Наше самое главное

      — Больше чая с ромашкой, насколько я помню. — Смит поставил на стол к Ханджи чашку с чаем, от которой исходили тонкие нотки запаха ромашки, но Зое тут же отвернула голову в сторону. Она сидела на кровати в своей комнате, которая была наполнена аурой одиночества и ненужности. Тут… было пусто. Чисто, но все-таки пусто. Приказ об уборке данной комнаты был озвучен Эрвином, чтобы по возвращении Ханджи из госпиталя она была в чистоте: в ее положении это было более, чем важно. Сколько она была в госпитале? Месяц. На ее счет четыре недели. Кошмарно это все, конечно, когда каждый день только и пичкают едой, причем насильно, так еще и ромашковым чаем, от вида и вкуса которого уже тошнит. Смит дал добро на ввод мяты, чтобы разнообразить ее рацион, но Зое, видимо, уже вовсе было все равно. До чего паршивое ощущение предательства, ощущение такой сильной раны в области сердца. Слишком сильной… — Ханджи… — Позвал ее Эрвин, когда не услышал никакой реакции на свои слова. Женщина неторопливо поднимает взгляд и смотрит на блондина, а тот лишь ужасается внутри себя. Она… такая бледная, худая. В ее положении женщины наоборот набирают вес, но лишь в том случае, когда больше едят, за двоих. Ханджи, казалось, ела только за малыша. Впалые щеки и глаза, в которых было пусто. Просто пустота. Пустыня. Они не сияли и не искрили, а просто меркли с каждой секундой. Если смотреть на них бесконечно долго, можно было увидеть израненную душу, что тосковала и плакала кровавыми слезами. — Ханджи, ты не должна изводить себя так сильно. Я понимаю, что тебе плохо, но мне кажется, что стоит немного поберечь свое здоровье. Хотя бы ради ребенка. — На этих словах в сердце будто воткнули иглу. На деле, о чем Смит мог только догадываться, она и жива была только из-за того, что теперь под ее ответственностью не только собственная душа, но и душа маленького человечка, который с каждым днем все больше и больше растет, которому она нужна, как самый родной человек, как половинка чего-то единого. Который назовет ее самым нежным в мире словом — мама. И она знала, что обязана сберечь себя только ради этого комочка. Кивок, по всей видимости, означающий согласие с его словами. Ханджи и не знала, что будет делать дальше. И что с ней в принципе будет происходить дальше. За последние четыре года она так привыкла к тому, что Леви рядом с ней, что теперь жизни без него просто не могла представить, но эти слова, что эхом врезались в уши… Ей никогда не забыть их. Никогда. Женщина еле заметно поджимает губы, а Смит присаживается перед ней и осторожно касается ее щеки. — Я привык видеть перед собой вечную улыбку и сияние твоих глаз, но где это сейчас? —  Спрашивает шепотом, все продолжая большим пальцем касаться ее щеки. — Не все в жизни гладко, разумеется, но ведь… Ханджи, в тебе живет целая жизнь, не можешь ты ее вовсе не ценить. Жизнь не кончается на одном только коротышке, так ведь? Быть может, даже сейчас ваша с ним не кончена, просто некоторые совершают ошибки. — Эрвин сделал вдох и чуть приблизился к измученному личику Зое, после чего губами коснулся ее лба. — Ты ведь знаешь, что в любом случае не останешься одна. У тебя, как минимум, есть я. Есть Моблит. Знаешь, такая небольшая кучка людей, которые непременно помогут тебе, в том числе и в воспитании нового величайшего воина всего человечества с такими же гениальными мозгами, как и у тебя, Ханджи. — На деле мужчина в своих словах был уверен. Он просто хотел ее поддержать. Безумно сильно хотел поддержать, потому как давно знал и несомненно верил. И даже он сам, вовсе не имея никаких отношений с Зое, кроме как рабочих и дружеских, был полностью уверен в том, что она не способна на измену. Даже нынешнее ее состояние и обида на этого коротышку говорили только об этом. Мало было всего этого и ему, и, видимо, ей. Оттого Смит сел рядом с ней на кровать и обнял, ласково целуя в висок. Он был для нее старшим братом, скорее всего. Человеком, который пригреет и пожалеет свою маленькую сестренку, которую обидели хулиганы. — Неужели я действительно заслужила в себе сомнений? — Ханджи спрашивает тихо, но слышно, утыкаясь горбатым носом в плечо командору Легиона разведки. Да, она действительно считала, что повода для сомнений в ней просто не было. Это и было так. Никогда не была она замечена с кем-то другим, да и к кому ревновать? К Эрвину? К человеку, который считает их обоих своими лучшими друзьями? Или к Майку, с которым вопрос закрыт вовсе. Может, Моблит? Мальчик, что без покраснения на лице и вовсе не посмотрит в ее сторону, не то, что сделать ребенка. И все это заставляло переживать еще больше, настолько сильно, что девушка выплакала все возможные водные ресурсы из своего организма… Но тайник всегда был, И теперь слезы вновь соленой дорожкой побежали по ее щекам, глаза краснели, как и кончик носа, а плечи, за которые обнимал ее Смит, слегка вздрагивали. — Нет, Ханджи. Ты никогда не заставляла сомневаться в себе, просто люди разные, только и всего. Все, хватит плакать. — Мужчина поднял ее голову и вытер слезы с ее лица, а затем снова поцеловал в лоб. — Побереги нервы для собственного малыша, который, будь уверена, уже тебя чувствует, а через некоторое время будет слышать, ты должна будешь радовать его заливистым смехом, а не слезами, иначе и он будет плаксой. Да и не думаю, что если бы он сомневался, то передал бы это тебе. — Смит достал из кармана небольшой сверток, положив его Ханджи на колени и там же развернув. Ползунки зеленого цвета, что бы подходили и мальчику, и девочке, плитка шоколада и записка, в которой говорилось от кого это и кому. — Он заботится о тебе и о твоем, нет, о вашем ребенке. Может, ты все же дашь ему шанс на искупление своей вины? Малышу в любом случае нужен отец, он должен расти в сбалансированной обстановке, не только с мамой или с папой.       Женщина смотрела на ползунки, и дышать становилось только труднее. Что он хочет этим сказать? Почему если он хочет что-то сказать, то не скажет этого с глазу на глазу, почему через Эрвина, почему ползунки, почему, почему, почему? Все вопросы сыпались таким же градом, как несколько минут назад слезы. Ханджи осмотрела приятную хлопковую ткань и сделала вдох. — Я понимаю. Просто… он не считает его своим. Он усомнился, понимаешь? И лучше мой ребенок будет жить вовсе без отца, чем с вечными подозрениями в моей неверности. А если он будет похож на меня, что тогда? Если не будет у него каких-то особых признаков того, что он Аккерман? Эрвин, это просто невозможно. — Женщина сильнее уткнулась носом ему в плечо, прижимаясь, словно стараясь спрятаться от этого мира и ситуации в целом. — Я уверен, что ему достаточно будет просто заглянуть в глаза вашего малыша, чтобы все было понятно и ясно. Все. Вытри слезы. Где та сильная женщина, которую я знал столько лет? Где она? Такая волевая, готовая придушить любого за себя, не давая в обиду? — Мужчина снова посмотрел в ее глаза, но снова поцеловал в лоб. Он попытался ее поругать, пожурить, словно маленькую девочку, но у него просто не получалось, не мог он смотреть в эти печальные, наполненные слезами глаза, просто не мог, и все! — Все будет хорошо, я тебе обещаю, — шепчет Смит, утыкаясь ей в макушку и еле заметно улыбаясь. Целует вновь, прерывисто и достаточно быстро, а затем все-таки берет чашку с чаем, давая ее Ханджи в руки. — Вот, держи. Должна выпить. — Он поглаживает ее по ладони и безумно сильно надеется, что все обойдется, что она будет в порядке. Не меньше он переживал и за Леви, ведь тот тоже был его другом, но Смит понимал, что в этом случае Аккерман действительно совершил серьезную ошибку, да и положение Зое заставляло его проявить больше сочувствия к ней, нежели к мелковатому другу. Все же она женщина, носящая под своим раненым сердцем его ребенка, это был еще один повод просто позаботиться о ней, как следует. Как минимум, ради здоровья Аккермана младшего. Усилий много, разумеется, но ничего не бывает в этом мире без сложностей, даже банальное человеческое счастье, которое стоит самых больших в мире усилий. К счастью, это Эрвин знал и понимал.

***

      Выше упомянутый Аккерман сидел в своей комнате. В комнате, которая раньше звалась «их» комнатой… От нее не осталось и следа. Ничего не осталось. Даже ее резинки для волос на спинке кровати нет больше. Нет, и все. Пусто. И он… тосковал. Безумно сильно. За своей самой любимой женщиной. Леви часто спал носом в подушку — это был ее запах. Боже, ее запах. Запах этой прекрасной женщины, которую он просто так глупо потерял. И ведь не только ее. Их ребенок. ЕГО дитя. Маленькое, сейчас размером с фасоль. Он потерял их обоих. Из-за своего поганого языка, из-за своей глупости!       Удар в стену, Аккерман скалится и сжимает зубы до скрипа. Как он мог… как он мог еще раз совершить такую ошибку — отпустить ее. Она плачет. Он слышит, как каждый вечер она плачет, он знает всегда, когда она плачет, ведь в этот момент его сердце тиски сжимают, он готов вырвать его из груди и отдать ей в руки, чтобы она заменила его сердце своим. Очередной удар в стену, с костяшек стекает кровь, но он этого не видит. Он знает, что ее сердце также сочится кровью, бьет еще, еще, еще. — Урод. Так бы дать по твоей роже. — Рычит тот сам на себя и бьет снова, а затем оседает на пол, прислоняясь спиной к стене. Он очень много пьет. Действительно много, но другого способа заглушить боль нет. Совсем.       Много раз по ночам он останавливался около входа в ее палату. Останавливался и слышал всхлипы… Всхлипы любимой женщины… Это ужасный звук. Но это заставляло его стоять, словно вкопанного, он был парализован. И ему безумно хотелось только одного… Зайти к ней и крепко обнять. Обнять настолько крепко, чтобы она забыла об этой боли и ранах, забыла обо всем. Помнила бы только его и его любовь, их любовь, которую они вместе должны подарить их будущему малышу… Малыш… Ведь она даже не скажет ему, когда родит. Не скажет, как назвала, не скажет пол, вес, рост. А вдруг это дочка? Маленькая девочка, которая будет нуждаться в баловстве, чтобы ей давали все-все, что она захочет. А вдруг сын? Будущий мужчина, которого нужно воспитать так, чтобы он бил морды таким, как его отец. Таким, кто заставляет возлюбленных плакать.       В его кармане лежало кольцо. С того дня, как произошла их ссора, он все топтался около дверей палаты, а теперь и комнаты, думая, когда же решится на этот поступок, может, если все делать резко и в лоб, то она простит его. Но в голове всплывало одно — ее крик. Ее крик, ее плач, ее всхлипы и истерика. Нет, она не простит его никогда… Она выгонит его. Просто выгонит и закроет перед его носом дверь, и… Она будет права! Просто по-человечески права. Он не мог поступать с ней так, он должен был верить ей, несмотря ни на что, но не все так, как она и он хотели. Не так, как планировали… Хотя… О каких планах может идти речь? Они не планировали ничего и никогда. Не было никакого плана. Не было такого, что он и она сядут и задумаются о будущем. Все делалось «на сегодня». Еще месяц назад они оба не были уверены, что доживут до завтра, но теперь... он обязан жить. Он обязан сделать жизнь двух самых лучших людей великолепной. Он обязан подарить своей женщине и своему ребенку весь мир. И, видит бог, сделает это.       Леви интенсивно встает и, вытирая кровь с костяшек, двигается в сторону комнаты Ханджи. К его огромному счастью Смита там уже не было. И идет он не с пустыми руками. Хитрюга прознал, что она тоннами ест сладкое, что любит чай, только уже не ромашковый, и что это единственное, что ее радует. И он хочет ее обрадовать. Леви остановился. Замер перед ее дверью. Он просто трус, боится зайти, боится снова сделать ей больно. Черт возьми. Аккерман решительно открывает дверь и заходит внутрь. — Ханджи, — с порога начинает тот, закрывая дверь и смотря на Зое. — Прости, я не хочу тебя нервировать, но… — мужчина застопорился. Он не знал, что сейчас может сказать. Просто не знал. — Ты любишь сладкое… Тебе это нужно. Тебе и нашему ребенку, так что вот, — он поставил на стол корзину со всеми возможными сладостями. Со всем, что только нашел на рынках и в лавках.       Зое смотрела на него квадратными глазами, а после только хотела было ответить, как Леви сделал пару шагов к ней и крепко обнял, одну руку положив ей на затылок и глубоко целуя. Месяц он не ощущал ее губ… Как было тяжело. Без этого сладкого привкуса вишни, она вся такая спелая и сочная, ее губы, они такие сла… Резкий удар по лицу, а Ханджи моментом отстраняется. — Пошел вон… — Чуть не плача шепчет та, нахмурив брови, а ее пухлые губы задрожали. — Ханджи, выслушай… — Но она не хотела его слушать, она нахмурилась еще сильнее и сжала губы, процедив сквозь них. — Пошел вон! Уходи! — Вскрикнула та и попыталась снова ударить его, но он не уйдет сейчас. Он крепко обнимает ее, прижимает к себе, но так, чтобы она могла его бить, что Ханджи и делала, но даже сейчас не сильно. Он держал ее, прижимал к себе, гладил по спине. — Бей, ну же… — Шепотом говорил он, еще крепче обнимая Зое. — Прости меня. Ударь еще двести, триста раз, но прости. Я прошу тебя. — Аккерман кратко выдыхает и еще крепче сжимает женщину в своих объятиях, начиная целовать все ее лицо, каждый миллиметр. — Прости… Прости… — Шепчет тот, не отпуская ее, а злость и бойкость девушки просто уходят… Она останавливается и уже ничего не делает, просто стоит. Пыл Леви безмерен. Он готов осыпать ее поцелуями с ног до головы, но в один момент он снова взглянул в эти глаза. Глаза, наполненные слезами. Она молчит. Молчит и смотрит на него, подобно раненному зверю. Так беспомощно, так беззащитно. Его сердце болит. Безумно сильно. Мужчина выдыхает и убирает прядь волос с ее лица, прикрывая глаза, прижавшись своим лбом к ее. — Я уйду, Ханджи… Но лишь для того, чтобы дать тебе прийти в себя. Я никогда не оставлю тебя и не брошу. Буду твоей тенью, буду обеспечивать вас, самых важных для меня людей, всем, чем вы только пожелаете… Я буду каждый день повторять тебе, как сильно я тебя люблю. Не дам тебе забыть об этом, буду напоминать. — мужчина берет ее ладонь в свою и нежно целует. — Буду любить безмерно сильно и бесконечно. А пока... прости меня, я ненавижу себя за твои слезы. — Аккерман вновь поднимает голову и нежно целует ее в губы, а после осторожно отпускает и покидает комнату.       Ему больно. У них одна боль на двоих. И вновь она готова кричать от ноющей и режущей боли в груди, вновь он готов избивать свои руки в кровь и мясо, но никакого толку не будет. Никакого. Казалось, в ее ушах эти слова застыли навечно, а в его глазах навсегда застыл такой ее образ… Со слезами на глазах. Его девочка со слезами! А он… он чертов урод, не иначе.       Сколько он уже не курил? Полгода. Время начать. Дым прожигает легкие, а боль разрывает сердце. Невыносимо смотреть в окно, на звезды, ведь эти мерцающие точки напоминают ему блеск слез в ее глазах. Но он ведь точно знал — эти глаза должны искриться счастьем и любовью! Он исправит это, непременно исправит, сделает ее самой счастливой женщиной во всем мире, сделает ее самой-самой, какой только возможно, сделает, сделает, сделает! Он сделает все, чтобы даже тень этой боли исчезла под лучами солнца.       Это была первая попытка из двух тысяч вернуть ее. Первая. Пробная. Он будет пробовать до конца, постоянно, пока не добьется своего, и… он никогда ее не отпустит впредь. К тому моменту пузожитель появится на свет, и тогда… это маленькое материальное воплощение их любви станет неким символом вечной близости. Он… он будет делать все для нее, своей жены, для своего ребенка, для ИХ семьи. Это была именно та женщина, с которой Аккерман готов был создать семью. Первая попытка. Отсчет пошел.