Наше самое главное

      — Но в целом ведь все в порядке? — Леви останавливается около стола Смита и смотрит тому в глаза, все пытаясь выискать в двух льдинках полезную для него информацию, но получается у него плохо, поэтому он моментом отводит взгляд в другую сторону и дышит через нос, подобно быку. — Да, в целом… У нее все хорошо, — Смит кивает, прокручивая в руках карандаш. — Регулярно ходит на обследование, все хорошо, никаких явных проблем нет. На удивление, даже рекомендации врача выполняет. — Мужчина и правда был удивлен этому факту. Обычно Ханджи несколько буйно относится к подобным указам, начинает истерить и утверждать, что ей оно вовсе не надо, а что сейчас? Неизвестно, пожалуй. И что можно вообще говорить о сломленном человеке? С самого рождения, пока человек растет и развивается, вместе с ним меняется и создается его характер. Темперамент, как следствие, тоже формируется постепенно. Наверное, Зое можно было назвать сангвиником. Она именно такая… Резкая, впечатлительная, эмоциональная, ЖИВАЯ! Леви в этом случае флегматик; пожалуй, характеристика данного типа темперамента подходит к нему, как никакая иная. Но что все-таки касательно характера? Это та часть человека, которая формируется при воздействии на него внешних событий от рождения и до более-менее устойчивого возраста. Та же Ханджи. Вечный интерес, стремление, изучение, она, как полагал Леви, и как было на самом деле, все свое детство гонялась за лягушками, ловила их, изучала, даже пыталась разрезать (что в процессе у нее получилось, и она собирала их сердечки). В целом, человек просто действительно непоседливый и, как результат, настоящий сумасброд. По сути дела тот, кто о себе вообще никак не думает, просто лезет, и все, любопытство перекрывает все чертоги разума, и Зое прется напролом. А Леви? Человек с более сложной душевной организацией. Причиной тому является, как минимум, его детство, начало его жизни. Сама Зое, да и пара особо близких людей, знали подобные подробности его жизни. Он был рожден и жил в Подземном городе. Следовательно, человек был просто приучен выживать. Постоянно искать подвох в чем-то. Ведь судьба просто использовала его как мяч, просто пиная из стороны в сторону. Смерть матери, уход Кенни, смерть Изабель и Фарлана. В процессе жизни все, что с ним происходило — потеря близкого человека. Отчасти, сейчас произошло то же самое, но было весомое отличие. В этом не было его прямой вины. Косвенная, быть может, но не прямая. Но здесь… Он сам лично взял и вонзил в сердце любимой женщины, что носит под сердцем его дитя, ржавый и тупой клинок. Настолько жестоко и безобразно, что картина ее наполняющихся слезами глаз сводит его с ума каждую секунду, все больше и больше. Он ее просто сломал. Сломал своими словами. Человек, который до этого был действительно живым, таким... импульсивным и заставляющим жить всех других, теперь просто был сломлен. Существовал. Притом только из-за жизни другого человека, который пока находится на начальной стадии развития. Который там месяц? Пятый уже… Черт возьми, его ребенку двадцать недель, а он толком не смог добиться прощения матери. Хотя на деле Леви не считал себя в перспективе заботливым и в принципе хорошим отцом. Что он мог дать? Ничего. Ладно, Ханджи тоже не показательная мамаша, но тем не менее, она женщина (ну чисто биологически точно), в ней это должно быть заложено природой — материнский инстинкт. То есть, он вполне осознавал, что она, по сути, более к этому готова, чем он. Во-первых, сам Леви был напрочь лишен детства. Чему он научит своего ребенка? Гонять кадетов? Воровать? Убивать? Так себе умения, хотя, размышляя об этом чуть более часто, он ловил себя на мысли, что эти умения малышу еще ой как пригодятся, ну, в более взрослом возрасте, разумеется. Но все-таки. Во-вторых, сам он не был обласкан и облюблен родителями, да, в самом раннем детстве мама посвящала ему свое время, он примерно понимал, что такое любить, но, по сути, не знал, как проявлять это по отношению к ребенку. Вот в голове ты знаешь, что карапуз в животе Зое является тебе родным и близким, что ты его любишь, но как это показать ему и уж тем более ей? Тяжкое занятие. Хотя с ней-то все проще, она взрослая, она его понимает, а дитя? Ребенок-то не будет знать, что у папы так себе жизнь и он не особо умеет выражать свои чувства, но ведь надо же! Черт возьми. —Скажи, а она не думала над именем? Ну, хоть примерно? — Спрашивает Аккерман, наконец-то остановившись. Смит был ему благодарен за это, так как его знатно бесило то, что Леви мотыляет из стороны в сторону. — Над именем? Нет, ничего подобного я не слышал. — Блондин пожимает плечами и наблюдает за изменениями в лице Леви. НИКАКИХ! Скала, а не человек, камень просто. И кто бы знал, что внутри у этой «скалы». Он готов выть, как пес брошенный, потому что не знает, что делать. Впервые ничего не решится силой, нужно словами, но словами он не умеет, начинается замыкаться в себе, надеясь, что хоть что-то внутри себя найдет, хоть малейший намек на то, как ему все исправить, как вновь стать для этой женщины чем-то большим, чем… никем. И как убрать слезы с ее глаз… — Я тебя понял, — наконец-то прерывает долгое молчание Леви и кивает Смиту, видимо, в знак прощания, после чего торопливо, но все с той же железной походкой удаляется из кабинета, бурча что-то себе под нос, а затем останавливаясь, как вкопанный, стоит только закрыться двери. — Насколько же ты правильно выглядишь… — Вслух проговорил свои мысли Леви, шепотом, чтобы слышал их только он. Причина его ступора стояла несколько дальше, видимо, не заметив его, пока что. Она ведь и правда выглядела правильно. Словно это так и должно быть, округлый живот, который прятался под свитером. Холодает все-таки, стоит беречь свое здоровье и здоровье будущего ребенка. Правильными казались расчесанные и чуть более длинные волосы. Такие же правильные и безумно любимые черты лица. И правильные вздрагивания, когда малыш, что характером непременно похож на Зое, вертелся в животе, за это получив прозвище «таракан». Леви заходит за угол, таким образом, чтобы он мог за ней наблюдать, а она за ним нет. Чтобы не видела и не расстраивалась лишний раз. Дожили, ведь раньше, завидев его, она всегда улыбалась, а теперь только льет слезы, вытирая поспешно, чтобы никто не видел и не посчитал ее больно слабой. В ту же секунду его взгляд зацепился за собеседника Зое. Бернер. Вот он, будущий шпион, который непременно ему поможет, если хочет сохранить свои половые признаки, человек, который сейчас буквально по пятам следует за Зое, и, на деле, Леви ему за это благодарен. Поскольку его самого Ханджи не особо жалует рядом, он рад, что на это есть Моблит. Однако, отдавать свою женщину этому хлюпику он не собирался. Все-таки чувство собственности остается с ним до последнего.

***

      — Я все же полагаю, что ты можешь выдать мне нужную информацию, — железный и холодный тон, брюнет буквально сверлит взглядом Моблита, который вжимает голову в плечи и кратко выдыхает. — Например? — Робко спрашивает тот, а сам Аккерман закатывает глаза. И как ВОТ ЭТО может помогать Ханджи? Ладно, помощь была, и он готов был это принять. Со временем. — Например, все. — Тут уже «конкретизировал» Леви, чуть наклонив голову вперед, какой-то жест угрозы, но светловолосый парень это так не воспринял. — Ну… Особо ничего не поменялось, — с неособой охотой отвечает парень, отведя взгляд в сторону. На деле, пусть он и оставлял это глубоко в себе, Ханджи была ему дорога, и он, как любой нормальный человек, не мог пересилить в себе чувство злости в адрес человека, который заставил ее страдать. Но здравый смысл здесь побеждает, Моблит прекрасно знает, что любовь у Зое цветет только к этому человеку, и что помочь ему — святое дело. — Так же ест сладкое, например… А, если хотите помочь, то было бы неплохо приобрести ей пояс, тяжело ходить. А еще носки шерстяные, чтобы ноги не мерзли. Ну и парочку более свободных вещей. Свитера, рубашки, желательно что-то теплое, потому что когда гуляет по вечерам, может простудиться. Можно еще большой шарф, с крупной вязкой. — Это уже домыслы самого Бернера, его забота о ней, так как сам он не желал оставлять Зое одну надолго, а попросить кого-то приобрести эти вещи ума не хватило. — Понял, — Аккерман кратко кивает и выдыхает. Он может помочь, а это безумно радовало. У него будет повод увидеться с Ханджи и он не упустит этот шанс ни за что на свете! Все-таки она сама, да и он-то теперь тоже, прекрасно знают, что дитя имеет прямое отношение к роду Аккерманов, и запретить ему помогать собственному ребенку было бы неправильно. Ну, он надеялся, что она будет мыслить именно подобным образом. Фиксирует все это на бумаге и моментом покидает комнату, направляясь в город.

***

      Надо смазать все двери маслом, невозможно же! Скрипят, словно им по двести лет. Хотя… В штабе, кажется, именно так и было. Открывает дверь в комнату возлюбленной очень и очень тихо, по возможности, разумеется. В комнате полумрак, еще слегка горит керосиновая лампа. Леви заглядывает внутрь и наблюдает великолепную для него картину. Ханджи сидит в кресле, а на ее животе книга, сборник для «самых маленьких». Прознала, что дети, вроде как, на этом сроке уже все слышат, оттого и читает иногда вслух, дабы порадовать малыша сказками, да и вообще чем-то интересным. Мужчина смотрит на это и узнает все. Слегка приоткрытый рот, когда спит, скошенные очки, некоторое беспокойство во сне… Вздыхает, понимая, что сейчас не может просто подойти и крепко ее обнять, убрав все беспокойство с ее сердца. Но может ведь сделать кое-что другое. Леви осторожно подходит к креслу и присаживается на колени перед ее ногами. Медленно и аккуратно он достает с корзины шерстяные носочки и, перед тем, как надевать их, слегка поглаживает ступни Зое, а затем целует ее в коленку, пристально наблюдая за тем, чтобы она спала. Все так же медленно и аккуратно надевает носочки на ее ножки. Видимо, она уже готовилась ко сну, так как на ней была спальная одежда. Тем лучше. Мужчина еще некоторое время борется с желанием крепко ее обнять, а затем понимает, что может сделать это, но несколько иначе. Поднявшись, Аккерман подходит поближе и, убрав книгу в сторону, притом сделав закладку на нужной странице, осторожно поднимает женщину на руки. Чертов пол, почему он ТАК скрипит?! Шаг. Второй. Третий. Прошли полпути. Нет, конечно, Леви мужчина сильный, однако и Ханджи теперь уж точно не пушинка, это почти что два человека на руках! Впрочем, таких родных и любимых можно было носить вечно. С горем и страданиями пополам доходит таки до кровати, опуская на нее Ханджи и уже собираясь укрыть ее одеялом, но… убьется головой о стену, если не сделает этого сейчас. Он осторожно присаживается на край кровати и приподнимает ее рубашку. Ну как ее… Его, вообще-то. Белоснежная, даже сейчас, кипельно-белая ЕГО рубашка. Она спит в ней… И он ощущает от этого невероятное чувство счастья. Леви осторожно укладывает ладонь на ее живот. Медленно проводит по его поверхности, гладит, а затем замирает и раскрывает рот. Толкается. Его ребенок толкается. Сейчас. В его ладонь. У нее в животе. Он в шоке. Просто в глубоком шоке. Нет, конечно, Леви не идиот и прекрасно знает, что пузожители проявляют некоторую активность в месте своего обитания, но он никогда не думал, что сам ощутит это. Он. Ощущал. Толчок. Своего. Ребенка. Это было потрясение, сумасшедшие эмоции, ему хотелось смеяться и плакать одновременно, просто не понимая толком причины, хотя причина уже второй раз стукает маленькой, видимо, ножкой по его ладони. Аккурат в центр его руки. И выводит его и состояния шока только то, что от чрезмерно сильных толчков Зое начинает ворочаться. Он замирает и молится всем богам, надеясь, что она не проснется. Он не хочет ее пугать, только и всего. Женщина спит крепко и просто переворачивается на бок, а Леви облегченно выдыхает, наклоняясь и прикладываясь к животу уже ухом. Наверное, он сошел с ума, и ему кажется, но он отчетливо слышит биение двух сердец. Сердца его любимой женщиной и не менее любимого ребенка. Редко когда Аккерман был способен улыбнуться, но сейчас улыбка на его губах цвела, пусть этого никто и не видел, но она была. Он был безумно счастлив, что сейчас у него есть возможность хоть мельком соприкоснуться со своей кровинушкой. Аккерман осторожно поворачивает голову и прижимается губами к выпуклому и безумно заметному животу. Это большая проблема. Он не хочет, чтобы на Зое думали плохо. Не хочет, чтобы о ней велись какие-то разговоры просто из-за того, что рядом нет мужчины, который мог бы назвать себя отцом ребенка прилюдно и открыто. Но Леви это сделает. При малейшей сплетне он разобьет инициатору все лицо и непременно сообщит всем и каждому, что женщина беременна именно от него, и что это ЕГО ребенок, за которого он оторвет все то, что висит не так, как ему надо. И даже сейчас рукой он слегка приобнимает живот, словно показываю ребенку, что никогда его не оставит, что он, пусть в перспективе и ужасный, но папа. Не просто отец, чисто биологически, а именно папа, который сам себе пообещал научиться выражать любовь и нежность по отношению к маленькому комочку, которому это необходимо. Продолжая губами прижиматься к животу, он теперь уже упирается в него лбом, мягко и нежно, шепотом, еле слышно говоря, практически просто шевеля губами: — Я тебя очень люблю… И маму люблю… Не балуйся там и не обижай ее… — наверное, это была первый шаг, скажем так, к отцовству. Но дитя, видимо, слишком много взяло от матери. Пинок, словно сопротивление, и еле слышное хихиканье, ведь Леви это забавляет. Он уже упрямится, подобно своей матери, однако, вряд ли это плохо. У нее сильный и волевой характер, и он надеялся, что их ребенок будет этим похож именно на Ханджи. — Он не обижает, — слышится хрипловатый голос откуда-то сверху. Леви замирает и ощущает страх. Просто животный страх. Она проснулась. Насколько давно? Как долго она наблюдает? Может, она испугалась? Может, в шоке? Черт возьми, да ведь он же похож на маньяка! Аккерман еле успокаивает обезумевшее сердце и отрывает голову от живота, смотря на Ханджи, понимая, что жить без нее невыносимо вовсе. — Прости, что разбудил… — Негромко говорит мужчина, а Зое в свою очередь подставляет руку под голову, поправляя очки и пытаясь разглядеть его силуэт при еле ощутимом свете. Наверное, за это время она успела успокоиться. Просто осознать некоторые вещи, да и время лечит, как говорится. Совсем скоро рана на сердце останется только лишь шрамом. Лишь бы не слишком заметным для их отношений в будущем. Для их более семейных отношений. — Ничего, — она пожала плечами, словно так и должно было быть, словно ждала этого. А может и правда ждала, кто знает. Может, ждала и надеялась, что скоро ее любимый коротышка явится к ней и что-нибудь сделает. Наверное, так и было, иначе тепло бы не разносилось по всему телу. — Ты… Как себя чувствуешь? — Осторожно спрашивает тот, подумав, что поговорить сейчас не такая уж и плохая идея. Да, всего-то двенадцать ночи, самое время для душевных бесед. — Все в порядке, как видишь, — Зое пожимает плечами и принимает сидячее положение в кровати, наблюдая за Леви, а затем чуть выдыхая и ерзая. — Ну и как, пинался? — Также задает вопрос, чему сам мужчина просто безмерно рад. Боже правый! Она его не выгоняет и не бьет, уже прекрасно! Он никогда не думал, что будет настолько радоваться тому, что Ханджи РАЗГОВАРИВАЕТ с ним. — Да, пинался, — кивает тот, смотря ей в глаза и понимая, что сейчас потонет ко всем чертям. Ну и все равно, в ее глазах утонуть ничуть не грех! — Тебе не больно, когда он так делает? Мне казалось, что пинки-то сильные. — Леви невольно начинается улыбаться. Дитюшечка-то унаследовала его силушку, как же забавно. — Нет, не больно, все хорошо. Он еще крутится. И сальто умеет делать, наверное. А еще ерзает по всему животу и постоянно бьется обо что-то. Ну, о стенки чаще всего. Как таракан. — Зое проговаривает это и смеется. А у Леви сердечный приступ. Он слишком долго не слышал ее смеха, слишком долго не мог наслаждаться им, и, хвала богам, она смеется! Она говорит с ним об ИХ ребенке и смеется! Он счастлив, непременно. — Таракан, значит… — Повторяет тот, снова кладя руку на живот и поглаживая его большим пальцем. — Слушай, а… ты не думала над именем? — Спрашивает с опаской и безумно осторожно, чтобы не спугнуть эту нежнейшую атмосферу. — Нет, не думала. Есть идеи? — Зое склоняет голову набок, ощущая, как внутри нее, помимо дитя, воркуют бабочки. Любовь. Обыкновенная, но безумно сильная любовь. Любовь, которая имеет материальной воплощение. Они влюблены, они любили, и вот она! Маленькая любовь, терроризирующая ладонь своего отца. — Не то чтобы есть, но мне хотелось бы поучаствовать в этом… Процессе. Процессе выбора имени нашему ребенку. — Он говорит так специально и смотрит на реакцию. Она спокойна. Приняла, значит, тот факт, что его самые первые слова в адрес дитя были просто ошибкой. И то хорошо. — Ну, тогда давай так. — предлагает Ханджи, снова поправляет очки. И сейчас уже нервничает, он это знает. Она всегда так делает, когда нервничает. — Если мальчик, то ты даешь имя, если девочка, то я. Идет? — Она смотрит на него, выжидая ответа, а тот интенсивно кивает головой. — Конечно, — озвучил свой ответ Леви и снова коснулся губами ее живота. — Ханджи, я понимаю, что я не вовремя, двенадцать часов ночи, но… прости меня. — Он выдыхает и закрывает глаза. — Я дурак, я это знаю. Но это, пожалуй, единственное, что я знаю. Мне невыносимо без тебя, я хочу быть рядом, помогать тебе. Хочу вторым узнавать все подробности развития и роста нашего ребенка. — Он делает краткий вдох и снова нежно целует выпуклый живот, аккурат в пупок. — Ты дурак, это правда, — женщина кивает и опускает взгляд, теперь уже нервно перебирая края покрывала. — Я не запрещаю тебе следить за развитием ребенка, — а вот тут как удар по сердцу, старательно же избегает слово «нашего», словно все еще обида гложет. Ну, впрочем, так и было, наверное. — Просто я пока не могу принять это полностью. Я головой понимаю, что ты сказал это от испуга, от неожиданности, я могу тебя оправдать, но мне пока еще больно. Просто больно осознавать это всем сердцем. Я люблю тебя, люблю нашего ребенка, — все-таки сказала, — но пока просто не могу принять того факта, что все это произошло. Надо… отойти. Убрать это все куда подальше, но пока у меня не получается. — Женщина качает головой, а он внимательно смотрит на нее, а затем поднимает голову. — Давай договоримся так. — Начинает Леви, приняв более удобное положение и сунув ладонь во внутренний карман. — Я не прав и я это знаю. Давай… Сделаем вот так. Если ты… В один момент поймешь, что не хочешь меня видеть никогда больше, ты его снимешь, — с этими словами он взял хрупкую женскую ладонь и надел на безымянный палец кольцо, аккуратное и тонкое, под стать ей самой. — А пока есть еще хоть малейшая надежда на прощение, носи его… Чтобы не было вопросов. Не было сплетен и домыслов. Ты беременна от своего мужа. От мужа, который тебя безумно любит, любит все, что с тобой связано. И когда боль отпустит тебя, я непременно официально стану этим самым мужем. А ты моей самой любимой женой. Я буду помогать всем, чем смогу. Если тебе что-то нужно, скажи мне. Хочешь чего-то, скажи. Я найду и привезу. Надо что-то — говори. Все будет. И мне бы хотелось хотя бы иногда иметь хоть какой-то контакт с нашим ребенком. Ты читаешь ему, да? Вот я бы тоже хотел беседовать с ним и читать. Если позволишь. Если нет — не буду лезть, лишь бы не нервничала. — Он сам был частично в шоке от своих слов. Неужели возможно было настолько сильно любить человека, что так поменялся его характер? Ну, вернее поведение, характер-то тот же. А на деле все это очень просто, это Ханджи. Именно это все и объясняет. С остальными он, пожалуй, такой же грубый и жестокий, а взгляд его полон равнодушия. Но как такое может происходить перед ликом единственных людей, которые у него остались. Да никак. И вот именно этой женщине и этому ребенку он готов был отдать ВСЕ свои эмоции. Научиться показывать их и показать, в конце концов. Он был готов это сделать и надеялся, что у него это все-таки получится. — Я поняла, — она кивнула посмотрела на кольцо, слегка поджимая губы, а затем вновь перевела взгляд на Леви. — Хорошо, если будет возможность — пожалуйста. — Зое пожимает плечами, а Леви радуется этой небольшой победе.Он встает и целует ее в верхнюю губу, винит себя потом за это, так как ощущает ее небольшую дрожь, она все-таки и правда переживает. Но не сделать этого было бы преступлением, поэтому особо себя не карает. — Ладно, я пойду. Спокойной ночи, я вас люблю, — проговаривает это третий раз за пол часа. Абсолютный рекорд. Просто наиболее абсолютный, он никогда, НИКОГДА так часто не говорил слово «люблю», но сейчас это было необходимо ей, чтобы она услышала это, что он любит, что он верит, доверяет, ждет, обожает. Ему было необходимо, чтобы она это услышала, а ей необходимо услышать.       Конечно, уснуть спокойно после этого не удалось ни одному, ни другой. Один смотрел в потолок и надеялся, что этот шаг был вторым шагом к ее прощению, к ней и к их будущей семье. А другая просто смотрела в окно и не могла понять, как же у него всегда так получается. Как же он сумел так надолго поселиться в ее сердце. И как ему постоянно удается сломать все стены, которые она выстраивает. А впрочем, ничего удивительного, Аккерман же. Зое глубоко выдыхает и, еще раз посмотрев на кольцо, что красовалось на ее пальце, прикрывает глаза, укладываясь на левый бок и старательно погружаясь в сон. Ей нужно спать, ведь каждый день происходит что-то новое, то, чему она должна уделить внимание. И она это непременно сделает. Уделит внимание самому главному.