Подняться с колен. Исповедь Сиуна

      За окнами, наконец-то, забрезжил рассвет. Мне же показалось, будто с моего прихода сюда прошла целая вечность. Я никак не мог привыкнуть к тому, что утро на поверхности приходило с каждым днём всё позже. Авилон, в силу своего расположения, ничем не зависел от световых суток: там царила непрерывная ночь, разбитая на часы и рабочие смены. На поверхности смена ночи световым днём позволяла следить за временем с гораздо меньшим вниманием. Однако от необходимости появляться на службе вовремя не освобождала. С рассветом Вителлий обеспокоился этим вопросом – вот только для моего расстроенного рассудка подобные формальности уже не имели значения.       Вителлий совершенно верно подметил моё отчаянное нежелание разгребать всю ту несуразную мешанину, оставшуюся в сознании вместо прошлого. Он сумел всколыхнуть в моей памяти такие глубины, о которых я давным-давно позабыл. Кое-что я сам стремился забыть как можно скорее и надёжнее, кое-что истёрлось под грудой пепла лет. По мере осознания всего, что я впервые рассказывал кому-то о себе вслух, в голове начала выстраиваться гораздо более чёткая картина происходящего.       Мать с самого рождения держала меня при себе как рычаг давления на некогда любимого мужа. Когда же этот рычаг перестал работать, сын оказался ей не нужен и тотчас угодил в монастырь – без лишних объяснений и сантиментов. Об отце с тех пор я не слышал ни разу. Естественно, монахи обители Послушников Изначального и не позволили бы услышать подобные вести, но даже в детстве мне почему-то никогда не приходила в голову мысль о том, что этот человек однажды придёт, чтобы забрать меня оттуда.       Единственный, кому теоретически могло быть дело до моей души, - это демон-хранитель папашиного клана. Но тот наверняка посчитал цену, выставленную за меня обителью, неразумной: в составе клана отец смог бы зачать ещё пять-шесть штук таких, как я, совершенно бесплатно.       – Вы считаете, - говорю я, непроизвольно вцепившись в рукав рубашки Вителлия, - мне так уж необходимо знать, что с ними стало?       – Это, в любом случае, только ваше дело, - отвечал демон сдержанно. – Мне сложно понять, как вы рассчитываете строить будущее, не разобравшись предварительно с прошлым. Бездумно принимать на себя всю вину за содеянное с вами кем-то другим… Удивительно, как вы до сих пор находили в себе силы тащить этот груз в одиночку и не сломаться окончательно?       От его слов мой «груз» становился только тяжелее. Если прежде, на своём «пути», я не смел допускать даже мысли о жалости к себе, но, если как следует задуматься над перипетиями прошлого, то как можно было не проникнуться жалостью к одноклеточному бедняге Лайонелу – ведь за всё долгое существование в Аду он был совершенно один! Никто в целом Авилоне не видел выгоды в том, чтобы указать ему верный путь, дать увидеть, что такое настоящая жизнь, научить, как подобает вести себя человеку.       Обида за прошлого себя – такого глупого и злосчастного, слепого и всем миром покинутого – вырвалась в одном отчаянном крике. Если бы в тот момент я смог вынырнуть из этого омута, то увидел бы разбитую вдребезги белую кружку и залитый коричневой жижей дорогой ковёр. Но тогда мне не было дела до внешнего разгрома – я слишком увлёкся разрушением себя.       Вслед за обидой в душе начала медленно просыпаться ненависть.       Жгучая, тяжёлая, непреодолимая. Ненависть к себе – за то, что ни на шаг в своём пути от одноклеточного не продвинулся; ненависть к Лайонелу – за то, что он вообще существовал в моей жизни; ненависть к тем, кто сделал Лайонела таким безвольным болваном; к тем, кто пользовался его слепотой и наивностью. И наконец, к тому, кто сознательно загонял меня в эту отжившую пустую оболочку, кто не хотел видеть меня живым и мыслящим, кто с самого начала поставил меня перед выбором: рабство или смерть, - зная, что для полноценного человека выбор этот невозможен.       Если Вителлий Индиго что-то говорил мне перед уходом, то этого я уже не услышал. Как и не заметил исчезновения Информастера из квартиры. Наступление дня никак не повлияло на моё состояние: если Подлунный мир за окном освещало солнце, то моя внутренняя Преисподняя не позволила свету достигнуть души даже самым отдалённым лучиком. Перед глазами стояла непробиваемая чёрная пелена, а тело бросало из озноба в жар.       Осознание моих истинных чувств к Талому Верделету в тот день накрыло меня с головой. Раньше я ещё мог цепляться за то хорошее, что когда-то помнил о нём: благодарность за спасение из Преисподнего мира, восхищение, привязанность, - но всё это выгорело в чёрном, всепоглощающем пламени моей пробудившейся ненависти.       Все мои попытки сбежать от него, понять его, смириться с ним были заведомо обречены на провал. Вердлет никогда не видел во мне личности – и никогда не стеснялся это демонстрировать. На что же я рассчитывал, надеясь когда-нибудь встать на одну ступень с этим погрязшим в своём высокомерии демоном? Пытался доказать, что даже такой, как я, обладает тем же набором прав свободного гражданина, что и аристократичный до кончиков волос господин Верделет? И в чём же заключался состав моих доказательств? В сугубо теоретической системе социальных законов, которые обязаны исповедовать все последователи Седьмого Круга, включая меня и его? Мне неоднократно приходилось видеть своими глазами противоречия этой системы – так с чего бы прожжённому демонью авилонской закалки считать себя обязанным подчиняться законам, в которые он нисколько не верит? Он непременно найдёт лазейку из любого закона, который ему не по душе, спокойно перешагнёт через любую помеху своему устоявшемуся за века образу жизни, - и в конечном итоге, выйдет сухим из воды. Тогда как мне – раздавленному этой неравной борьбой котёнку – останется лишь барахтаться в этой воде до тех пор, пока последние силы не покинут беспомощное тело, и я, наконец-то, не уйду на дно – где, по мнению господина Верделета, мне самое место.       Какими же глупыми и наивными казались мне теперь потуги одолеть его, привязав к себе! Сложно представить, что за восемь веков существования Авилона среди рабов господина Верделета не нашлось подобных умников! Полагаю, теперь от них не осталось даже воспоминаний.       – В большинстве своём, ими руководили более корыстные мотивы. - Голос Вителлия доносился до слуха отдалённо, словно сквозь пелену. Я так и не понял, когда он успел вернуться и когда за окном снова стемнело. – Господин Верделет, хоть и презирает такого рода отношения, но очень хорошо их понимает. Ваши же метания представляют для него неразрешимую загадку. Вы равнодушны к деньгам, роскоши и его положению в обществе – но всё равно пытаетесь использовать господина ради неведомых никому, включая вас самого, целей. Вы откровенно ненавидите его – но не можете разорвать вашу связь, даже приложив к этому все силы. Неудивительно, что он настолько в вас заинтересован. По моим наблюдениям, господин вовсе не избалован настолько бескомпромиссной искренностью в отношениях.       – Но при этом ему плевать, что в этих «отношениях» я – тот, кто ненавидит его?       – С вершины прожитых в Преисподнем мире веков разница не так уж существенна. Значение имеют только эмоции. Там, где их нет, нет и интереса.       Вот уж чего другого, а эмоций во мне скопилось с избытком. Из-за них даже дышать было затруднительно, не то, чтобы задумываться о последствиях!       – И как только он потеряет интерес – с моей жизнью будет покончено, правильно вас понимаю? Несмотря на законы Седьмого Круга?       – Господин Верделет не настолько легкомысленный, - возразил Вителлий. – Если ему удастся сломить ваш характер, он будет только счастлив обретению своего идеального, по-настоящему покорного наложника. Вы проживёте ещё очень долго – прежде чем ваша преданность покажется ему… чересчур пресной и принуждённой.       Перспективы, которые Информастер рисовал в моём воображении, спровоцировали одновременно рвотные позывы и приступ безумного хохота.       – И что, подобными обещаниями долгой жизни вы пытаетесь убедить меня потерпеть ещё немного? Чтобы я успел втереться к нему в доверие и мог влиять на его решения? Вы всем его наложникам подобное предлагали?       – За последнюю пару веков таких, кто удостаивался чести покидать его дом, не встречалось. У меня было немного пространства для манёвров.       – Вы сегодня на удивление откровенны.       – Я всегда был с вами откровенен. Моей главной задачей на сегодня является уберечь подразделение от разрушительного влияния господина, который в одержимости не отдаёт отчёта в своих действиях. Вы можете в этом помочь. Каким образом – предстоит выбирать только вам.       «Каким образом»? Значит, ответственность за решение он задумал сбросить на меня сразу после того, как распалил это бешеное пламя внутри и дал ему вполне конкретное имя. В чаду ненависти и бессонницы я не видел никакого другого «образа» избавить свою жизнь от того, кто отравляет её противоестественными деспотическими притязаниями, кроме того единственно верного, что ласкал моё сердце сладким словом «навсегда».       Я провёл в состоянии глубокого помешательства около суток и ни разу не услышал от хозяина квартиры упрёка на тему слегка затянувшегося визита. Лихорадило так, что я просто не мог показаться на улице – я непременно убил бы кого-нибудь. Кого-нибудь случайного и непричастного – в то время как мне хотелось (с каждым вдохом всё больше) крови вполне определённого состава.       Вителлий как будто совсем не возражал против присутствия в своей квартире буйно помешанного, психически нестабильного полукровки. Но в тот момент мне, практически выпавшему из реальности, было не до вежливости, так что в итоге я завис у Информастера ещё на неделю, не меньше.                     По истечении этого срока, я немного пришёл в себя и снова вернулся в жизнь. Но ни с друзьями, ни с сэнсеями не виделся. И обратно в общагу так и не переехал. Однако пропускать визиты к демону, одна лишь мысль о котором оборачивала всё моё нутро ежовой шкурой, было никак нельзя.       Талом Верделет отбросил всякое притворство в обращении со мной. Теперь он словно отыгрывался за те месяцы, которые, по его мнению, я ему задолжал. От вежливости и беспристрастности не осталось и следа, на их место пришли ничем не сдерживаемая тирания и какая-то изощрённая язвительность. Он раздражался по пустякам и во всех бедах находил заведомо виноватым меня. Я был уже не просто его рабом, но рабом, страшно провинившимся и нуждающимся в перевоспитании. Случались ночи, когда он не прикасался ко мне и пальцем, зато его хищная плеть не оставляла на теле живого места. Однако он выкупил моё смирение за счёт моей же глубинной и молчаливой гордыни, поэтому я терпел.       Господин Верделет, знал, что делал, - и, похоже, с самого нашего разрыва. Я продолжал приходить в особняк, ставший мне ненавистным до трясучки; я спускался в Кровавый бассейн с угрюмой обречённостью жертвенного барашка; каждый раз, как на плаху, поднимался на его ложе, - и всё потому, что стал заложником собственных принципов.       Я думал, что первой встречи не переживу, потому что непременно попытаюсь вцепиться ему в глотку прямо с порога, однако Вителлий призывал к благоразумию – и делал это, как всегда, более чем убедительно. За неделю моего «больничного» этот демон ясно дал понять, что ради благополучия своего подразделения способен на многое.       Перспективы, что открывал мне Вителлий, кружили голову, я не мог спать от сонма идей и планов, роящихся под черепом. Однако долгие полуночные разговоры с синеглазым демоном не приносили облегчения, только распаляли жажду в моём сердце.       – Твоё главное преимущество – это непредсказуемость. Но для того, чтобы воспользоваться им, необходимо запастись терпением.       В какой-то случайный момент с чопорной, предписанной этикетом вежливости мы просто перешли на «ты». Никогда не договаривались об этом специально: вероятно, однажды я забылся во время полуночной беседы, а Вителлий не стал меня поправлять, приняв этот шаг к сближению как должное.       Вернувшийся с ночной смены, я глядел на своего единственного союзника лютым зверем. Когда он остановил меня буквально на пороге лекциями о терпении, я был готов в процессе сближения пойти дальше и вцепиться зубами в горло непрошеному советчику.       – Можешь выплёскивать агрессию на меня, - предупредил господин Индиго. – Но постарайся сдерживать её в присутствии господина Верделета. Позволишь себе лишнего – и ничего не получится.       Он не сказал: «И ты умрёшь», потому как на тот момент расплатиться со своим тираном для меня было гораздо важнее, чем выжить. Аргумент ненадолго отрезвил буйную голову и не позволил, как того просила душа, огрызнувшись, хлопнуть дверью и запереться в «своей» комнате.       – У меня есть подарок для тебя, – продолжил вещать демон, сощурив синие глаза. – Уверяю, тебе понравится.       Пока я пытался сообразить, успели ли мы сблизиться насколько, чтобы я приобрёл право принимать от него подарки безвозмездно, Информастер уже выложил на стол бумажный конверт – в подобных он обычно хранил документы. У меня вдруг засосало под ложечкой от резко усилившегося голода.       В конверте действительно обнаружились бумаги. Досье, если быть точным. Я поднял на демона глаза – и теперь с них стремительно сходила мутная пелена безразличия.       – Было сложно, – признался Вителлий, предвосхищая мой ошалелый вопрос. – Ты ведь не называл имён.       Буквы расплывались, потому что в глазах уже чернело от предвкушения. И всё же остатки здравого смысла ещё умудрялись достучаться до меня:       – …Но я не могу всё бросить и поехать в Авилон! Я… не знаю дороги и… что если я потеряюсь и не смогу вернуться к Верделету вовремя?.. К тому же, таможня в терминале наверняка меня засечёт: ему доложат, если моё имя мелькнёт в списках!       – Послушай, Сиун. Что делать с данными, решать тебе. Я ни в коем случае тебя не тороплю. Если хочешь, считай этот подарок возможностью подготовиться. Но если ты не готов рискнуть, лучше даже не начинай. Никто не раскроет тебя, если ты просто откажешься от своей навязчивой идеи и вернёшься к обычной жизни…       – Замолчи… – Грубить Вителлию не водилось у меня в привычках – что бы он ни говорил о моей «агрессии», - но в тот момент он здорово меня задел. Предлагать отказаться от идеи, на которую сам же меня навёл, – это уже тогда показалось мне неистовым двуличием, так что в его пожелания «обычной жизни» я не верил. Да и как возможна эта «обычная жизнь», когда я сам себе не принадлежу?! Мои планы были для меня не столько удовлетворением уязвлённой гордости, сколько реальным вопросом выживания. – Ты сам сказал, – я в сердцах ударил пачкой бумаг по столу, – что он «болен и находится при смерти». С каких пор это называется «не тороплю»?!       – Разве я не обещал помочь? – Следом за конвертом на столе появилась заламинированная пластиком карточка размером с ладонь. Пропуск сквозь Чертоградские врата, подписанный лично главой отдела информационной безопасности администрации Седьмого Круга. – С этим таможня воспримет тебя как сотрудника администрации в командировке и не станет заострять на внимание на твоём имени.       Я зацепился взглядом за дату, до которой пропуск считался действительным. Времени на раздумья или подготовку «командировки» у меня оставалось около полутора недель. Как будто бы, достаточно, но, учитывая моё «рабочее расписание» у Верделета, на самом деле, совсем немного – что ещё хуже вязалось с самонадеянным индиговским «не тороплю».       Впрочем, эти подозрния уже не имели надо мной ровным счётом никакой власти. Напротив, карточка пропуска одним появлением на столешнице в гостиной уничтожила добрую половину всех моих сомнений. Если на таможне проблем не будет, всё остальное зависит только от меня – а меня в то время переполняла кипучая энергия и жажда действия.       Поэтому, едва рассвело, я помчался в сторону чертоградского терминала за билетом на поезд. От Никея я слышал, что свободные люди путешествуют по городам именно таким образом. Из вещей я взял с собой только деньги, метрику и конверт с документами от Индиго.