Подняться с колен. Исповедь Сиуна

      Выходные дни я проводил в компании Никея и Хедды Соломенной в штабе Отряда. Этот огромный особняк в центре града был для миртанцев одновременно и тренировочной площадкой, и домом. Задумывался он как некая коммуна, где все участники Отряда могли бы жить вместе. На практике выходило не совсем так: постоянно в доме обитали лишь побратим Никея Арнэ Хальбранд, Хедда и их командор Ратмир. Воительница Виния Арстен делила время между своим миртанским семейством на севере и работой наставника крылатых магов на юге: в Чертограде, как следствие, появлялась крайне редко. Никей жил отдельно всегда, а леди Алесса с начала осени переехала в дом мужа, впрочем, штаб до сих пор был наполнен её присутствием.       Леди заглядывала в родной Отряд едва ли не каждый день и порой засиживалась в гостиной до позднего вечера, увлечённо рисуя что-то в альбоме, либо играя на рояле. Особенно выразительно ей удавались песни, что они играли и пели вместе с Никеем на два голоса: в такие моменты в нём, и прежде вкладывавшем в игру всю душу, открывалось второе дыхание, его жизнь горела так ярко, что я боялся ослепнуть, но всё равно не мог оторвать глаз. Дуэт названых брата и сестры был поистине великолепен, их музыкальное чутьё обострялось до предела, и тогда они могли понимать друг друга не только без слов, но порой даже и без взглядов. Глядя на это, сложно было поверить, что они не созданы друг для друга. По крайней мере, меня просто разрывал вопрос: как при всей их близости и взаимопонимании, Алесса до сих пор могла не догадаться о чувствах своего «побратима»? А если знала и молчала – потому что не собиралась отвечать ему взаимностью – не слишком ли это жестоко для «любящей сестры»?       Она вела себя, как ни в чём не бывало, рассчитывая, что даже после её замужества в Отряде между ними всё останется по-прежнему. Вот только это было иллюзией: трещина между братом и сестрой уже легла, хотя пока и не бросалась в глаза. Ей не нужно было притворяться счастливой молодой женой перед товарищами – она была по-настоящему счастлива. Хоть ей и нравилось сидеть в гостиной Отряда с друзьями, ближе к вечеру леди всё чаще посматривала в окно – не идёт ли за ней её милый демон.       Всё это доводило Никея до отчаяния, но он терпел и не показывал виду. Единственным, кто видел его страдания, был я. Поначалу он и от меня пытался скрывать, но можно ли утаить такую тяжёлую и всепоглощающую тоску в глазах от того, кто ловил каждый его взгляд, затаив дыхание? Знание его горестей отнюдь не придавало мне сил, я сам начал изводить себя думами о том, как ему помочь, но в голову не приходило ничего путного.       Напротив, чем больше думал, тем дурнее мысли одолевали меня. Ночами я долго не мог уснуть, следя за его сбивчивым дыханием со своего дивана. Никей спал очень беспокойно: вертелся во сне и метался по кровати, вздрагивал, а порой даже как будто падал, вцепившись в постель. После вечерних визитов в отрядную гостиную это его состояние усугублялось. Однажды я по-настоящему испугался, заподозрив в происходящем Абадона Абиссального, который вполне мог приревновать свою прекрасную супругу к побратиму и пустить в ход демоническую магию, против которой не выстоит ни один из живущих. Но, окунувшись в сознание спящего Никея, я не нашёл в нём следов Изначального Хаоса – а ведь Он бурлил и клокотал во мне каждый раз при одном лишь намёке на приближение Абадона к штабу.       Это отнюдь не успокоило меня. Всё стало намного хуже и запутанней, стоило мне вообще прикоснуться к Никею. До сих пор я стойко гнал от себя мысли о чём-то большем, нежели любовании им со стороны: я знал, что должен сбежать как можно дальше от тех извращённых категорий, которыми научил меня мыслить родной Авилон… Но в ту ночь желание прожгло меня внезапно и насквозь, сдавив горло и лишив остатков воздуха. Каким-то невероятным отчаянным усилием воли я остановил свои руки, жадно тянущиеся к телу Никея, – и, кляня свою слабость, не смог потом уснуть до самого утра.       Наутро я смотрел на Никея Акени уже совсем другими глазами. Он же продолжал видеть во мне друга и квартиранта, совсем не чуя подмены. В университете я налёг на учёбу, как проклятый, лишь бы изгнать все те смутные и смущающие образы, заполонившие мой разум. У меня даже почти получилось… но на третью пару общего потока Никей зачем-то явился лично. Шутил и балагурил с особым рвением вместе с теми, кто уже не чаял увидеть его на лекциях, - и по тому я понял: дела его плохи от слова «совсем».       Мне стало стыдно за свои мысли и сомнения, поэтому едва дождавшись конца лекции, я увёл его из универа прочь. Прогулы оставшихся пар его вообще никак не волновали – бесцельно гуляя в парке рядом со мной, он, словно на дно морское, погрузился в себя. Я не решался спрашивать до тех пор, пока он, вынырнув из пучины, вдруг не предложил отправиться в ларёк за спиртным.       – Вытащил тебя из аудитории впервые прогулять пары – каков повод, а! – всё ещё пытался отшучиваться он, но меня этим было уже не провести. – С Алессой сегодня с утра гулял, – признался он дома после второй рюмки. – И вдруг плохо ей стало, в больницу отвёл. – Он замолчал так, словно сам весь целиком был открытой раной и любой лишний звук мог его потревожить. Я тогда не мог понять всего драматизма этой паузы – не по мне оказалось знание. И Никей пояснил: – Беременна сестрёнка моя. Ребёнка ждёт.       Он сказал это так, словно всё было кончено. Словно Алесса умерла – но на самом деле это умирал его последний шанс всё изменить и исправить. Родив ребёнка, миртанская женщина уже не уйдёт от мужа, пока он жив, – а умирать эта всесильная тварь не собиралась ещё не одно тысячелетие, – так что хрупкие надежды Никея на то, что они разойдутся, когда Алесса, наконец, прозреет, разметало, как жухлые листья в ураган.       Мой музыкант пил водку, словно воду: стаканами, не считая их и даже как будто не замечая. Ему было всё равно, что с ним станет дальше, а я смотрел на него в тихом ужасе и по-прежнему не знал, что сказать. Я видел ясно, как в полдень, что любовь Никея безнадёжна и губительна, у меня не было ни права, ни желания говорить ему, что потеряно не всё и что возможно когда-нибудь Алесса всё поймёт и изменит решение… Язык не поворачивался лгать Никею в этот момент, даже если бы ложь и смогла утешить его на время. Говорить же о том, что думал на самом деле: что их отдаление друг от друга – к лучшему, что эта жестокосердая женщина не стоит даже кончиков его волос, – я так и не отважился…       – Дай мне гитару! – потребовал Никей, и у меня в груди защемило от нехороших предчувствий. Просьбу я, однако, исполнил, мысленно умоляя: «Не надо! Пощади хотя бы моё сердце!». Но Никей и не подумал прислушаться к моим немым мольбам, он собирался облегчить свою боль испытанным средством – выплеснув её песней из сердца вон. Даже если песня его – сплошное страдание – резала по живому всех, кто оказывался рядом.       Он пел так самозабвенно, словно был один в целом мире: одну песню за другой. Его красивый глубокий голос тянул мою душу вниз, в глубины ада. Я поверить не мог: тот же самый Никей, что дал первый толчок моему стремлению к свету, – теперь распахивал бездну под моими ногами! И чем дольше я сопротивлялся, тем больнее рвалось из груди сердце, а разум всё сильнее запутывался в вязкой паутине греха.        Пытка продолжалась до тех пор, пока соседям за стеной не надоел наш концерт. Время ушло далеко за полночь, а людям с утра нужно было на работу – они и не представляли, что здесь происходит на самом деле, и слышали лишь несмолкающий шум вечеринки пьяных студентов. Стук и нелестные возгласы за стеной заставили Никея прерваться. Криво посмеиваясь, он отложил гитару в сторону.       – Ладно, закругляемся уже! Ишь расшумелись… Сиун, погасишь свет? А то я встать не могу…       Я охотно это сделал щелчком пальцев, надеясь, что темнота скроет от него нездоровый блеск в моих глазах. Но во тьме стало только хуже:       – Ого, – говорит Никей заплетающимся от усталости и алкоголя языком: – Светишься, как демонюга…       – Тогда прячь глаза, – молю из последних сил. «Немедленно, а не то попадёшь в ловушку!»       – Вот ещё! – фыркает Никей с преступной для демоноборца беспечностью. – С какой стати я должен бояться лучшего друга?       И посмотрел на меня ещё более смело и открыто. Взгляд этот уничтожил остатки моей воли – и я снова пал в ту пропасть, из которой только-только начал выбираться ценой немыслимых усилий и веры в меня близких людей.       Заворожённый светом демонических глаз, Никей размяк и не оттолкнул меня, когда это стоило сделать, он отвечал на поцелуи, закрыв глаза и послав к чёрту опостылевшую реальность. От него разило алкоголем и отчаянием – смесь горькая и противная, но мне было безразлично. Его согласие только сильнее распалило мою страсть, на весь остаток ночи я напрочь забыл о своём новом пути, о своей цели, о свободе… Я знал абсолютно точно, что не имел права так поступать, и о произошедшем, порой, жалею до сих пор, но в тот момент любое другое решение мне было просто не под силу.       Когда он уснул, – на сей раз, крепко, как убитый, – на смену удовлетворению и блаженной неге в мою душу пришло беспокойство. Я лежал рядом, уткнувшись в его горячее плечо и жадно изучая узор татуировок на коже, боялся пошевелиться или вздохнуть. Осознание непоправимого докатывалось до меня постепенно. Мы так и не сказали друг другу ни слова, и я понимал, что сегодня он был пьян и расстроен, а я просто-напросто воспользовался его бедой, и, по здравому размышлению, рассчитывать мне не на что. Никей был не из тех, кто сможет принять меня после всего, что случилось. Я не был уверен, что он позволит и дальше жить в его квартире, зная, каков я на самом деле. До самого утра размышлял и взвешивал, всё больше впадая в панику и раскаяние, и в конце концов решился смалодушничать ещё раз: откинул дрожащими пальцами чёлку с его лба и начисто стёр память о минувшей ночи.