Подняться с колен. Исповедь Сиуна

      Осенью моя жизнь кардинально поменяла вектор.       А причиной стал опять-таки Герцог, который вернулся в наш мир как нельзя более вовремя: в тот самый момент, когда Талом Верделет чуть было не придушил меня к чёртовой матери.       Ворча и ругаясь, что о какой, мол, империи может идти речь, если даже Бригаду невозможно оставить без присмотра, Герцог растащил нас по разным углам и устроил обстоятельное разбирательство на всю оставшуюся ночь. Тогда-то и всплыли все подробности наших болезненных отношений, о чём сюзерен действительно был не в курсе. Или искусно делал вид, что не в курсе.       Надо сказать, господин Верделет не сдавался до конца: он так и не признался, что купил меня в Авилоне, а не «спас из горящего дома» романтично. Впрочем, гнева сюзерена для него хватило и за всё остальное. Мне довелось наблюдать редчайшую картину, как великого Верделета отчитывают, что мальчишку, и это чрезвычайно грело душу. Было решено, что моему «ученичеству» у него пора положить конец. Но что же, в таком случае, делать со мной дальше? Ведь ни к какой полезной для Круга деятельности я не был приспособлен – равно, как и к самостоятельной жизни на поверхности. Я только начинал узнавать мир и во всём был подобен ребёнку. «Тогда ступай учиться», – усмехнулся Герцог VII и пообещал с сентября отправить меня в Чертоградский университет на отделение, готовящее демонов ради дальнейшей службы Седьмому Кругу.       Платить за учёбу мне было нечем. Этот вопрос Герцог обещал устроить посредством целевого направления, которое я должен буду потом отработать в течение семи лет. Но даже так в голове рождались всё новые и новые вопросы: если я всё-таки решусь уйти от господина Верделета, мне просто негде будет жить и не на что питаться. До меня только сейчас начала доходить обратная сторона желанной свободы: никто не тронет меня, но и заботиться обо мне тоже никто не станет.       Так или иначе, возвращаться в особняк господина Верделета я категорически не желал, о чём и заявил ему в присутствии Герцога. Мы словно бы официально оформляли развод, и демон не остался в долгу: перекрыл банковский счёт со своими подачками и ласково пожелал мне сдохнуть где-нибудь в подворотне, в нищете и холоде, - как я того и заслуживаю. Он отпускал меня так легко, лишь пребывая в полной уверенности, что не пройдёт и недели – и я приползу, в слезах умоляя принять меня обратно.       В ту ночь я был крайне взбешён, я рвал все нити без малейшего сожаления. Однако Талом Верделет был не так уж и далёк от истины: останься я, как и предполагал он, тогда предоставлен сам себе, с обрушившейся на меня внезапной свободой, не совладал бы.       Выход неожиданно нашёл Никей. Узнав о переменах в моей жизни и связанных с этим трудностях, он без лишних колебаний пригласил меня квартирантом к себе.       – У меня в Чертограде однушка, - счёл он своим долгом предупредить, – так что будет тесновато.       Я ухватился за шанс, несмотря на предчувствие, что поступать так не слишком честно с моей стороны. Никей смотрел на мир просто и открыто, тогда он и подумать не мог, что соседство с демоньём, вроде меня, способно разрушить его жизнь раз и навсегда. И поэтому он шёл на сближение с упорством поезда с неисправными тормозами.       Я тоже в ту пору знал его недостаточно хорошо, чтобы понять: заводила-музыкант, душа компании и неунывающий оптимист, он был страшно одинок. Единственный южанин в Чертоградской Миртании, менестрель среди воинов, - он никак не находил признания в той среде, в которой вращался и которой дышал с четырнадцати лет. В Отряде его любили, но никогда не воспринимали всерьёз: не равным он был, а, скорее, «талисманом команды», приносящим радость, но в бою бесполезным. Похожие функции в Отряде исполняла и его названая сестра, леди Алесса, но теперь – счастливая супруга инфернального чудища – она казалась Никею недосягаемо далёкой, а он себе – окончательно забытым и покинутым. Так что в меня когтями своей бескорыстной помощи он вцепился тогда не столько по доброте душевной, сколько из страха остаться наедине со своим горем. Всеми этими подробностями я проникся уже после того, как вернулся в Чертоград и стал жить вместе с ним.       Квартирка Никея, в сравнении с хоромами, где приходилось обитать раньше, действительно казалась крохотной, но для меня это не имело никакого значения. С первых же минут здесь я почувствовал себя легко и безопасно, словно тяжеленные цепи, тянувшие меня на дно, осыпались ржавыми шкварками перед самым порогом. Никей указал на диван в его единственной комнате и предложил чувствовать себя как дома. У меня – в жизни никогда не имевшего не то что дома, но и вообще чего бы то ни было своего, - эти слова отозвались в груди бешеным сердцебиением. Я смотрел на Никея неотрывно, но никак не мог придумать, чем отблагодарить его за столь щедрый дар. В Авилоне с возвратом долгов было несравненно проще, но шрам от ножа Хедды на щеке беспрестанно напоминал, что теперь я живу в ином мире, с совсем иными правилами игры, и, если я твёрдо решил остаться здесь, мне придётся выкорчёвывать из себя старые понятия и привычки.       Нивелировкой мировоззрения я усиленно занимался в компании своих сэнсеев. Даже после переезда из летней резиденции Некра-тан и Валкот-рим не остудили свой пыл в попытках сделать из меня «полноценного человека». Лето и наши тренировки сблизили их ещё больше, теперь они официально встречались, мне же в их игре «в семью» досталась роль совместного детёныша. Со стороны мы втроём – великовозрастные детишки, - должно быть, выглядели откровенно глупо, но сэнсеям было плевать на мнение со стороны: они действительно вкладывали душу в эту игру. Наши встречи давно уже вышли за предел «позлить Талома Верделета»: посещая домашний тренировочный зал Валкот-рима, я и не вспоминал о бывшем хозяине. И не заметил, как от простого восхищения Валкот-римом, перешёл к подражанию и в конце концов полностью впитал в себя идеологию Седьмого Круга – как её понимал он. Я начал оценивать право на свободу с позиции наличия силы, чтобы её добыть и после суметь защитить от дальнейших посягательств. Я сполна проникся культом силы и искренне проклял свою немощность.       Той осенью изменения во мне происходили столь стремительно, что уследить за ними было не под силу даже мне самому. Всей душой я возненавидел того Лайонела, который по незнанию, слабости и лени загнал меня в яму рабства, из которой я – чуял нутром – всё ещё не выкарабкался, несмотря на заступничество Герцога и обещания господина Верделета держаться подальше. «Статус в обществе – всего лишь бирка для слепых легковерных лохов, - говорил Валкот-рим. – На самом деле, раб даже в кресле правителя останется рабом. Покинуть цепь сможешь лишь тогда, когда начнёшь думать, как свободная, самостоятельная единица». И я не представлял, с чего должен начать. Я ещё слишком мало знал об окружающем мире.       Пробелы в образовании принялся восполнять с усердием фанатика. Из университета, в который, по милости Герцога, попал, я старался вытрясти всё до последней крупицы. Программа Чертоградского университета была полностью разработана Седьмым Кругом и для нужд Седьмого Круга, поэтому сильно отличалась от общепринятой в Валории. Здесь не было разделения на факультеты, как в других высших учебных заведениях. Специализация определялась отделением, но база у всех была одна: это был расширенный курс физической магии и теории изнанки мира, естественные науки и философия.       Моё отделение – прикладной метафизики – предназначалось не для простых смертных: здесь проходили подготовку (или вернее будет сказать переподготовку) демоны-переселенцы из Преисподнего мира, желающие жить и работать в разветвлённой структуре Бригады VII. Диплом об окончании этого курса давал шанс получить должность на службе у Герцога VII, но, по слухам, выпускные экзамены выдерживали далеко не все.       Под страшным словом «метафизика» демоны маскировали учение о магии Преисподнего мира. В отличие от базового курса, формулы и заклинания играли здесь меньшую роль. Предпочтение отдавалось психофизическим процессам и, конечно же, силам Хаоса – источника изначальной природной мощи демонов.       Учиться было тяжело, поскольку практические занятия, рассчитанные на полноценных демонов, я, вообще не имеющий лита – то есть ни одной души, кроме собственной, - не тянул. Любой из демонов-сокурсников, даже с самым бедняцким энергозапасом, был потенциально сильнее меня. Даже язык Хаоса – исходник, – на котором строилось большинство магических формул, я знал так плохо, что изучать пришлось почти с нуля. Однако я налегал на психосоматику и сопутствующие гуманитарные дисциплины и кое-как ухитрялся держаться на плаву.       Из университета я не вылезал с утра до заката. Вечера проводил на тренировках у Валкот-рима, а после приползал домой, где, борясь со сном, слушал игру Никея.       Совершенно случайно всплыло, что Никей тоже числился в моём университете – на отделении общественных наук и журналистки. Но иначе чем «числился» назвать это было нельзя: к магии в целом предрасположенности не имел, желания учиться не обнаруживал и посещал занятия лишь по большим праздникам. Однако каким-то чудом сумел дожить аж до второго курса. Увидев мои ошалелые глаза, он скривился и раскрыл секрет:       – Это всё Вран, - протянул кисло. – Банкет оплачивает, я хочу сказать.       – Тогда почему ты не учишься, как положено?       – Я не просил. - Мина стала непередаваемо брезгливой. – Он хочет считать себя в долгу у моего старшего брата. Родного, - пояснил на всякий случай. – Но Ирсаю от него ничего не нужно, вот Вран и отыгрывается на мне. Квартира эта. Универ. В Отряд я сам вступил, но поскольку Вран его лично курирует, от опеки его теперь никуда не деться.       – Странный ты, - смеюсь тихонько. – Всё есть у человека, а недоволен вдруг.       – Мне казалось, что уж ты-то должен понимать! Разве не ты жилы рвёшь, чтобы встать на ноги и избавиться от чужих подачек?       – Тогда почему ты от них не избавишься? Уйди из университета, из Отряда, продай квартиру, брось ему в лицо его деньги! – Я говорил не всерьёз, просто на волне хорошего настроения, но в глубине души не мог смириться с нытьём того, кто получил даром всё, о чём можно только мечтать, и ни капли того не ценит. Однако Никей, глядя на меня, всё понял и резко посуровел:       – Чьи это слова, Сиун? Ты никогда не язвил на ветер прежде. Дай угадаю: Валкот Иблис?       Никей относился к Валкот-риму весьма предвзято. Лучше, чем к Талому Верделету, но ненамного. Причина проста: когда-то на заре эпохи Отряда Валкот-рим увивался за юной леди Алессой – недолго и абсолютно безрезультатно, но Никей ему до сих пор не простил. Впрочем, несмотря на антипатию, он никогда не пытался повлиять на моё отношение к сэнсею, как это было в случае с господином Верделетом.       К слову, господина Верделета я в тот сентябрь не видел ни разу. Это было подозрительно, но я, по наивности своей, очень хотел верить, будто меня, наконец, оставили в покое. Не так уж ему и нужен был, – рассудил я и выдохнул с облегчением. С тех пор стараюсь больше никогда не торопиться с выводами.