Подняться с колен. Исповедь Сиуна

      Вокруг гигантского костра на вершине горы Лоб собрались люди, именуемые условно «Чертоградской Миртанией», - миртанская диаспора города-перекрёстка. Я сходу насчитал около пяти десятков человек, но, вероятнее всего, их было гораздо больше.       Миртанцы селились здесь ещё с тех времён, когда воды Меры, наконец, сумели источить хрупкие известняковые породы под стеной кордона и обрушить преграду между двумя некогда изолированными друг от друга странами. Впрочем, разлом образовался не только в стене, но и в земной тверди – до границы самого последнего витка спирали Преисподнего мира. Так на месте разлома из смешения и взаимодействия северных валоров, южных миртанцев, а также переселенцев из Ада впоследствии и вырос противоречивый и вольный Чертоград.       Эту историю Ратмир Бальдвин зычным голосом вещал собравшимся на правах вождя и жреца. Для меня оказалось большим открытием то, что в миртанском язычестве обряды может отправлять каждый – вне зависимости от происхождения и рода занятий, - но фактически место главного жреца на празднике будет занимать тот, чей авторитет в общине не подлежит сомнению.       – В семье это будет отец, - объясняла мне шёпотом Хедда, - в замке – лорд. В стране – король. Таков порядок.       Тем не менее, профессиональные жрецы, посвятившие жизнь служению тому или иному хранителю, в Миртании также водились – к ним обращались в случае отсутствия/занятости вождя либо по менее торжественным поводам. У Ежовой Шкуры в Чертограде был даже свой отдельный храм, расположенный на левом берегу Меры. Служители колючего ночного божества лезли из шкуры вон, организовывая массовый народный праздник.       Среди народных масс гуляли и женщины, и дети всевозможных возрастов. Казалось, разница между дневным и ночным лесом тут никого особо не смущала. В толпе у обрядового костра я заметил Арнэ и Алессу Хальбрандов. В первых рядах заместитель командора Отряда и его леди-сестра с уже заметно округлившимся животом демонстрировали живейшее участие в обряде и подавали остальным пример. Раннельта Варвара среди миртанцев я так и не увидел.       Помимо основного костра, чуть поодаль горел другой – трапезный, к нему подходили, чтобы согреться и подкрепиться. Хедда решительно потащила нас туда прежде, чем к общему, обрядовому.       – Ежи не укладываются в спячку на пустой желудок, - назидательно говорила воительница. - Пока вы хилые, бледные и голодные, хранитель не станет всерьёз смотреть на просьбы дать вам сил на грядущую зиму.       Женщины, трудившиеся у трапезного костра, радушно нагрузили нас целой охапкой румяных пирожков с грибами, тыквой и прочими вкусностями. Никей где-то раздобыл горячий и слабоалкогольный сбитень и вручил нам с Хеддой по дышащему пряным паром стакану. Уютное и совершенно нежданное тепло посреди промозглой ночи тут же ударило мне в голову, изгнав оттуда последние мысли о том, как необходимо правильно себя держать в среде миртанцев. Даже ставшее уже привычкой самоедство перестало казаться столь уж необходимым для поддержания образа «человека».       – Я больше никуда не хочу идти, - заявляю, вопреки всем своим установкам на «пути».       – Ну так сиди тут, грейся, - не преминула отозваться Хедда. – Никто ж не гонит. Мир там как-нибудь сам с обрядами управится. Ежей спать уложит.       – Ежей?       – Ну да. Сегодня же ночь, когда ежи укладываются спать на зиму. А с их уходом люди куда больше рискуют встретиться с враждебными силами, чем летом. Затем и просим колючего хранителя одарить нас силами противостоять им.       – Какой прелестный обычай, - замечаю я, осознав, что практика перекладывать ответственность за свою защиту на абстрактных ежей не только милая, но весьма полезная в плане ментального здоровья. По крайней мере, мне стало намного легче от мысли, что силы противостоять своим врагам можно просто… попросить, от тебя же взамен потребуется только лишь быть сытым и довольным, наблюдая, как твой вождь провожает в условную зимнюю спячку условных лесных зверьков.       Хедда неожиданно зарделась, но я списал это на лёгкий градус в напитке.       – Вы грейтесь пока, а мне надо проверить, как там Алесса! - неловко вскочила на ноги воительница и скрылась с наших глаз раньше, чем я успел придумать ответ.       – Ты, блин, завязывай уже раздавать тут бабам комплименты, слышишь? – неожиданно прошипел Никей. – Это тебе не твой Авилон, где слова ничего не весят.       Я уважал миртанцев именно потому, что они говорили ровно то, что думали, и не выискивали, подобно моим подземным соотечественникам, по три смысла в каждой фразе. Я честно попытался вспомнить, что такого сказал, дабы смутить Хедду или разозлить Никея. Похвалив обычай, я имел в виду именно обычай – ничего более. Что тут вообще могло быть истолковано не так?       – Миртанцу такое ляпнуть и в голову бы не пришло. Ты – чужак. Чужак может хвалить чужие обычаи лишь с одной целью: понравиться местным.       – Даже если так…       – Но если ты пытаешь понравиться женщине, это приобретает дополнительный вес. Поэтому мой тебе совет: не пытайся заигрывать с миртанскими женщинами, если не планируешь брать их в жёны.       Подобная постановка вопроса окончательно поставила меня в тупик. С глубин своего авилонского образования я не смог бы даже приблизительно назвать это «заигрываниями». Но если такая малость толковалась двусмысленно, что и говорить о моей безумной выходке при первой нашей с Хеддой встрече? Шрам, что я получил в тот день, до сих пор напоминал о том, как бывает опасно не считаться с чужими чувствами. По мере осознания того, как сильно я сглупил тогда, пользуясь подлыми авилонскими приёмами в обращении с честной миртанской девушкой, захотелось сквозь землю провалиться.       – Ты много об этом знаешь, - сумел лишь заметить я.       – Ещё бы. Для них я ведь тоже чужак.       Он снова вёл себя так, словно всё на свете знает. Ещё один глоток напитка пробудил во мне желание продемонстрировать разницу в обычаях наших с ним миров.       – Мой стакан уже остыл. Поменяемся?       Холодными пальцами я потянулся к его руке, держащей стакан, по пути невзначай коснувшись тыльной стороны ладони, скользнув во внутреннюю и совсем легко задев тонкую кожу запястья. Рука Никея дрогнула, чуть не выронив стакан с горячим сбитнем, но я ловко выхватил его и протянул взамен свой.       Он был во всём прав: слова в Авилоне имеют значение лишь при заключении контракта, в остальном же представляют собой набор случайных фраз, смысл которых трактуется в зависимости от интонации, обстановки, взглядов и жестов. Вот и сейчас я пытался донести до Никея свои чувства совсем по-авилонски: пожирая его пристальным взглядом, считающимся на моей родине гораздо большей дерзостью, чем простые словесные «заигрывания».       – Твои руки… совсем ледяные, - выдал музыкант внезапно севшим голосом. Несмотря на стылую погоду, его лоб покрылся испариной, а во рту резко пересохло – судя по инстинктивным попыткам облизать губы. Тем не менее, разумом он всё ещё не осознавал того, что с ним сейчас происходит. Искренне старался не допустить мысли о том, что я могу сознательно вести себя с ним настолько развязно.       – Зато твои тёплые.       Я ни на что не намекал. Я даже не столь страстно желал тепла его рук, сколько забраться в другое тепло – под слои его походной куртки, свитера и футболки. На глазах у всех присутствующих миртанцев, которые даже не поймут – в силу иного воспитания, – что я имею в виду и о чём хочу им громко заявить.       – Так лучше? – Никей решительно сгрёб мою ладонь и отправил прямиком в карман своей куртки.       – Да… - Внутри было теплее, чем я предполагал. Сердце непрошенным колким комочком сжалось от осознания бескрайней пропасти между его добротой и моим бесстыдством.       – Когда медовуху откроют, станет повеселее, - заявил он.       «А что если сегодня напьюсь я? – мелькнула шальная мысль. – Смогу ли я заполучить его, если перестану контролировать ситуацию? Нет ведь?».       Никей придвинулся ко мне плотнее, чтобы сберечь побольше тепла. Мне следовало остановиться на этом, но распалённому сердцу всё ещё было мало. В мыслях я уже стаскивал с него одежду и впивался долгими глубокими поцелуями в основание шеи.       – А я всё думал, где его носит?       Внезапный оклик со стороны спины заставил меня вздрогнуть, словно прямо сейчас я вытворял нечто постыдное наяву.       – А он тут бабе очередной мозги пудрит.       – Арнэ… - процедил Никей сквозь зубы, оборачиваясь к побратиму. – Ты давай, потише завидуй – авось, и тебе повезёт. Бабы, они не любят нытиков, знаешь ли.       – О, да я, похоже, обознался! – заявил рыжекосый лорд уже лично мне, да ещё таким тоном, словно всю жизнь изучал авилонский как иностранный. – Ну, уж прости. Со спины легко перепутать, да и сидели вы так трогательно, вприлипочку.       – Ты на кой чёрт припёрся вообще? – продолжал хорохориться Никей. – А если бы не обознался? Испортил бы мне свиданку – и возрадовался? Найди себе уже кого-нибудь, задолбал, ей-боже! Полная поляна девок.       – Так то-то и оно, - уронил миртанец теперь уже совсем ледяным тоном. А до меня издалека начинает докатываться страшное осознание, что замкомандора Отряда, чисто теоретически, может иметь некоторое представление о моём неутешительном прошлом, и в таком случае, разумеется, должен будет всеми силами оберегать своего «легкомысленного» побратима от моего тлетворного влияния. – Ежей мы уложили. Там теперь байки начали травить. Без тебя не обойтись.       – Без медовухи не пойду.       – Обижаешь. Чтобы певцу у костра да не налили!       – Хедда мне весь мозг уже проела, какой я алкаш.       – И тебя это сильно расстроило? Не ей же тебя до дома волочь, в случае чего. Ладно, алкаш, но в кого у меня брат такой нытик, а?       – Да ну тебя к чёрту. Пойду лучше покурю.       – Со священной поляны – вон. Ты знаешь правила.       – Знаю-знаю. Сиун, идём.       Не то, чтобы мне хотелось уходить с тёплого насиженного места, но оставаться один на один с этим пугающим здоровяком с холодными стальными глазами хотелось ещё меньше. Поэтому я молча поднялся вслед за Никеем.       – Это же тот самый, да? – внезапно осведомился миртанец, как будто меня здесь с ними и не было вовсе. Как будто он не видел меня прежде в своём собственном штабе. – Которого Хедда из воды выловила, чтобы на детекторе пытать?       Что?       От неожиданности я воззрился на рыжего лорда настолько пристально, что в Авилоне это могли бы счесть за весомое оскорбление. Я полагал, о нашей встрече с Хеддой в Отряде ходила – как мог бы выразиться господин Вителлий, – единственно верная версия легенды. Она располагалась довольно далеко от правды, но не содержала ни слова о каких-либо пытках – тем более, руками самой Хедды. Такого вообще нарочно не придумаешь. Хедда слыла свирепой воительницей, но лишь на поле боя – жестокость вне битвы только приводила её в уныние.       – Каком ещё детекторе? – спросил я откровенно враждебно.       – Лжи. Его же только ради этого из особняка и выкрали, разве нет?       – Арнэ! – строго одёрнул Никей разошедшегося побратима, пока я переваривал новую порцию свалившихся на меня сведений.       «Выкрали»? «Из особняка»? «Только ради этого»? Ради чего?       – А было бы ещё ради чего. Пользы делу никакой, зато Мир после этого случая с Верделетом вдрызг разругался.       Я и сейчас совершенно не понимал, о чём он говорит. Господин Верделет конфликтовал с командором Ратмиром? Из-за меня? Когда такое было?       – А ведь я ему говорил, что эта вылазка обречена на провал, - продолжал свои откровения Арнэ Хальбранд. – Даже если Верделет и укрывал врага, он не настолько глуп, чтобы держать его на виду у… всякой шушеры, которая в любой момент может предать…       – Арнэ, следи, медь твою, за словами! – Теперь уже Никей сорвался и набросился на могучего побратима едва ли не с кулаками. – Ты это нарочно делаешь, да?       – Ну, допустим, нарочно, - не стал отпираться миртанец. – Это же нечестно, что только этот бедолага не знает. Разыгрываете тут дружбу бескорыстную, ага. Что ты, что Хедда – смотреть противно.       Никея не остановили ни габариты, ни боевой опыт Арнэ чтобы зарядить тому кулаком в лицо. Впрочем, воин играючи из-под удара ушёл и перевёл безжалостный стальной взгляд на меня.       – В Авилонской резне Шестая Герцогиня была убита, зато Белый Змей, бежал. Куда же он мог податься, как думаешь? Ах да. Полуживым игрушкам ведь не положено думать.       Моя голова пошла кругом. Последний, о ком я мог думать в такой момент, это Белый Змей! Да и с чего бы вдруг? Фигура отнюдь не рядового порядка: правая рука Герцогини, основатель Авилона и бессменный лидер совета Шестой. Его любил и ненавидел весь Верхний Ад, за ним охотники Авилона отправились бы в любое пекло! Однако в Ночь Пылающего Цветка Змеиное радио громко объявило о гибели их героя – и только после этого командующая Мейоль сложила оружие… Что значит «бежал» - и почему Арнэ говорит об этом настолько легко?       – Кое-кто в Отряде предположил, - Арнэ коротко покосился на пылающего яростью побратима, - что злодей скрывается у нас под носом – в доме своего бывшего друга и коллеги по… его предыдущей «Бригаде». Кое-кто предложил воспользоваться отъездом хозяина дома, чтобы обыскать особняк и найти улики – а то и целого Змея, если повезёт. Затея была заведомо так себе.       Я ничего не знал об отношениях, связывающих господина Верделета с пресловутым Белым Змеем. В прежние времена они соперничали за власть в совете Шестой, а после перехода Талома Верделета в Бригаду VII и вовсе встали по разные стороны баррикад. Господин Верделет никогда не упоминал про Белого Змея при мне – что неудивительно, по уже озвученным Арнэ причинам. Также я не имел ни малейшего понятия о том, чтобы в доме хозяина в ту пору скрывался кто-нибудь ещё, кроме меня.       Однако я даже не припоминал, чтобы кто-нибудь задавал мне вопросы об этом, несомненно, громком деле. Мне… стирали память?       – Арнэ, зачем ты сейчас всё это рассказываешь? – Никей выглядел крайне оскорблённым в лучших чувствах. Он был уверен, что его побратим действовал исключительно из благих побуждений, но на душе всё равно висел неприятный осадок.       – А вы с Хеддой собирались отмалчиваться до последнего? Как будто ничего не произошло? Вы себя-то видели со стороны? Носитесь с этим ущербным, словно он ваш сын родной. Признайте уже, что вас просто гложет вина за то, что пустили под откос его мирную паразитическую жизнь.       – Мирную и паразитическую..что? – медленно произнёс некстати пробудившийся во мне Сиун.       – Не заявись Хедда в верделетов особняк тогда, - снизошёл до объяснений ущербному мне лорд Хальбранд, – так бы и жил себе припеваючи в блаженном неведении. Как сыр в масле катался бы и горя не знал.       – Не явись Хедда в особняк тогда, - хрипло проговорил Сиун, - я бы умер: тихо и бессмысленно.       – Не слишком тяжёлая потеря для нашего Круга, - не преминул согласиться Арнэ, не моргнув глазом.       Никей снова замахнулся для удара, но я мягко остановил его руку. Нельзя обижаться на правду. Как бы цинично не звучали речи миртанца, он был совершенно прав: в то время я был не более, чем бесполезной и бессловесной игрушкой, жалеть о которой не стал бы на целом свете никто. Даже я сам. Не могу сказать, что с тех пор я стал более значимым – но теперь моё существование оправдывала хотя бы та искренняя злость, что клокотала в груди, при осознании себя полным ничтожеством.                     Байки у костра тоже считались частью обряда. Частью, скорее, неформальной – но, тем не менее, существенно влияющей на успех проведения Ежиного праздника. Все истории, рассказанные в ту ночь перед ликом засыпающего колючего хранителя, должны быть страшными. Люди описывали хранителю свои страхи, а тот обязывался защитить своих последователей от озвученного в Ежиную ночь. По крайней мере, так процедура задумывалась миртанскими жрецами, на самом же деле, спустя века, традиция превратилась в некий конкурс талантов, где каждый представлял людям на суд свою страшную байку.       Говорили, что именно у таких костров в Чертограде и зародилась гремящая ныне на всю Валорию рок-группа «Чёрные сказочники». Группа была горячо любима также и к северу от кордона: их весёлые песни-страшилки расходились по Миртании, подобно лесному пожару. При всей предвзятости к южанам, никого не волновало валорийское происхождение половины музыкантов, пока вторая половина оставалась миртанцами, а сказки слагались исключительно в миртанском антураже. Чертоградские музыканты были своими для обеих стран и доказывали всему Подлунному миру, что музыка объединяет людей.       Когда мы присоединились к теснящимся на брёвнах слушателям, кто-то уже вовсю бренчал на гитаре одну из песен «Чёрных сказочников», а народ кругом воодушевлённо подпевал. Никей морщился от исполнения, но сам вперёд не лез, ожидая своей очереди.       Некоторые из сегодняшних историй оказались действительно слегка жутковатыми, но в большинстве своём они сводились к взаимоотношениям героев-людей с разнообразной нечистью: классическими чёрными колдунами (естественно!), простонародными чертями (для обозначения того же самого), элегантно-коварными и чуть более современными (с налётом влияния валорийской фантастической литературы) демонами. Остальная нечисть оставалась откровенно мифической и представляла собой чистую народную фантазию: лесные духи, оборотни, клыкастые кровососы и блуждающие мертвецы. Про мертвецов я уже с лихвой наслушался от Агонии, которую хлебом не корми – дай ввернуть в разговор какой-нибудь нескладный стишок по теме. Но Агонии здесь, к счастью, не было – иначе право рассказчика до других желающих так бы и не дошло.       По-настоящему страшных тем у костра почему-то не затрагивали. Иным рассказчикам удавалось мастерски передать атмосферу пугающего тёмного и враждебного к людям леса, но таких встречались единицы. Основной упор делался на размеры клыков фантастических тварей, ужасы учиняемой ими резни либо, в крайнем случае, страхи быть обращённым в марионетку колдуна после смерти. Резнёй миртанца едва ли можно напугать, но что бы эти храбрые люди сказали на перспективу стать куклой ещё при жизни? Скривились бы и процедили сквозь зубы: «сам виноват, что не помер раньше, с мечом в руках?». Для примера я представил возможную реакцию Арнэ, не допускающего даже мысли о том, что далеко не каждый может позволить себе роскошь умереть в открытом бою.       Если бы я взялся рассказывать о чём-то поистине страшном, я бы, в первую очередь, вспомнил о воде. Тихой и обманчиво спокойной. Равнодушной. Беспощадной. Поглощающей тебя сантиметр за сантиметром. О свете, тающем там, наверху, пока тяжесть собственного тела и цепей медленно тянет тебя вниз…       – «Сказочников» давай! – весело орут миртанцы, выдёргивая меня из тягостных воспоминаний. Орут, конечно же, не мне, а Никею, которого как раз заметили с гитарой в толпе и уже расчистили почётное место у костра.       – «Сказочников» вы все и так знаете.       – Да! – радостно подтверждают благодарные слушатели.       – А эту балладу я привёз из Миртании летом. Показалась достаточно жуткой для Ежиной ночи.       Тревожное и тягучее вступление сразу задало резкий контраст со звучавшими ранее жизнерадостными страшилками «Чёрных сказочников». Настрой издалека напомнил мне его собственные песни, наполненные сдержанным отчаяньем. И тут Никей начал громким отчётливым шёпотом, постепенно усиливая голос и эффект обречённости:       Сердце твоё вниз я утяну,Вместе со мной спустишься ко дну,Станешь меня обнимать Руками холодными.       Упадешь ты в омут ко мне,Оживешь русалкой на дне — Руки тонкие,Песни звонкие. Твои косы заплетены В ярко- желтом свете луны.Уплыви, трава, Унеси слова.       Сердце твое вниз я утяну,Вместе со мной ты пойдешь ко дну,Станешь меня целовать Губами холодными. Выбрала ты смерть себе сама, Очи твои затопила тьма, Век вековать ныне будешь С нами, свободными.       Сонно, тихо и глубоко.Ощути — ты стала рекой. Разве он тебе Смог бы это дать?Остановлены времена —Зима, лето, осень, весна ,В темной глубине По твоей вине.       Твои сестры так веселыЗубы остры, губы гнилы,Но не видят злаТе, чья кровь тепла Осока, тина и камыш В глубине среди нас ты спишь Ожидая их — до поры живых.       Выбрала ты смерть себе сама,Очи твои затопила тьма,Затопила…       *Wallace Band — Русалка