжимает до побеления в костяшках пальцев, а после сэр Тельеро, тот самый, что пытался добиться расположения огневика, извиняется за вторжение и докладывает Хосоку, как главному по безопасности, о том, что повстанцы начали движение с Запада, и если господа будут выезжать сегодня по прямой дороге, то столкнутся с ними уже через сутки.
— Обожаю такие моменты, — тянет иллюзионист с дивана, наклонив голову.
— Какие, Тэ? — интересуется Намджун, нервно перебирая полы золотого плаща.
— Когда после долгого затишья абсолютно всё приходит в движение, — криво улыбается тот. — Но Марк уже вышел из своего притона и скоро будет здесь. Мы должны решить, кто останется во Дворце: кому-то необходимо следить за городом, да и за детьми, в конце концов.
— Я думал, это не обсуждается, — удивлённо роняет Хосок, и все головы поворачиваются в его сторону, но молотоносец только пожимает обтянутыми в синее плечами и откидывает со лба отросшие рыжие волосы. — Я имею в виду, что… как бы сильно мне ни хотелось поехать с вами, потому что я чертовски переживаю, но у каждого из нас есть свои обязанности, и непосредственно моя — обеспечить Империю и её столицу надлежащей охраной. Поэтому я даже не мог подумать, что мысли о том, кого именно нужно оставить, могут прийти кому-либо в голову, потому что я лучше вас всех знаю наш гарнизон.
После этого кабинет погружается в синхронное молчание, которое Юнги нарушает спустя несколько тягучих секунд:
— Кого тебе нужно оставить в качестве помощи?
— Юнги, вместе со мной останется огромное количество уже не таких уж сырых энергетиков, которые просто ждут того, пока достроится их Академия, а ещё — большое количество солдат. Я не вижу причин для того, чтобы кто-то из вас оставался здесь. Даже больше скажу… — и негромко фыркает. — Кто бы здесь ни остался, он будет только мешать, потому что человек, которого он любит, будет находиться чертовски далеко, — на этой фразе Чимин замечает, как быстро повернулась голова Намджуна в сторону Сокджина, но старший целитель, кажется, вовсе не обращает на это внимание, глядя аккурат на товарища, который держит слово. — Поэтому я не вижу смысла в том, чтобы кто-то переживал зря.
На том и решают.
***
Он появляется на пороге неожиданно, склонив голову и остро улыбаясь. Опирается ладонью о мраморный дверной косяк, бровь вскинув и позволяя всем присутствующим в холле у главного выхода из Дворца разглядывать себя, сколько вздумается. Чимин этим и пользуется, изучая незваного гостя и отмечая, что, если бы встретил этого парнишку на улице, то никогда не подумал бы о том, что он может быть… богом. Худой, как жердь, рыжие волосы спутаны, бледный и с плотно натянутой на скулы кожей, он изучает помещение очень внимательным взглядом ореховых глаз, после чего быстро облизывает тонкие губы, но не нервно, а, скорее, предвкушающе, и говорит: — Я покажу дорогу, — и голос его, хрипловатый и низкий, сквозит чем-то нездешним… божественным. Юноша никогда доселе не слышал таких интонаций, и описать их толком не может, кроме как мурашками до кончиков пальцев. В этом голосе — сила. Власть и знания, уверенность в успехе и непреодолимое желание, которое вспыхивает в чужом взгляде, когда Марк упирается им в них с Чонгуком: Юнги и Тэхён, не сговариваясь, выходят вперёд, закрывая своих партнёров собой, но Чимин всё равно выглядывает из-за обтянутого чёрным плеча, пристально изучая того, кто… Спасёт его. Или погубит. Тут уж как посмотреть, право слово, потому что он, увы, не божество и даже не Тэхён с его обширными познаниями, что даруются свыше, а потому знать не может наверняка, погибнет ли в результате назревающего восстания на Западе, если станет простым человеком. За последние несколько лет он привык подсознательно опираться на то, что внутри него есть нечто такое, что недоступно другим, простым людям, пусть и делает его тем, кого боятся и ненавидят те, кого он хочет защищать и ради их благополучия готов костьми лечь. Говорят, что политики делятся на две категории: те, кто правят ради себя и те, кто правит ради народа. Первые делают это в ущерб подданным, вторые — в ущерб собственному «я», и Чимин, он, если подумать, несмотря на своё ненормальное человеколюбие — дерьмовый политик, который, кажется, работает в ущерб всему и сразу, но только сейчас, разглядывая того, кто поменяет всю его жизнь, задумывается о том, какую нишу будет занимать и что именно будет вкладывать в своё государство в случае успеха двух важных миссий. Если станет простым человеком. Он и так никому ничего не даёт, и без того — бесполезный. Если Чонгук посвятит себя застройке и благоустройству, то для Чимина в Совете места не будет. — Мы можем перестать тяжело молчать и уже наконец-таки выехать, — почти нежно сообщает Марку Тэхён. — Ты же воспользуешься своим ненормальным положением и поможешь нам обойти пару-тройку засад? — О, так вам доложили? — хмыкает бог, а потом, выдержав красноречивую паузу, кивает. — Разумеется. Нам нужно доехать до Лайзы любой ценой, но лучше бесплатно. Вы уже решили, кто останется за старшего во Дворце? — Да, я, — глухо отзывается Хосок, перехватывая притихших Тэёна и Чону на руках поудобнее, и хмурится, когда рыжий внимательно оглядывает его с ног до головы и прищуривается с хитрой усмешкой. — Что? — Ох, Хосок-Хосок, — и Марк фыркает. — Не завидую я тебе через тринадцать лет. Или завидую. Сложно сказать. Всё очень сложно. Боец только бровь вскидывает непонимающе, но божество ни в коем разе не даёт намёка на то, что согласен разъяснить здесь хоть что-то ещё, поэтому кивком головы приглашает всех тех, кто отправляется в путь, на выход. Навстречу чему-то новому, безусловно, несколько зябкому в этом тёплом занимающемся дне, что розово-фиолетовым размазывается по хмурому от ночи небосводу, когда Чимин, запрокинув голову, смотрит на него, думая о том, что, если вернётся живым из этой поездки, то фактически ничего как прежде больше уже не будет. Изменится всё вокруг, изменится он сам, но только эти холодные длинные пальцы, что переплетены с его собственными, так и останутся на своём месте, выглядя весьма гармонично. — Я хочу кое-что сказать, — говорит Юнги негромко, когда Намджун, Сокджин, Тэхён, Чонгук и Марк идут вперёд к большому широкому экипажу ярко-золотой покраски, которая позволит вместиться всем путникам. Сжимает руку Чимина сильнее, смотрит прямо в глаза своими удивительными, безмерно любимыми, и слегка притормаживает на розовой плитке двора. — Что? — юноша смотрит на него, слегка склонив голову и пытаясь понять, чего он ещё может не знать. Но боец смотрит туда, на друзей, где Чонгук с Тэхёном жарко спорят о том, кто из них двоих будет сидеть у окошка, ибо тот период, когда каждый готов был жертвовать своим комфортом, чтобы его сочли самым важным, самым любимым и чутким, у них уже давно прошёл; поэтому всё, что до них сейчас долетает, приравнивается к обиженному «Гукки, меня будет тошнить» и возмущённому «Вообще не ебёт, Тэтэ». — Я хочу… — Юнги откашливается, а потом снова взгляд на него переводит, и выглядит очень-очень взволнованным. — Я хочу, чтобы после того, как мы вернёмся, ты… — и замолкает. — Я?.. — тихо говорит Чимин, несколько подталкивая. — Ты взял мою фамилию, Чиминни. И в этот момент в целителе лопается что-то большое, розовое, сладкое и пахнущее ароматом ванили; то самое, что улыбку заставляет на губах расцвести, когда он обнимает за шею любимого, клюет в губы и шепчет: — Я согласен. И Юнги улыбается. Широко, дёснами, рассеивая всю чиминову неуверенность в сегодняшнем дне.***
Марк говорит, что, если они не будут останавливаться, то доберутся до Лайзы за полтора дня, что вызывает колоссальное удивление у всех в экипаже, потому что самый короткий путь до Запада, по подсчётам и опыту, занимает примерно три с небольшим, однако бог на это только закатывает глаза и объясняет тысячный раз, что имел много времени для того, чтобы изучить каждый уголок этого государства (и не только этого, на самом-то деле), и поэтому кучеру не стоит волноваться, когда он говорит, что лошадей нужно посылать в ту самую чащу леса, что на северо-западе, потому что таким образом они доберутся до места в кратчайшие сроки. После потери детей, говорит Марк, Лайза живёт не совсем в западной стороне, а предпочитает небольшую аскетичную хижину ближе к лесной кромке, но неподалёку от близлежащей деревни: таким образом она обеспечивает себе безопасность со стороны хищников, которые боятся сунуться туда, где есть люди, однако находится в относительном уединении. Люди ходят к ней редко, помня о её великом горе, и она контактирует с ними только тогда, когда это необходимо лично ей. — Сколько ей лет? — интересуется Чимин к исходу второго дня, почему-то проникаясь к бедной женщине таким острым сочувствием, что, очевидно, готов приступить к тому, чтобы его лишали всех сил, прямо здесь и сейчас, в этой карете. Юнги через Клятву его настроение чувствует, очевидно, потому что, сидя рядом, тихо фыркает с лёгкой усмешкой, и переплетает их пальцы, нежно оглаживая своим большим чужую горячую влажную ладонь. — Немного, — тянет Марк, задумчиво закатив глаза. — Марка она родила, когда ей было пятнадцать, Лиззи… — и бог устало прикрывает веки, силясь справиться с чужой болью, что стала такой родной. — Спустя два года. Сейчас этому телу девятнадцать лет… да, девятнадцать. Её муж трагично погиб, когда река из берегов вышла, этот мальчик обеспечивал всю семью, но судьба — злая штука, поэтому сейчас она абсолютно одна и выглядит куда старше, чем есть на самом деле. — Тебе её жаль, — неожиданно говорит Джин, глядя прямо на говорящего. — Очень жаль, — и Марк вздрагивает, а потом его лицо испещряется глубокими мимическими морщинами. — Мне не чужда жалость, Сокджин. А она действительно не заслужила всего того, что произошло с ней. Она никогда никому не делала ничего дурного.***
Хижина Лайзы выглядит действительно… жалкой. Это первое, что приходит Чимину на ум, когда он видит небольшой, покосившийся домик на самой опушке, из узкой закопчённой трубы которого вырываются робкие колечки дыма. Но Марк кажется преисполненным мрачности и слепой уверенности в сегодняшнем дне, потому что быстро поднимается по скрипучим ступеням, оставляя всех присутствующих, включая и Далтана с Херраном, внизу на упругой зелёной траве, никем не затоптанной, и стучит в осевшую дверь, что раскрывается спустя каких-то пару мгновений, являя чиминовым глазам худую, низенькую женщину с рыжими волосами, в которых пробились седые пряди, и большими глазами того же цвета, что и у её сына, тело которого она видит прямо сейчас перед собой и замирает в оцепенении. — Не Марк, — говорит бог, запертый в этой клетке, но успокаивающе кладёт большую жилистую ладонь на худое плечико, обтянутое поношенной, но аккуратной одеждой. — Но в твоих силах сделать так, чтобы твой сын вернулся, Лайза. Женщина, всё ещё сохраняя молчание, опускает глаза туда, где стоит небольшая толпа из восьми человек, и Чимин как никогда чувствует себя погано из-за того, что одет в дорогой светло-зелёный костюм и выглядит куда лучше и свежее, чем вопиющее большинство населяющих государство людей. Но Лайзе будто плевать, потому что она мажет по ним прохладным взглядом, а потом снова заглядывает в лицо тому, кто занял тело её любимого сына, всё ещё сохраняя молчание. — Я обещал тебе, что я найду способ сохранить жизнь твоему сыну, — говорит Марк. — Я сделал это. — Я знаю, кто такой Цветущий Сокджин. И как он выглядит, знаю тоже, — голос женщины кажется безмерно усталым и ломким, но при этом он преисполнен такого всепоглощающего облегчения, что Чимин начинает невольно улыбаться. Просто потому, что у него есть возможность помочь кому-то вернуть то нечто утерянное и важное, пусть ценой собственной силы. В конце концов, так он сохранит рассудок Юнги и свой собственный. Но вздрагивает, когда Лайза смотрит прямо на него, обращаясь ко всем своим тихим, ломким голосом: — Добрый день, господа. Вы проделали большой путь. Позвольте мне… — но Чонгук поспешно взбегает по ступеням вверх, когда она хочет встать на колени, выражая глубочайшее почтение, и придерживает за спину. — Не стоит, госпожа Лайза. Мы будем обязаны вам куда больше, чем вы нам. — Я бы поспорила, — тонкие губы женщины-энергетика трогает робкая улыбка. — Да и какая я вам госпожа… так, просто… — Я не хочу показаться грубым, но мы ещё успеем вдоволь наговориться, когда отправим этого парня туда, откуда он пришёл в мою голову, — раздаётся насмешливое. — У нас предстоит много работы. Можем ли мы… провернуть это примерно прямо сейчас? Имею в виду, немедленно? Прости, дружище, но я правда считаю, что боги должны оставаться там, где им самое место, — и Тэхён, скрестив на груди руки, опаляет пальцы Чонгука, всё ещё придерживающие плечи хозяйки хижины, ревнивым взглядом. — Тэ, серьёзно? — тихо произносит Херран. — Ты правда ревнуешь Чонгука к раздавленной горем женщине? — Я ревную Чонгука ко всему живому в этом мире, и именно в этом заключается проблема наших с Хосоком взаимоотношений, — отвечает иллюзионист, а потом хлопает в ладоши и морщит нос на ухмылку Марка. — Предлагаю начать прямо здесь. Лайза получит сына, мы получим трезвый рассудок любимых людей, небеса получат своего отпрыска обратно, а мы обсудим погоду и поедем дальше, у нас там повстанцы, если никто не забыл, или я один помню об этом раздражающем факторе? Лайза смотрит на него с пару мгновений, а затем кивает медленно-медленно. — Да, мы можем начать прямо здесь, если вам так угодно.
