Have trouble sleeping at night

Гэвин отключился, когда начало светать, всего лишь закрыл глаза на секунду, а в следующую Андерсон его уже бесцеремонно расталкивал. Было светло, голова у Гэвина болела. Ебнутый поправлял толстовку, ковырял ногтями заусеницы и, как Гэвину показалось, демонстративно не трогал повязку на руке. Повязка, на Гэвинов вкус была кричаще неподозрительная. — Есть город, — сказал Андерсон, как будто в пространство, потом хмыкнул: — Иерихон. Гэвину это название ничего не говорило, и он не понял, какие у Андерсона с ним проблемы. — Меня там не ждут, но там можно будет… — он почесал висок, — узнать о Светлячках. Это не так далеко — если бы у нас было какое-нибудь средство передвижения, было бы неплохо, но и дойти туда можно вполне. Так что. Иерихон. Андерсон собрался, они затушили костёр. Гэвин был — чашка, переполнения до краев, он сидел, смотрел, как эти двое делают вид, что ничего не случилось и думал, что врастет ногами в землю. Андерсон посмотрел на него мельком, сказал: — Сидячие забастовки в штате запрещены, — и криво улыбнулся. Это что, должно было сойти за юмор? Андерсон закинул на плечо рюкзак. — Собирайся, чего сидишь. Гэвин устал, у него болела голова и он очень злился. Он сказал: — Я не пойду, — и понадеялся, что получилось достаточно убедительно. Достаточно, чтобы Андерсон воспринял его всерьёз. Андерсон остановился и посмотрел на него — лямка рюкзака передавила воротник его рубашки, он её поправил, а потом фыркнул, почти рассмеялся. — С последовательностью у тебя не очень, парень. Ты б уже решил, чего тебе нужно, ты же хотел к… — Его укусили! — крикнул Гэвин, его потряхивало. Андерсон замолчал. — Его укусили! Алло! Работа кончилась! Все! Близко, далеко этот Ерехон — мы не дойдем. Андерсон смотрел прямо: — Это не то, о чем надо беспокоиться. Но Гэвину трудно было остановиться, в груди давило, и он хотел избавиться от этого вот, хотел выплеснуть это и покончить с этим. — Да? Что, в этом Ерехоне ему дадут таблеточек и он такой: не, не буду гриб в голове растить? Как интересно! — Прекрати орать, — сказал Андерсон без выражения. — Я не заражусь, — спокойно сказали у Гэвина из-за спины, — лейтенант прав, об этом не стоит беспокоиться. Гэвин обернулся к Ебнутому первым. Ебнутый смотрел прямо и серьёзно, и стоял ровно, как кол проглотил. У Гэвина внутри что-то сжалось, но он и не вздумал подать виду. — Самовнушение — это конечно заебись, но от грибка не спасает. — Я физически не могу заразиться. — Нахйди, — сказал Гэвин, он злился и не мог с собой ничего поделать, — таким не шутят, блядь. — Эй, следи за языком! — это Андерсон, Гэвин уже и забыл, что он все ещё здесь. — У меня иммунитет. — Чем докажешь, иммунитетный ты наш? — Так, хватит этой хуйни, — зарычал Андерсон, — ты либо идёшь с нами, либо топаешь обратно, либо вообще остаешься тут. Мне плевать. Ты, — он ткнул пальцем в Ебнутого, — молчи, хватит тут… — У меня есть старые шрамы. — О господи! Что именно в слове «молчи» тебе непонятно? Ебнутый приподнял голову: — Извините, лейтенант, я хотел внести ясность, — а потом снова посмотрел на Гэвина из-под грязных, лезущих в глаза волос, — у меня есть шрамы. Лейтенант отказался на них смотреть, но если тебя это успокоит… Он положил ладонь на горло толстовки, бесстрастным, приглашающим жестом, не разрывая зрительного контакта. Определяйся, мол, снимать мне её или нет. Гэвин до этого никогда не слышал, чтобы Ебнутый так много говорил. Это несколько нервировало. Это довольно сильно нервировало, если честно. Он говорил, как учителя, он говорил, как человек, который все на свете знает и которому на все на свете наплевать. А теперь еще и смотрел ему прямо в глаза и не отводил взгляд. — Никого ничто не успокоит, — Андерсон хлопнул его по плечу, — давай, топай. «Лейтенант отказался на них смотреть» — так пока его не было, подумал Гэвин, пока он ходил за стволами, они все-таки говорили. Что Андерсон ему сказал, и как в этом разговоре участвовал его револьвер? Ебнутый слегка наклонил голову, и в этом жесте было столько насмешки, что у Гэвина потеплели щеки. Гэвин тихо буркнул: — И ты не шутишь — так, что ли? Ебнутый как-то так изломал брови, как будто в мучительной попытке понять — а цифры у него при этом в мозгу как будто и близко не сходились: — Ну я же предложил показать. Это все было ебануто. — Тебе-то какое дело, останусь я или уйду? — резко спросил Гэвин и мысленно продолжил: Ты меня даже не помнишь — и это только к лучшему. Ебнутый пожал плечами: — Никакого. Я хочу победить в споре. Гэвин смотрел на него секунду, а потом громко фыркнул. Судя по всему, тема была исчерпана.

***

Проблема была в том, что никто не рассчитывал на долгий переход и к долгому переходу не готовился. Ты не можешь просто из ебаного ничего построить себе маршрут к городу, в котором ты когда-то был и где тебя не ждут, но примут — теоретически. А вместе с тобой теоретически примут еще двух школьников. Ебнутый снова молчал. Они шли друг за другом, и Гэвин думал, глядя в чужую спину: так вот зачем им Ебнутый. Так вот зачем Светлякам он сдался. — Эй, а стволы как же? — спросил он у Андерсона, собравшегося и готового выступать, ещё там, пока они не ушли. — Ты их на себе понесешь? — Ну мы хоть возьмем по одному? — он быстро глянул на Ебнутого, цепляясь взглядом, как ладонями, за его лицо, в надежде получить поддержку — наплевать, что Ебнутый о нем думает, всем хочется иметь возможность отстреляться, если понадобится. Ебнутый на его взгляд никак не отреагировал. Точно, у него есть нож. Надеется, что сможет всех сделать своим ножом, даже бегунов, ну-ну. Ему конечно все равно, но не ко всему же у него иммунитет. Интересно, он может умереть от гангрены? Или от туберкулеза? От пули в лоб, например? — Мы идём. Пушки остаются тут. Конец разговора. — Но… — Я не стану с тобой спорить! Вот это сейчас было близко к материнскому «не спорь со мной», и Гэвин оскалился, но замолчал.

***

На пятом дне ходьбы от сторожки с мертвым Светляком Гэвин потерял дням счёт. Сколько раз они просыпались в брошенных домах? Сколько раз разжигали костёр, сколько раз спали без еды и без света — на часах сначала Андерсон, потом он, потом Кон… Ебнутый. Иногда Гэвину казалось, что так будет всегда. Что они всегда будут идти. Потом останавливаться на ночлег, снова идти, налетать на щелкунов, враждебно настроенных людей (одна такая стычка стоила Гэвину сломанного носа), и идти дальше. Прошло едва ли две недели, а ему уже начинало казаться, что за стенами Детройта он жил всегда.

***

Стены Иерихона были серыми и очень высокими, и когда перед ними тремя открыли ворота, Гэвин почувствовал себя так, как будто впервые доехал на «школьном» в радушные школьные объятия, и это сходство Гэвину совершенно не понравилось. На них смотрели. Кто-то сразу же отводил глаза, кто-то смотрел прямо. Компания парней и девушек пялилась одинаково сильно, но все с разными выражениями на лицах. Гэвин в ответ морщился и глядел исподлобья — никто не любит быть на месте новичка, по крайней мере, Гэвин от такой перспективы точно не был в восторге. Он скосил глаза: Коннор оглядывался по сторонам без стеснения, заинтересованно даже. Гэвин впервые увидел, что он так может, наверное, когда они однажды забрели в «торговые кварталы» по дороге сюда. Андерсона по этому поводу шатало между ворчанием и какой-то гортанной сентиментальностью, за которой Гэвину немного больно было наблюдать. Андерсон был весь такой: «Молча проходим эту территорию и не делаем лишних движений», а через две минуты уже начинал заливать: «А вот тут был «Хот Топик», видите? Даже вывеска, считай, сохранилась, чёрт» — и тут же замолкал и из человека почти радостного становился замкнутым, и молчал потом долго. Если в этих «супермагазинах» что-то когда-то и продавали, то Гэвину трудно было это представить. Место было хмурое, на Гэвинов взгляд, а благодаря голым манекенам и жизнерадостным надписям на плакатах ещё более стремное, чем заброшенные дома в его родной карантинной зоне. Но вот Коннору, судя по его, ну, всему, это место нравилось. Не так, как Андерсону, который радовался своим воспоминаниям, а потом расстраивался из-за них же. Коннор бродил туда-сюда и с почти нормальным, человеческим любопытством оглядывался по сторонам. Рылся, как приблудившийся к городским мусорным бакам енот, вытаскивая на поверхность всякую условно ценную хрень — журналы, игрушки, монеты, что-то на первый взгляд неидентифицируемое. И на второй. И на третий. Гэвин иногда поглядывал на раскопки с интересом, и почти с завистью — на очередную странную вещь, которую Коннор грязными пальцами отковыривал из-под завалов, но в целом Гэвин его восторга не разделял. Тоже мне повод для радости, грязный подвал, протянувшийся вверх и вдоль. Повсюду — гнилые лестницы, гнилые балки, битое стекло в траве и под ногами. К тому же Гэвин оступился на ступеньках и чуть не расстался с передними зубами, так удачно приложился о перила. Он периодически раздавал Коннору команды, в частности, искать журналы с голыми бабами, потому что конечно же Гэвина интересовали голые бабы, разумеется, но Коннор его игнорировал. Это было большое здание, и теоретически здесь можно было чем-то разжиться, но отсюда явно уже по нескольку раз вынесли все мало-мальски ценное. Впрочем, чего им было привередничать? Только интересно, то, что местная гниль никому больше не была нужна, делало ли их меньшими мародерами? Предполагалось, что Гэвин тоже должен был что-нибудь искать, но ему отлично сиделось после несчастного случая с зубами. Так что пока Андерсон бродил, в поисках вещей, которые могли им пригодиться, а Гэвин сидел — Коннор просто пялился по сторонам, зачарованно. И вот сейчас, в Иерихоне у него снова было это лицо, почти восхищенное. Хотя с чего бы — ну двор, ну дамба, Ну люди. Любопытные глаза условных одногодок следили за ними пристально, и Гэвин за пару быстрых взглядов сам попытался их рассмотреть. Иерихонские были какие-то слишком чистые, слишком спокойные, что ли. Не школьные. Не казалось, что они перебирают в голове варианты, как бы тебя наебать. Гэвин рядом с ними особенно остро почувствовал себя вонючим и грязным, и разозлился — вот бы сейчас стыдиться своего запаха и своей грязи после долгого, тяжелого перехода. Когда они, такие чистые, небось, за стенами вообще не бывают. А ещё моются и едят каждый день, три раза в день. Небось знают здесь друг друга с пеленок и в итоге переженятся. Почему-то эта мысль его тоже очень злила. — Че пялишься? — громко сказал он почему-то конкретно в лицо высокому мулату. Может, потому что у того было какое-то очень спокойное лицо, а глаза — очень светлые, и смотрели они невозмутимо. Они замерли друг напротив друга на пару секунд, и Гэвин отмер только тогда, когда Андерсон окликнул его через весь дворик. И то, Гэвин отошёл, до последнего не разрывая с мулатом зрительного контакта, так что несколько раз чуть не подмел носом пол.

***

Их не собирались выгонять сразу же. И с явной неохотой, если судить по лицам взрослых, их готовы были и принять, и разместить. Гэвин никогда не был особенным поклонником мытья, но сейчас перспектива вымыться и поспать в настоящей постели, может, даже на настоящем белье, была заманчивой до слез. Кинь ему иерихонцы голый матрац во дворе — он уже был бы рад, хоть и попытался бы не подать виду. В здании с сырыми коридорами были душевые, и Гэвин бы никогда и никому не признался, особенно парням из школы, которых он никогда не хотел больше встретить, но душ оказался воплощением счастья. Гэвин шел туда с кривой рожей и головой, полной мыслей о мулате, явно важном старике на коляске, который встретил их с нечитаемым лицом, и Андерсоне, которому стоило позвать и Гэвин почему-то откликнулся, — но чуть не умер от радости, когда удачно выкрутил беловатые вентили, и вода из лапки душа полилась идеальная. Ничего больше не было — было только счастье стоять на холодном поддоне под струями воды, смывать с себя пот и грязь последних недель, намыливать несчастную голову, в которой только чудом не успело ничего завестись — и ни о чем не думать. Одежда, которую ему выдали, ничем особенно не выделялась — заношенная, но чистая, даже наощупь: штаны, рубашка — и толстовка, видимо, чтобы не замёрз без куртки. Гэвину даже стало интересно, у кого конкретно все это отобрали, чтобы отдать ему. У того мулата со светлыми глазами? у черных тройняшек? у того бледного, тощего? кажется, это все, кого он успел рассмотреть. Может, у девицы в шапке? Не важно, он в любом случае по этому поводу испытывал мстительную радость и только понадеялся, что его собственные шмотки действительно взяли, чтобы постирать, а не чтобы под шумок швырнуть в печь и не заморачиваться. Он любил свою куртку. Или, может, у них есть запас никому не нужной чистой одежды для каждого случайно приблудившегося? Гэвин вывалился из душа, размягший и счастливый, в тонком и шершавом, как наждачка, полотенце, и осекся. Коннор в местной раздевалке стоял и тянул к горлу собачку черно-белой олимпийки, полностью одетый и белый, как будто отмытый до скрипа. И когда только успел? Мокрые волосы у Коннора ещё сильней завились и теперь липли ко лбу, а Гэвин до вида этих колечек как-то и не задумывался, что кому-то из них может понадобиться расческа — ему самому хватило протереть волосы полотенцем и пригладить пятерней. Хотя вон у Андерсона же тоже патлы. Коннор молча встретился с ним взглядом, который при некотором воображении можно было назвать вопросительным — на чистом лице у него теперь чётче проступили родинки, и Гэвин даже оттуда, где стоял, мог бы их пересчитать: одна на веке, две на лбу, четыре на щеке — ещё одна была в ухе, но с такого ракурса было на разглядеть. Гэвин просто знал, что она есть, и Гэвину нужно было со всем этим как-то дальше жить. Он с усилием оторвал взгляд от коннорова лица, негромко спросил: «чего пялишься?» — и отвернулся, не дожидаясь ответа. Коннор жизнерадостно сказал «ничего» ему в спину, судя по звукам — собрал вещи и закрыл за собой дверь. Гэвин вздохнул с облегчением. Рубашка была ему тесновата, а вот штаны пришлось подворачивать, но жить можно было. Тем более, что толстовка действительно оказалась тёплой. Ужинали они вместе с местными, в большом помещении, похожем на амбар. Столы — в три ряда, у столов — лавки. На них сначала продолжали поглядывать, но, судя по всему, быстро привыкли и почти перестали замечать. Гэвину это все еще напоминало школу — более свободную, без решеток на окнах, более цивильную, но все-таки типичную детройтскую школу со стенами выше человеческого роста и автоматчиками, расставленными по периметру. Даже амбар вполне тянул на их школьную столовую — если, опять же, вычесть решётки. Они втроём сидели за одним столом и молча ели. Ужин был вполне съедобным. В школе так не кормили. Интересно, как здесь было бы жить? Все что угодно лучше школы, особенно, если там так кормят. На ночь их увела за собой девица в жилые помещения. По крайней мере, Гэвин посчитал их жилыми, ни с кем пересечься ему за вечер там не пришлось. — Да-да, — сказал Андерсон, после того, как она вызвалась их устроить на ночлег, а Коннор в ответ посмотрел на него недоуменно, — идите. Она стала у двери, ожидая, пока они с Коннором зайдут внутрь. Кажется это была наспех расчищенная подсобка, под потолком светила голая лампочка, но в стене было окно, а на полу лежало два матраца, и на обоих — по одеялу. Гэвин подцепил пальцами край — под одеялом обнаружилась чистая простыня. Это уже было больше, чем им вообще стоило ожидать. — Если что-то понадобится, я буду в конце коридора. Стучите. Она ещё раз посмотрела на них, потом задержала взгляд на Конноре, сказала: «Подождите» — и вышла. Гэвин попытался было по виду Коннора понять, что ей было не так, и не смог. Он был отмытым и черно-белым, но в остальном — таким же, как и всегда, пальцы у него дергались, а волосы так и высохли, нечесанные. Она вернулась через пару минут, придерживая еще один тюк с одеялом у бедра. Развернула его, положила сверху на матрац, сказала: — Ещё одно. На всякий случай, сейчас ночи холодные. Отбой в одиннадцать, стучите, если что. Она прикрыла за собой дверь, а они так и остались стоять. Ну что же, здесь, судя по всему, вполне можно было жить. Теоретически.

***

С иерехонскими он таки поскандалил. Они сцепились во внутреннем дворике — слово за слово, в ход пошли кулаки. Гэвин устал от того, как все было сложно, ему хотелось упростить мир, свести его к боли и перебрасыванию оскорблениями. В драке ему зацепили нос, и Гэвин на секунду ослеп, а потом двинул бледному по раскрытому плечу. Их разняли. У красивого мулата на щеке разбухал некрасивый синяк, а Гэвин мстительно вытирал кровавую юшку рукавом толстовки, которая явно принадлежала кому-то из присутствующих, и крысился исподлобья. Ему было больно и радостно. Он чувствовал себя живым. Он видел, как через двор к ним спешат взрослые и не предпринял ничего, чтобы слинять. На мулата посмотрели осуждающие и он опустил голову, а Андерсон на Гэвина прикрикнул, и если бы Гэвин мог прижать уши к голове, он бы прижал, но на этом все кончилось. Что у них за дисциплина здесь такая, если они спускают драки? Андерсон казался настолько не настроенным ни на что, что Гэвину даже хотелось у него издевательски поинтересоваться, что, мол, ты не зол, просто разочарован? Он даже почти рассердился достаточно, чтобы произнести это вслух, когда Андерсон сказал устало: — Не лучшее время ты выбрал, парень. Гэвин в ответ буркнул, что ничего не выбирал, и тогда Андерсон посмотрел на него с сомнением. Спросил: — Ты видел Коннора? — Я его сторожить не нанимался. Не маленький, найдётся. Андерсон хмыкнул. Да хоть бы и был маленький — через эти стены не переберешься, разве что найти какой удачный подкоп — или перецепиться о камень и сломать шею, вариантов море, выбирай любой. Гэвин не видел Коннора с утра, и ему так было лучше. И легче. Это было неплохое место, пусть бы Коннор в нем потерялся. — Коннор, — крикнул Андерсон. — Коннор, — не задумавшись за ним повторил Гэвин и осекся только на втором слоге. Коннор нашёлся у собачьих вольеров. В Иерихоне разводили собак, кто бы мог подумать. — Пошли, — сказал Андерсон. Коннор кивнул, с явной неохотой оторвался от наблюдения за псами и потянулся за Андерсоном следом. Над этим всем висела такая огромная табличка с надписью «ГРЯДЕТ НЕПРИЯТНЫЙ СЕРЬЕЗНЫЙ РАЗГОВОР», что Гэвину больно было смотреть. Они вошли в комнату, Андерсон, помешкав, прикрыл дверь, потом присел на застеленную койку. Сказал: — Я поговорил с Карлом, и он согласился помочь… Две пары глаз — Гэвин быстро проверил, Коннор тоже смотрел сосредоточено — наблюдали за ним. И помогать ему с его заминками, судя по всему, ни один из них не собирался. — У Иерихона есть возможности, и Карл мне должен… Не то чтобы теперь это имело значение, но когда-то… не важно, он согласился помочь. Его люди помогут довести тебя, — он посмотрел на Коннора, — до Светлячков, с ними тебе в любом случае будет безопаснее. — А ты, — он посмотрел на Гэвина, — можешь пойти с ними, или остаться здесь. Вон оно как. У Гэвина зашумело в ушах. Это место больше не казалось ему даже немного привлекательным. — Пфф, я так и думал, — сказал он, сложив руки на груди, всем своим видом выражая безразличие — пфф. Он так не думал. Он как дурак почему-то посчитал, что у Андерсона не было причин его обманывать и теперь не знал, как лучше от всего этого спрятаться — кричать? Возмущаться? Игнорировать? Да и собственно, в чем дело-то? Он не хотел, чтобы его бросали? Всем наплевать, давно стоило привыкнуть. Андерсон был взрослым, взрослые лгали ради своей выгоды — проще некуда. А Гэвин попался и теперь горел со стыда — его обманули. Смогли обмануть. Он позволил себя обмануть. Он сам себя обманул, а потом реальность с его представлениями о ней не сошлись. Все просто. Но у них был договор — и в договоре ничего не было про то, что Андерсон при желании может скинуть его, Гэвина, со своих плеч на чужие плечи. Ты веришь, а потом на три года оказываешься заперт за высоким забором, где всем на тебя наплевать. И ты, казалось бы, должен быть готов, а потом ты снова позволяешь… У Гэвина горели уши и горело лицо. Он даже не сразу осознал момент, когда Коннор заговорил, но когда осознал, развернулся к нему всем телом. Потому что что-то было не так — Коннор только что говорил спокойно и взвешено, но через несколько секунд он уже срывался на крик. Гэвин всегда считал, что его сиплому голосу не хватало звонкости — сейчас ему казалось, что кричать пытается человек, которому наступили на горло. Он до этого никогда не слышал, как Коннор повышает голос, а еще он никогда не видел, чтобы Коннор так бесконтрольно дергал рукой, перещелкивая пальцами нервный быстрый ритм. Гэвин наконец оторвал от него завороженный взгляд и повернул голову: Андерсон выглядел, как старая псина, которую хорошенько пнули. Странно, — подумал Гэвин отстраненно, — это ведь он избавлялся от них, как от ненужных щенков. Коннор Андерсону нравился, чтобы этого не заметить, нужно было быть слепоглухонемым, а Гэвин слепоглухонемым не был. Все эти одобрительные взгляды, все эти отеческие похлопывания по плечу, вся эта суровая стойкость «нет, нельзя, я так сказал», которая разбивалась об один долгий жалобный взгляд, после которого Андерсон с ворчанием капитулировал. Это были отношения, которых Гэвин сам хотел и не хотел одновременно. Его отец бросил мать, мать бросила его, а теперь он смотрел, как Андерсон бросает их обоих и… Андерсон начал кричать в ответ. Это был парад классических «не перебивай меня!», «мне лучше знать» и «так всем будет лучше!», с не менее классическими «это ты меня перебиваешь», «с какой стати» и «кому? кому будет?». Гэвин пытался иронизировать, хотя больше всего ему сейчас хотелось забиться в угол и дать себе время смириться. И только надоедливый голосок в голове не прекращал зудеть: а чего он, собственно ожидал? Никаких обещаний, что его возьмут к себе, ему никто и не давал. Так чего удивляться-то теперь? Они начали вспоминать, кто кого потерял. Конечно, это же было лучшим местом и временем, чтобы меряться своими покойниками. Гэвин снова вспомнил мать и почему-то кошку, которую он подкармливал, когда они жили в городе, а их район ещё не перекрыли и не «эвакуировали». Кошек ели массово, животные же не могли заразиться, но эта счастливица как-то выжила, и Гэвин таскал ей все, что только мог отдать. Чёрт знает, что с ней стало потом, когда они съехали. Он хотел её забрать, но времени у них с матерью не было. А ещё он почему-то вспомнил, как Андерсон вправлял ему нос. Это была вторая неделя пути, и они пересеклись с враждебной группой. Прошли бы тихо, но часовой их засек. Хотел ли убить его этот мужик, Гэвин наверняка сказать бы не мог, но по лицу ему зарядили и зацепили нос. Им троим удалось отбиться — Гэвин видел кровавый рот Коннора второй раз в жизни — этот еблан кусался, наплевав на целость зубов или боль, а потом ходил, с безразличным выражением на окровавленной морде. Только что сковыривал с кожи подсохшую кровавую корочку, пока Андерсон не заставлял его умыться. Когда смогли отдышаться, отошли подальше — и остановились в брошенном доме. Это был обычный пригородный дом, там пахло сыростью, но вещей было навалом — бесполезных, в основном. Даже «детская» была, а в ней — гнилые игрушки и фотографии, пластиковые фигурки, комиксы — целая гора больше никому не нужных вещей. Гэвин все пытался проверить, в каком состоянии нос, осторожно трогал его пальцами и каждый раз вздрагивал от боли. К его лицу как будто привязали мягкую воспаленную подушку. И теперь эта подушка чесалась. Коннор на его глазах перерыл прикроватную тумбочку у двухъярусной кровати, нашел что-то и попытался незаметно спрятать в рюкзак. Гэвин хотел его сдать, чтобы хотя бы узнать, что Коннор нашел и посчитал настолько ценным, чтобы взять с собой, но не стал. Решил выждать. Конечно же. Когда они проверили оба этажа и расчистили место, в котором предполагался костер, Андерсон его подозвал. Если в двух словах: вправлять нос — не прикольно. Когда Андерсон положил ладонь ему на затылок и ладонь на лицо, а потом вторую провернул, Гэвин заревел от боли, не в состоянии ни пристыдить себя, ни остановить хлынувшие из глаз слёзы. Но вместо того, чтобы посмеяться и назвать Гэвина пиздюком или соплей, Андерсон в какой-то момент сказал ему: «шшш». «Шшш, сынок, все нормально», как говорят детям. Как Гэвин взвился тогда. Отталкивал чужие руки, рискуя перецепиться и грохнуться, орал что-то про то, что он ему, слава богу не сын, вон, у тебя золотой мальчик, которого ты чуть в жопу не целуешь, и фиг знает еще что, когда Гэвин не видит, про то, как надо на все забить и сваливать, про укус, про щелкунов, про то, что Коннор за хуйня такая, если его укусили, а он не заразился, ни день, ни два, ни неделю спустя. Вот почему этот конченый такой ценный? — кричать было больно, потому что разбухшее лицо пульсировало и ныло, но Гэвина это только подхлестывало. Андерсон его выслушал, спокойно и выжидающе глядя из-под нависающих век, а когда Гэвин окончательно выдохся, спросил: — Нос болит? Гэвин хотел сказать в ответ какую-нибудь гадость, он даже начал выговаривать: «да какая нахуй разница?», но остановился на середине и выплюнул короткое:  — Болит! — Иди сюда, я посмотрю, может, придётся шить. Гэвин не двинулся. Андерсон повторил медленно: — Иди. Сюда. Гэвин постоял, ковыряя носом кроссовка траву, медленно подошёл, готовый чуть что драпануть, переоценивая свои силы, конечно, до последнего ожидая подвоха. Подвоха не было. Андерсон, не прикасаясь к его лицу, сказал: — Подбородок приподними. Гэвин послушался. — Если не зашить, будет шрам. — Все равно. Андерсон хмыкнул: — Это сейчас тебе все равно, — потом добавил: — футболку смени, натрет же. Футболка правда на груди пропиталась кровью, а теперь засохла. Гэвин буркнул: — Ладно. Шрам остался. Отек сошёл, но заживало тяжело, и сейчас, стоя в иерихонской комнате посреди разворачивающегося скандала, Гэвин потрогал кромку шрама пальцами. Можно было бы и правда остаться здесь. Койку ему уже нашли. Не было бы больше никаких Конноров, никаких Андерсонов, может, удалось бы найти общий язык с иерихонскими детьми, вряд ли, конечно, ну да и хрен с ними. Ему нашли бы занятие, может, пристроили в школу, если здесь были какие-то школы. Судя по цивильности местных, должны были быть. Чёрт, остаться здесь, может, было бы перспективнее, чем тащиться к Светлякам, где не ясно будут ли ему вообще рады. Гэвин пытался не нарушать обещания, которое он сам себе дал, и не умирать. Коннора бы с конвоем из местных отправили дальше, к Светлякам. У Гэвина было бы место, Андерсон вернулся бы к своей алкашке. Все было не ужасно. Да, как удобно было уметь себя убеждать. Их голоса, пока Гэвин выпал из реальности стали тише, мягче, а потом, когда он окончательно вынырнул из воспоминаний, он перехватил вопросительный взгляд Андерсона, сказал: — Мне все равно, делайте, что хотите, — и хлопнул дверью под аккомпанемент напряженного молчания. Коннор вышел за ним следом, но подходить не стал, и они разошлись во дворе. Гэвин взглядом выискивал иерихонских детей — но не мог рассмотреть ни одного знакомого лица, в которое так приятно было бы вцепиться. Возможно, остаться было неплохим вариантом, возможно, так было бы лучше для всех, но они не остались. Андерсон вышел во двор, и там же его подозвал безногий дед. Они разговаривали одновременно слишком громко, чтобы не обращать внимания, и слишком тихо, чтобы разобрать каждую реплику. Гэвин слишком привык к тому, что самое важное в его жизни у него удавалось только подслушать, так что и не стал отказывать себе в удовольствии. Половины все равно было не разобрать. То один, то другой повышали голос, и Гэвин особенно отчётливо слышал только отдельные фразы. — Слушай, ну кровь у него возьмут, я не знаю. — Ты говоришь «потенциальное спасение человечества», но это… — Я не знаю! Но ты слышал его?.. Потенциальное спасение человечества, повторил про себя Гэвин. Потенциальное спасение, блядь, кто его на руки выдал старому алкоголику, если хотел, чтобы его в нужное место доставили без проблем и приключений? Они стали вспоминать прошлое, дед рассказывал о сыновьях, это Гэвину было уже совершенно не интересно, так что он бросил стариков разговаривать, спорить и вспоминать прошлое и отошёл подальше. Спасение человечества сидело у бетонной стены, на поваленном стволе, который, судя по всему, служил здесь огромной лавкой, ковыряло кору и перебрасывало из ладони в ладонь монетку, пока рядом не было никого, кто мог ему это запретить. Потом почувствовало на себе взгляд и подняло голову. У потенциального спасения человечества были очень чёрные глаза.