Подняться с колен. Исповедь Сиуна

      Наутро Никей проснулся в своей квартире и крайне удивился, заметив на диване меня. Без синяков, в лучшей из моих маскировок.       – Ну ни фига себе явление!       Я не знал, что ему на это ответить, и, пока я думал, Никей успел со скрипом сползти с кровати и проковылять через всю комнату в ванную.       – Я волновался, знаешь ли, - донеслось оттуда сквозь шум воды. Вода вскоре замолчала, и музыкант с мокрой головой весьма раздражённо прошествовал ко мне. Внезапно в сердцах пнул диван. – Ты меня вообще слушаешь, медь твою? Я сказал: я волновался!       В его глазах плясали черти, и у меня просто перехватило дыхание. Не от вящей красоты момента. Я вдруг обнаружил себя изрядно раздражённым его спонтанными придирками. С какой бы это стати ему волноваться обо мне? Всё ещё считает себя обязанным заботиться о бездомной зверушке, которую приютил?       – Я разве давал тебе повод?       Никей вылупился на меня бешеными глазами, красными от последствий вчерашних возлияний.       – А скажешь, нет? На универ забил, в общаге не появляешься. Знаешь, сколько я искал тебя? По всему, медь его, Чертограду! Хотел дойти до Бригады, но одумался вовремя. Я уже разок поднимал шумиху вокруг твоего имени, второй подобный скандал тебе на пользу бы не пошёл. А Индиго явно собирался его раздуть, даже настаивал, чтобы подключить к поискам охотников!       – Ты просил о помощи Вителлия Индиго? - Вот тут настал мой черед удивляться. - Он же последний, кому бы ты доверился! Сам же предостерегал меня...       – Он был последним, кто видел тебя до Ежиной ночи! Разумеется, я пришел к нему с вопросами.       Но, судя по всему, Вителлий так и не рассказал Никею правды. И мне о его поисках тоже не рассказал.       – Он тоже обеспокоился твоим исчезновением и предложил помощь. Я отказался.       – Вот как? Почему же? Он – всеведающий Информастер, мог бы и помочь.       – Ты сейчас издеваешься, что ли?! – вспылил Никей. – Сидит тут, умничает! Мог бы и сам объявиться – и не заставлять других тебя разыскивать!       Вероятно, Вителлий думал так же: я должен был объясниться сам – когда почувствую, что готов. До того момента он бы не раскрыл места моего пребывания никому. Однако в таком случае предложенная Никею «помощь» заведомо выглядела как-то… издевательски? Мобилизовать охотников? Чтобы те нашли меня в его собственной квартире? Это какой-то абсурд. Следует ли расценивать этот ход Информастера как попытку заставить Никея, напротив, отказаться от идеи поднимать лишний шум? В конце концов, музыкант ведь и в самом деле оставил поиски, принявшись заливать своё чувство вины и излишней ответственности горючим местных кабаков?       – Ну, так и в чём было дело? – напирал он грозно. – Я не стал расспрашивать Бригаду: они могли счесть тебя перебежчиком в Белый Альянс. Либо использовать этот случай в своих политических игрищах. Ты выбрал очень неподходящее время, чтобы залечь на дно... Я уж начал было думать, Иблис тебя за Змеем в качестве пушечного мяса послал!       Я не удержался и нервно прыснул в кулак. Это взъярило Никея ещё сильнее:       – А что прикажешь думать?! С него станется, а ты безропотно побежал бы!       Вот тут стало резко не смешно. Никей, очевидно, бредил. Валкот-рим едва смирился с тем, что за Змеем начальство отправило не его – да и вообще, смирился, лишь исходя из того, что считал Некру-тан достойной этой миссии. Предположить, будто бы сэнсею могла прийти в голову блажь вышвырнуть на такую миссию кого-то, вроде меня, можно было только с глубокого похмелья.       – Скажешь, не побежал бы? Даже если бы он должок с тебя спросил? Ты ведь до сих пор считаешь себя в долгу перед ним, верно?       А что я? Предложи Валкот-рим нечто подобное мне, ужели не побежал бы? Раздулся бы от гордости и разом позабыл обо всех насущных планах. Даже про заведомую невыполнимость подобных подвигов не вспомнил бы… Вот только Валкот-рим в бригадных делах всегда оставался реалистом.       – Но ведь, согласно решению Герцога, это должна быть Некра-тан? – предпринимаю попытку воззвать к логике Никея.       – Некра не принадлежит к Седьмому Кругу, - отрезал музыкант, знавший о решениях Герцога куда больше моего. – Он не имеет права ей приказывать. А просить бы не стал. Она сама вызвалась на эту авантюру, из чистого интереса. Вот только поэтому Валкот в последнее время и ведёт себя так, словно это его подразделение удостоилось высокой чести.       Я снова припомнил тень пребывания Чистильщика в доме сэнсея в вечер нашей последней с ним встречи. Охотники с нашего курса говорили о том, что этот «маньяк» развлекается тем, что выслеживает демонов прямо на улицах Чертограда и жестоко расправляется с ними. Вероятно, задача изловить легендарного Змея должна была заинтересовать не только Некру-тан. Ради такой возможности Чертоградский Чистильщик был готов пойти даже на перемирие со своим… врагом? Я долго гадал про себя, но только теперь осознал ясно, кем, на самом деле, приходился Валкот-рим этому жутко улыбающемуся блондину. Кем-то сродни господина Верделета для меня – болезненным и тяготящим прошлым, от которого необходимо избавиться ради обретения свободы и душевного покоя. Разница была лишь в том, что – по словам Валкот-рима – этот необыкновенный человек сумел разорвать их связь, ухватившись за единственный шанс из миллиона, а я продолжаю ждать чуда и скрывать свои синяки от Никея косметической магией.       Я отчаянно завидовал. И дивному везению этого человека, и его в борьбе вырванной свободе. И тому, что Валкот-рим, несмотря на вражду между ними, настолько откровенно уважает своего бывшего ученика. Сэнсей не говорил об этом вслух, но я явственно чувствовал его гордость за того, кто, следуя собственным путём, нашёл в себе силы повернуться против всего Преисподнего мира в одиночку!..       – …Ты что, меня даже не слушаешь? – Никей навис надо мной столь внезапно, что мне осталось лишь вжаться в спинку дивана.       Его волосы оттенка кофе заметно отрасли за те две недели, что мы не виделись. Так что не отстранись я вовремя, их шелковистые кончики могли бы задеть самую душу.       – Молчишь, да, - не спросил, резюмировал. – Сердишься, - выдохнул с каким-то скрытым надрывом, но не шелохнулся, чтобы отпустить меня. – В тот вечер… на Ежиную ночь… ты исчез и даже не дал мне объясниться.       Ещё он объясняться собрался. Как будто был в чём-то передо мной виноват.       – Тот случай, о котором говорил Арнэ…       А, за своими заботами я уже и забыть успел об их с Хеддой невинных интригах за моей спиной. Однако объяснения давались Никею очень нелегко. Он держался за спинку дивана так, словно это была его единственная опора, без которой он попросту рухнул бы прямиком на меня.       – …Арнэ рассказал всё это тебе, не подумав. Но… на самом деле, так и было: это я скормил Бригаде байку о том, что Салазар прячется в доме Верделета. Я знал, что это неправда. Вернее… наверняка не знал, но правда была и не столь важна. Главное, что Герцог затеял расследование против своей правой руки.       – Однако господин Иллад не нашёл в моих воспоминаниях, к чему придраться, - эхом повторил я собственные слова, сказанные некогда в гостиной Индиго. Заметил, как скривился Никей при слове «воспоминания».       – Ты вспомнил, - отметил он без тени удовольствия.       Нет. Но правда была и не столь важна. Он склонился ещё ближе, теперь уже уверенно касаясь моего лба своим и храбро заглядывая в глаза.       – Я знал тебя лучше, чем ты думаешь. Тогда. Ещё в нашу первую встречу.       Затаив дыхание, я ждал продолжения.       – Потому что представлял, на что способен каждый из Бригады – и Талом Верделет в частности. За ним давно тянулся этот… кровавый след. Но пока Верделет был верен и полезен Кругу, Вран закрывал глаза на его… увлечения. Заставить Врана что-то предпринять можно было только именем Белого Змея. Поверь. Ну, а после…       – Когда ничего не поменялось? – не удержался я.       Никей вспыхнул. По его смуглой коже смущение не всегда хорошо читалось, но сейчас он находился слишком близко, чтобы я не уловил волну внезапно накатившего жара. Я как будто нарочно хотел заставить его устыдиться и не промахнулся. Однако музыкант сумел взять себя в руки и продолжил:       – …после Вран уже просто не смог бы игнорировать ситуацию так же успешно, как раньше.       – Почему же? Потому что узнал о моём существовании? Но я пребывал на виду у Герцога с самого своего прибытия из Авилона.       – Как раз именно поэтому. Талом никогда не представлял Герцогу никого из своих прежних… - Никей подбирал слово с минуту, но так и не смог определиться. – Но глядя на вас, Вран решил, что у Талома это всерьёз, и поэтому тебе ничего не угрожает.        Такой ход мыслей прозвучал бы чересчур наивно для главы Чертограда. Я гораздо охотнее поверил в нежелание Герцога вмешиваться в личную жизнь своего доверенного советника. Да и было бы ради кого стараться – я никогда не смел рассчитывать на заступничество столь значительной фигуры, поэтому не испытывал сейчас ни тени разочарования. Никей же, напротив, жаждал быть убеждённым в исключительной справедливости своего вождя, а потому продолжал уговаривать себя:       – Но когда дела стали слишком очевидно плохи, он, всё же, вмешался. И освободил тебя. Поэтому я не считаю, что затеял всё это зря…       Никей переживал о том, что сделал для меня недостаточно. Но верил, будто вмешательство Герцога, в конце концов, освободило меня из рабства. И то, и другое выглядело настолько нелепо в моём нынешнем положении, что мне оставалось лишь запрокинуть голову на спинку дивана и зайтись в беззвучном хохоте. Подключи я сейчас голос – моё отчаяние непременно прорвалось бы в нём наружу.       – Чего? – Теперь Никей звучал несколько уязвлено. – Я считаю себя виноватым только в том, что не сказал тебе раньше… но ты… ты и сам не спешишь делиться со мной ни одной из своих чёртовых тайн! Кто мы друг другу? Настолько чужие, чтобы… чтобы я даже не знал, где ты, чёрт возьми, ночуешь последние недели?!       Мне нечего было ответить на это. Кто мы друг другу? – спросил он, а у меня во рту пересохло при попытке подобрать подходящий вариант ответа. Насколько чужим он хочет меня видеть, раз до сих пор не восстановил между нами предписанную приличиями Подлунного мира дистанцию?       – …Почему я вижу эти странные сны? – шепчет он теперь едва слышно, вероятно, надеясь, что необходимость задавать неудобные вопросы вслух так и останется за гранью реальности. – Единственный демон, которому я смотрел в глаза, – это ты! Никто другой не смог бы получить доступ к моим снам. Почему же я, чёрт возьми, вижу… такое – с тобой?.. Если это был ты, то… зачем?..       Осознание, что это были за сны, в авторстве которых Никей меня подозревает, заставило отнестись к происходящему внимательнее. Я поднял глаза, чтобы убедиться, насколько сильно сдали блокировки его памяти... и нарвался на открытый взгляд, полный решительных золотистых искр в бесконечно глубоком тёмном омуте.       Никей не был демоном, но этот взгляд как будто испепелял меня заживо, выжигая в душе одновременно и всю скверну, и последние тормоза. Демоном был я, но Никей продолжал это игнорировать. Он обвинял меня в злоупотреблении его доверием, но по-прежнему встречал мой дурной взгляд, не воздвигая между нами никаких препятствий. Если бы во мне сейчас заговорило «воспитание» Валкот-рима, я бы решил, что мой беспечный музыкант загоняет себя в ловушку намеренно.       Он пытался высматривать в болоте моих глаз какой-то злой умысел, по-прежнему не веря, что я всерьёз способен растравить его душу бесстыдными видениями и отравить сон. А после исчезнуть бесследно, оставив его разгребать эту кашу в голове в одиночку. Во всём должна быть какая-то логика, какое-то объяснение – и невыносимо сверкающие глаза жаждали услышать его от меня лично. Но подходящего случаю оправдания так и не нашлось. Сказать, будто я хотел заставить его опомниться, увидеть хотя бы во снах, насколько может быть опасен демон для столь доверчивой души? Но я больше не мог уговорить себя солгать ему. Признаться в том, что видения вовсе никакой не сон - и сломать его окончательно? Как будто я мог поступить подлее!       – Снова молчишь, - шепчет он уже в почти осязаемом отчаянии. - Так и продолжишь меня мучить? Неужели я даже слова твоего не стою? Даже если это ложь? Даже если отмазка пустая? Я не умею читать мысли, как демоньë, с которым ты переобщался в аду!       Я помнил о том, как после Ежиной ночи собирался с духом, чтобы признаться ему, но всё, что произошло потом, затмило эту решимость другими заботами. Необходимость удержать своё сердце рядом с Никеем как будто бы померкла, растворилась в новой безудержной жажде.Но сейчас он буквально не оставил мне выбора. Спина упиралась в обивку дивана, сообщая о том, что путь к отступлению надежно перекрыт. Тогда я осознал, что именно этой точки опоры мне и не хватало для последнего шага – в распахнутую бездну его души...       Я подался вперёд и едва заметно коснулся его нижней губы кончиком языка. Почувствовал, как его словно разрядом тока прошило с головы до ног. Эта непроизвольная реакция заставила меня самого затрепетать. Не имело значения, желанием пробрало его или же неприятием – очутившись в своей стихии, я уже не сомневался в дальнейших ходах игры. Он хотел узнать, что значат его «сны», - я покажу ему всё, на что способен авилонский демон вживую. Даже если это станет причиной нашего окончательного разрыва.       Совсем ненадолго я мог бы заставить его отбросить в сторону все предрассудки Подлунного мира и стать моим, однако сейчас, в нашу последнюю встречу мне хотелось оставить за ним право действовать самому. Дать ему возможность оттолкнуть меня – как только он убедится во всех своих худших подозрениях. Ведь это именно я здесь загнан в угол, он же может просто уйти, предварительно залепив мне отрезвляющую пощёчину...       Но Никей так и не воспользовался возможностью остановить меня. Вместо этого он приник ко мне всем телом, словно только ждал шанса перестать бороться с собой. Обвил ладонью поясницу – тело послушно прильнуло к его руке, выгнулось от прикосновения. Из горла вырвался сдавленный торжествующий стон. Я мог сдержаться, но не захотел, зная, что звук моего голоса, – которого он ждал так долго, – непременно выломает в его защите последние барьеры.       Он впился в мои губы так глубоко, словно пытался добраться до самого дна души. Жадно, цепко, так жарко, что остатки сознания плавились под этим напором. Все прежние поцелуи Никея, доставшиеся мне не по праву, теперь казались лишь тенью того, как горячо он умел любить по собственной воле.       Никея вело так, что искры в его взгляде давно сменились мутной пеленой глубокого тягучего желания. Таким я хотел его еще сильнее. Он думал, что слова смогут передать всю мою тягу к нему? Напрасно. Авилон не верит словам, не подкрепленным контрактом, поэтому есть масса более надежных способов выразить страсть.       Мне даже не было нужды касаться его руками. Невзначай скользнул подбородком по нежной коже шеи, почувствовал нетерпеливую дрожь в ответ. Обвил ногами его бедра, стиснул крепко, словно змей свою добычу. Судорожный выдох в плечо воспринял как награду.       Маскировка скрывала синяки до тех пор, пока я оставался в сознании. Помня о ней, я не мог всецело отдаться поглощавшей меня страсти. Боль во всем теле помогала справляться с контролем, но она же и заставляла глушить стоны, закусывая губы до крови.       Но Никей хотел слышать мой голос, дабы убедиться в том, что перед ним не призрак его воспалённого воображения, а настоящий Сиун – или хотя бы тот Сиун, которого он считал настоящим.       – Хватит, – шептал он, нежно раскрывая мои губы подушечками пальцев. – Не молчи больше. Я этого не выдержу.Стертые о струны подушечки были жёсткими на ощупь, но я послушно попробовал их на вкус кончиком языка. Поплыл сам, но всё равно не спускал с Никея глаз.       Решив отыграться, он сомкнул объятия и опрокинул меня на диван навзничь. В глазах буквально почернело от боли. Я сдержал крик, ценой возможности сделать следующий вдох. Но за выражением лица уже не уследил. Никей застыл, уловив едва заметную рябь неудовольствия на глади безмятежного озера.       – Что не так? – склонился надо мной, снова постепенно обретая осознанность во взгляде. – Скажи мне...       Его жёсткие подушечки пальцев всё ещё гладили мою спину, но только теперь до музыканта начало доходить, насколько она похожа на его любимый инструмент. Длинные струны рубцов не заживали так скоро, как хотелось бы. Да с чего бы, если на смену старым вскоре приходили всё новые и новые. Даже сейчас – когда я, по мнению Никея, должен быть официально свободным, – спина хранила память о ранах самой разной степени свежести, включая неприлично вчерашние ссадины.       Карий взгляд Никея чернел по мере осознания.       – Я... его убью, - просипел он, наконец.       – Даже не думай об этом, - подал голос я.       – Но... Сиун! – Расширенные глаза Никея, больше не отражали намерения идти за мной до конца туда, где я смог бы заставить его забыть обо всех тревогах. – Только не говори, что ты ушёл от меня из-за него!..       – Так говорить не надо теперь? – не преминул прицепиться к словам, потому что сказать на это мне, и в самом деле, было нечего.       – Это уму непостижимо... – Никей буквально схватился за голову. Той самой рукой, которой только что обнимал меня. Мне отчаянно хотелось вернуть всё назад. До того, как ему приспичило углубляться в тему, непостижимую для ума. – Ему настолько плевать на всё, даже на решение Герцога?! Он что, не собирается задерживаться на Седьмом Круге, что ли? В Белый Альянс решил удрать, к Змею своему ненаглядному? Так и есть, по ходу, раз творит настолько откровенную дичь, не задумываясь о последствиях!       Последствия Талом Верделет как раз продумал на несколько шагов вперёд, поэтому у него на руках и оказался вполне официальный контракт с моей собственной подписью. Он абсолютно ничем не рисковал и действовал исключительно в рамках закона Седьмого. Вот только объяснять это Никею я бы предпочёл в иной ситуации. В идеале – никогда в жизни.       – Я его закопаю, – продолжал бушевать Никей. – И так по грани ходил, но теперь всё, доигрался. Врану придётся поискать себе нового советника!       – Успокойся, прошу. Я хочу тебя живым видеть, понимаешь?       – Он ничего мне не сделает, - отмахнулся Никей запальчиво.       – Разумеется. Потому что отыгрываться будет на мне.       Вот тут моему горячему нарану пришлось захлопнуть челюсть. Со стуком зубов друг о друга.       – Выходит, мы... – выдал он, спустя несколько мгновений, – снова вернулись к прошлому?..       – Не мы.       Только я один. В качестве наказания за непроходимую глупость. Так что это только моя ответственность вернуть всё к исходной точке, когда я по-настоящему смогу назвать себя свободным человеком. Втягивать в это Никея снова я не имел ни малейшего намерения. Однако сегодня допустил серьезный промах, усугубив вражду между ним и господином Верделетом. Интересно, довольно ли моему тирану будет свидетельства его шпионов о том, где я провел эту ночь? Почует ли он следы прикосновений Никея на моей коже, как опознал сквозь маскировку след от удара Лоры? При следующем визите в особняк демона мне придётся нелегко. Однако я должен выдержать и это, если рассчитываю когда-либо сбросить его со своей спины.       – Почему ты не остановил меня? – Теперь Никею требовалось выплеснуть куда-нибудь своё раздражение. -  Если ранен – куда тебя понесло, а? Собирался помирать от боли и притворяться, будто тебе хорошо со мной?       – Я не притворялся.       – Расскажи мне теперь! Губы в лохмотья изгрыз, но звука не проронил! Откуда мне знать, что ты не мечтал про себя, чтобы всё поскорее закончилось!       – Никей, я не насколько ранен! Уж как-нибудь смогу пережить объятия того, кого люблю!       Никей на миг потерял дар речи, а я сообразил, что в конечном итоге, всё же, сболтнул лишнего.       – Ты... это серьёзно вообще? – выдал он ошарашено.       Ну вот и треснула моя броня молчания. Не к добру, чего уж тут ждать. Я целиком и полностью отдавал себе отчёт в том, Никей, распаленный своими неясными и запретными видениями, расстроенный и растерянный, не устоит перед моей атакой. И он согласился разделить со мной постель, но желать большего было бы слишком самонадеянной дерзостью. Я молчал, потому что говорить ему о своих чувствах было нечестно и неправильно. А если он, поддавшись моменту, поддержал бы это безумие, то что? Оказался бы втянут в противоестественную связь с демоном, не заслуживающим совершенно никакого доверия?       Отныне я не собирался посягать на его воспоминания, хотя и понимал, что без этого после всего, что сегодня могло произойти, мне предстояла только одна дорога - прочь из его дома на веки вечные. Мой прокол и новый виток его непрошенного чувства вины передо мной всë испортили.       – Ты сейчас сказал... – Никей с трудом подбирал слова. – Сказал, что... готов терпеть боль только из-за того, что мне вдруг показалось неплохой идеей завалить тебя на лопатки?.. Ты в своем уме?       – Я не буду против, если ты попытаешься снова.       – Ты больной! На всю голову! И раненый, к тому же. За кого ты меня принимаешь, за своего садиста, которому в кайф смотреть на твои мучения?       Я дико устал с ним спорить. Упёрся босой ступнёй ему в грудь, заглянул в глаза искоса.       – Ну, пока я не могу предложить тебе большего.       – А я – могу! - воскликнул он. - Я заставлю тебя поверить, что ты можешь дать мне гораздо больше, чем своё изломанное тело!       – За этим телом нет ничего, что стоило бы твоих усилий. Сплошные проблемы.       Я еще даже не состоялся как человек. Стою у края пропасти на пути к своей свободе. Либо сорвусь, либо так и останусь на краю. Достигнуть цели – один шанс из ста. Сорвусь – стану причиной его тоски. Останусь – стану таким, что лучше бы сорвался.       – Ты меня сейчас проблемами напугать решил? После того, сколько я уже дерьма хлебнул, пытаясь разобраться в своих чувствах к тебе?       – Сейчас ещё не поздно отступить. Ты сбит с толку, но на самом деле всё намного проще: я не смог совладать с собой – и это только моя вина. Ты не обязан отвечать мне, я этого не жду. Однако я всё ещё люблю тебя, и сил бороться с собой у меня уже попросту нет. Поэтому и стараюсь сбежать. Тебе нет нужды тянуться за таким ничтожеством, как я.       – Не решай за меня, ладно? Ты вечно так, в одну голову решения принимаешь, а другим знай со стороны смотри! С любовью такой подход не прокатит.       – Любовью? – усмехнулся я. - Ты сам не знаешь, чего добиваешься. Я тебе не нужен. Ты просто хочешь цепляться за меня, чтобы спастись от одиночества, в Подлунном мире вовсе не это называют словом «любовь».       – А и что с того? Ты один оставался со мной, когда всем остальным было плевать! Думаешь, я дитё малое, не могу сам определить, нужен ты мне или нет? Сдаётся мне, что, всё-таки, да, раз уж без тебя мне здесь было настолько паршиво!       В его голосе прямо-таки звенела убеждённость в собственной правоте. Она невыразимо грела душу, однако будила и злость: почему он в упор не хочет видеть реальность Подлунного мира, в котором живёт? Почему старается делать вид, что происходящее между нами – нормально?       Его первая и единственная любовь – Алесса – считала его братом, и поэтому Никей никогда не решался заговаривать с ней о своих чувствах. Но побратимство – это исключительно миртанская условность, которая не всем в Чертограде ясна так же, как Никею, и со стороны не так уж много причин делало его с Алессой союз запретным. Так и моя любовь к нему: в Шестом Аду она, в принципе, ни у кого не вызвала бы вопросов, здесь же была слишком очевидно противоестественна. С чего же он вдруг решил, будто отношения со мной спасут его от этого проклятия «запретной любви»?       Он совершенно точно не понимал, что творил, а я, обязанный удержать его от глупостей, только и делал, что подливал масла в огонь. Я собирался сказать, что не хочу, чтобы он ломал свою жизнь об меня из одной лишь благодарности, но смолчал, потому что пообещал говорить ему лишь правду. Даже если это просто благодарность, моей слабовольной стороне невыносимо хотелось его любви. Только лишь мера ответственности за подобное решение заставляла меня сопротивляться, хотя я заранее знал, что этот путь не будет лёгким ни для кого из нас.