Наше самое главное

      — Нет, ты все-таки постой, — в сотый раз повторяет Леви, шагая за широкоплечей фигурой командора, который намеренно ускоряет шаг. Надо сказать, что они у него и такие широкие, эти самые шаги, но Леви даже на своих коротких ногах непременно его догоняет и даже становится впереди него, будучи похожим на дитя малое, которое так активно выпрашивало конфетку. Жаль, что сладкое он не любит. — Она не собирается мне говорить имена, которые подобрала для нашего ребенка? — Он задает этот вопрос двести пятьдесят третий раз за эту неделю. Эрвин делает вдох и про себя повторяет успокаивающие мантры, мол, куда его еще убивать-то, жизнь и так потрепала, надо сделать вдох и терпеливо ответить. В двести пятьдесят третий раз терпеливо ответить. — Я не знаю, Леви. Она сказала мне, что уже подобрала два хороших имени, но какие именно — не сказала. Про тебя вообще речи не было, попробуй спросить у нее, а не у меня. Да и оно логично было бы, не Эрвин же все-таки беременный, а Ханджи. Но спрашивать у нее Аккерман почему-то не хотел. Он, наверное, сам не верил в это чувство, такое щекотливое чувство… страха. Но это другое, не совсем стандартное. Ему все по плечу в этой жизни, за исключением, как раз таки, сумасшедшей очкастой дамочки, которая сейчас выглядит наиболее забавно, чем когда-либо. Носится по всему штабу, как улитка, у которой перевернулся панцирь вперед. Пузатая такая, это действительно выглядело забавно, особенно когда ты абсолютно точно уверен, что в этой ее округлости живет уже конкретно похожее на тебя… существо. Да, иногда Леви выражался именно так, не при Ханджи, разумеется. Хотя тяжело было сказать что-то при человеке, к которому ты даже подойти не можешь. Вот тебе и здравствуйте, неадекватности и капризы, когда Зое то плачет, потому что цветочек завял, то ей яблоко жалко есть, а очень хочется. И за что вот такой подарок судьбы-то? Она и так больная, зачем еще это вот все? И самой большой ее странностью, в особенности последние пару недель, стал один интересный факт. Ни в каком таком виде она Аккермана видеть не желала вообще. Говорить с натяжкой не придется, за месяц до этого отношения их можно было бы даже назвать удачными. Он, окрыленный первыми пинками ребенка, таскал ей шоколад, который та уплетала за обе щеки, а она, радуясь этому событию, даже позволяла Капитану играть роль заботливого мужа и в перспективе заботливого отца, иногда даже гуляла с ним вечером, кутаясь в теплый шарф под его привычные ворчания. И все, казалось бы, хорошо, он не переходил никаких дозволенных границ, хоть и очень хотел, а она была под надежным присмотром. Но вот тебе здравствуй, неожиданность, когда в один из вечеров его просто выгнали из комнаты, не объясняя ничего. На больных обижаться — себе дороже, да и не мог он обижаться на нее. Никто бы не смог на нее обидеться. Как можно обидеться на женщину, которая наглаживает округлый живот, довольно улыбаясь и сообщая о том, что у нее там, в животе-то, собственно, таракан бегает. Никак иначе она это не ощущала. Изначально, услышав данное выражение, у Леви стал дергаться глаз. Таракан? Серьезно?! Ладно, Зое, черт с тобой. Пусть будет таракан. Любой каприз за Вашу душу, так сказать, он готов был терпеть все что угодно, но и тут система дала сбой, его все-таки выгнали. Леви так-то решил, что аномальная сегодня просто не в том настроении, чтобы нежничать с ним, но и на следующий день история была та же. — А, главное, с остальными она там ходит, улыбается, а как я, так пошел вон! — Возмущался тот, слегка сведя брови к переносице. Морщины его уже ждут. Смит был, похоже, личным психологом, который уже начинал учить молитвы для всех божественных существ разом, лишь бы эти двое уже наконец-то сошлись и не морочили ему голову. Тут отчеты заполнять надо, а тут эти двое, то одна страдает по яблоку, называя себя убийцей, то другой мечется перед тобой, рассказывая о том, как тяжело общаться с беременной женщиной, особенно когда срок у нее такой интересный, седьмой месяц, однако, туда-сюда и уже пеленки менять надо, а он им вариантов имен даже не знает! — В общем, Эрвин, — весьма сурово для своего вида проговорил Аккерман, а Эрвин даже остановился, смотря на нее и ожидая. — Выясни, как будут звать моего сына или дочь. Пожалуйста, — в конце добавляет с натяжкой так называемое «волшебное» слово, которое каким-то образом должно было помочь Эрвину в его нелегком деле. Смит заказывает глаза, будучи явно не в восторге от этой идеи, но все-таки кратко кивает, удаляясь в сторону своего кабинета. И вот каким образом он должен это узнать? Спрашивать прямо абсолютно бесполезно, она уверенно делает вид, что вообще не слышит вопроса, ехидно улыбаясь. Знает же, чертовка, что это коротышка суетится, вот и играется, как ей только хочется. В целом-то, имеет права, сам дал волю, о чем уже и пожалел несколько раз, но потом принял один единственный для себя факт — Зое всего дороже. Нехотя, сквозь зубы, но принять его все-таки пришлось. Любовь вообще чувство гиблое, как говорится, страшнее, чем война. Она и вовсе не оставляет ему никакого выбора. Пару раз он даже подумывал о привороте на крови, но потом откидывал эти мысли в сторону, прекрасно понимая, что Ханджи, как ученая, не будет заниматься подобной чепухой. Но другого объяснения своим чувствам он просто не мог найти. Что она такого сделала, что у него от одного ее вида замирает сердце? Ну она же… Странная. Неадекватная какая-то. Не сказать, что очень уж красавица. Нет, для него, конечно же, краше просто быть не может, но ведь дело далеко не в этом! Тогда в чем? Черт его знает. Слишком много мыслей и дум последнее время, а все из-за того, что над ним беспощадно издеваются, а он вынужден терпеть. Благо, сам это понимал.

***

      — Ханджи, ты все равно ходишь медленнее меня, — да, тут он однозначно угадал. Она, пока ходила, просто кипела и пыхтела, было тяжело. Об этом Леви позаботился еще ранее, приобрел ей пояс, который помогал поддерживать ее округлый живот, но даже этот пояс сейчас ей абсолютно не помогал, она шагала медленно, раскачивалась из стороны в сторону, как медвежонок, так еще и ворчала себе под нос, что кто-то козел, а ей мучаться. Козлом, видимо, был Леви, но то не страшно, хорошо не матом. — И что теперь? — Возмущается так, словно он у нее отобрать что-то старается, а ему, уже несколько раз причисленному к лику святых, остается только сделать вдох, придержав будущую мать за поясницу и двинуться в сторону ее комнаты, чуть более медленнее, чем прежде, зато надежнее. — Ничего, хватит бегать, к твоему сведению это несколько вредно, — Леви всегда рядом с ней говорил спокойно, это был своеобразный баланс во вселенной, она на эмоциях, а он… нет. Вот и весь секрет стабильности. Его стабильно посылали, но это неважно, главное, что стабильно! И регулярно. На деле, хоть Аккерман и пережил достаточно много в своей жизни, видел, как умирают его близкие люди, потерял столько, сколько и обрести-то не успел, но реагировать спокойно на пузатую Зое он просто не мог. Он даже и не знал, откуда в нем вообще столько эмоций, но они действительно были. Он ощущал тревогу, боялся за Ханджи и за ребенка. Все что угодно могло случиться, особенно в ближайшие пару месяцев. И он морально готовил себя ко всему, прекрасно понимая, что в этой ситуации полностью виноват он и только он. Очкастая не из тех, кто мог бы забеременеть специально, он сделал ошибку, которая теперь и вовсе не ошибка, а почти полноценный человек, за которого он несет большую ответственность. И за его двинутую мать тоже. В этом случае дитя было более выгодным вариантом, там еще можно было побороть Зоевские гены, а с самой Ханджи такая схема не работала, как головой стукнулась в детстве, так вот и осталась. Именно поэтому он решил, что голову своего ребенка беречь будет максимально усердно, второго такого же больного человека человечество может просто не пережить, люди добровольно сдадутся титанам, да и только. — Ой, да что ты говоришь, — вот эта ее фраза выводила Леви из себя просто за секунду и она, зараза очкастая, постоянно ее повторяла. Но он все еще терпеть. Делал глубокий вдох через ноздри, все также придерживая любимую и изящную спину, шагая дальше. Джентльмен с него путный. Дверь открыл, в кресло усадил, обувь снял, носочки надел. Вот с последними двумя пунктами были конкретные проблемы. Носки она надевать не хотела, но приходилось заставлять, либо же приходить к ней ночью и надевать самому. С обувью катастрофа полнейшая. Долго он ей искал легкие какие-то тапочки, так как отекшие ноги просто не влезали в массивные военные сапоги, да и куда ей эти сапоги. Ханджи то и дело возмущалась, но не сопротивлялась, а Леви только лишь дышал через ноздри, как бык, но со стороны оно выглядело куда более спокойно. — Ты думала насчет имен? — Как бы случайно спрашивает Аккерман, закатывая ей штанины и опуская ее ноги в теплую воду, которую он только что и сотворил посредством подогрева холодной. — Думала, — утвердительно кивает Ханджи, довольно ерзая, явно наслаждаясь теплом, в которое так заботливо окунули ее ступни. — Не хотела бы поделиться такой полезной информацией, я ведь не последний, кому стоит это знать, верно? — В его голосе ощущается легкое раздражение, от него никуда не денешься, да и оно вполне обоснованно. Потому что он и правда хотел знать этот момент заранее, мало ли какой бред придет в голову очкастой особе, можно же будет еще остановить ее, пока это возможно, будет шанс дать собственному ребенку нормальную жизнь. — Нет, не хотела, — вот как ножом в спину, как так-то?! — Попозже, родится — скажу. — И вот с этой женщиной ему предстоит воспитывать будущее поколение, с ума сойти можно. — Мне кажется, этот вопрос можно обсудить заранее, нет? — Леви не теряет надежды, и, поднимаясь, подходит к Зое ближе, смотря в ее карие глаза, в которых он, признаться честно, давно готов утонуть. — Ты прав, — и вот, казалось бы, ликует его душа и разум, — тебе кажется, — и снова все вдребезги разбито. — Хорошо, я тебя понял, — спорить с ней смысла не было, она просто ерничает и не хочет говорить, поэтому и желания у него не было такого — спорить. Аккерман приближается еще ближе, убирает прядь ее волос за ухо. Они стали чуть более длинные, чем обычно, он точно не мог сказать, нравится ему это или нет. Аккерман смотрит в глаза, все такие же родные, как и прежде, наблюдает за тем, как именно она реагирует на него, ведь нервировать и раздражать ее не было никакого желания, только вред будет, а ему оно надо? Нет, конечно. Но реакции отрицательной не последовало, женщина не дергалась, даже не хмурилась, просто смотрела, не желая отводить взгляд. Сами святые стены велели совершить то, за чем он действительно скучал. Для Леви не столько слова были важны, сколько действия. Касание его пересохших губ к ее, по-прежнему нежным и любимым, заставляли сердце трепетать, притом сразу три сердца одновременно. При каждом поцелуе одна его ладонь всегда была на щеке Ханджи, а вторая на животе, ласково поглаживая и нащупывая маленький бугорок, который становился еще более крупным от его касаний к округлости. Все такое родное и любимое, что даже не хочется прерываться. Леви не целует ее очень долго в таком положении, она слишком часто дышит, ей действительно тяжело дышать, с чем это конкретно связано, он не знал, но полагал, что у всех беременных возникает подобная ситуация. Поэтому остаток времени, пока аномальная еще находится в легком шоке, он просто утыкается своим лбом в ее, не прекращая поглаживать живот, надеясь, что с ним не будут обращаться так же, как и до этого. Сейчас Ханджи ощутила несколько другое чувство… Вину. Очень сильную вину. Настолько, что внутри стало очень больно. Больно от осознания, что настолько самодостаточный и свободолюбивый человек настолько сильно старается быть ближе, быть роднее, любимее, а она… А она дура просто, что даже оскорблением не назвать, правда же. Женщина кратко выдыхает, дотягиваясь до его плеча, осторожно обнимая и так нежно, словно впервые, касаясь его щеки, как всегда, очень гладкой и приятной. Трется носом, ластится щекой, а внутри разливается щекотка, такая забавная, что даже невольно и неконтролируемо улыбается, вновь находя сухие и шершавые губы, кратко целуя сначала верхнюю, потом нижнюю, потом вновь верхнюю и так несколько раз. За эти поцелуи он душу Дьяволу готов продать, но пока оно не требовалось.       Ценнее такого ласкового момента ничего не было. Он вытирает ее ноги сухим полотенцем, вновь надевает на нее теплые носочки и с той же заботой помогает дойти на кровати. Укладывается поудобнее и сам, смотря несколько секунд, ложится рядом. Последнее время они очень редко спали вместе, это было… намного интимнее любой близости. Ее живот, упирающийся в него, ее теплые руки, что лежали на спине и тихое дыхание, обжигающее шею. — Хочу постоянно спать с тобой, аномальная, — шепчет привычно для нее, да и обращение обоснованно. А она что? Улыбается, довольно трется горбатым носом о его предплечье и буквально через несколько минут сопит, как дитя малое, что было под надежной защитой любимого коротышки. И она уже очень давно его простила, не прекращая любить ни на одну секунду, лишь только отголоски тех самых слов мешали сказать об этом. Словно всякий раз, когда такие простые слова должны быть сказаны, сзади появляется тень прошлого, зажимая ей рот, и она не может этого сказать. Вот и больно бывает обоим, но каждую рану залечивает такой вот сон. Сон с самым любимым человеком. И не одним, между прочим.